Жанр: Триллер
Дорожные работы
...ю сияющую листву. И так там было всем
нам молодо, и так там было зелено... Голова моя пошла кругом от
остро-счастливых майских шумов и запахов, что неудивительно, почему из нее
совершенно вылетели угрозы местной полиции.
Дэби первая услышала звонок в дверь и тут же сорвалась с места.
- Это Эрик! Это точно он!
Полетела открывать как на крыльях.
Я, объятая вновь разбуженным страхом за нее, едва поспела. Так и
есть... Черным ангелом на фоне пламенеющего неба возник в дверном проеме
силуэт полицейского. Сердце куда-то выскочило из моей груди, да и правильно
сделало. Сейчас и надо стать бессердечной, а не то могу довести до истерики
и себя, и ее.
Полисмен, видно для затравки, выдал пару-тройку чрезвычайно вежливых
фраз, немного потоптался на месте и пошел себе не спеша вниз к машине. За
ним, с целью попросить дядю-полицейского дать порулить его машину,
вприпрыжку понесся Сережка. Я отправила Игоря собирать в дорогу Дэбины вещи,
а сама взяла словно оледеневшую подругу за смуглые рученьки и предложила
присесть на дорожку по русскому обычаю. Она села, но так и осталась покорно
безучастной и лишь еле слышно прошептала:
- Как же это не он? Так и не увиделась. Жизнь кончается...
- Да глупости это, Дэби. Время течет быстро. Эрик после экзаменов и
практики приедет к тебе, а потом вы вместе вернетесь. В конце концов тебя
ведь в Штаты высылают, в родную Флориду, а не в Гватемалу какую-нибудь и не
в Сибирь. И жизнь вовсе не кончается. Она только начинается и для тебя, и
для Эрика, и для вашего бэби. Вы будете еще очень, очень счастливы. Я это
знаю точно!
Игорь понес вниз спортивную Дэбину сумку. В обнимку я повела ее саму.
Завращалась синяя сигнальная лампа наверху автомобиля, и оглушительно завыла
сирена, включенная довольным Сережкой. Привлеченные шумом соседи так и
повысовывали из окон любопытные головы, так и позамирали статуями в своих
садах. Да черт с ними!
Дойдя до машины, подруга повернула ко мне как-то разом подпухшее лицо,
но держалась она молодцом.
- Спасибо тебе, Наташа, за все! Как-нибудь обойдемся, ты права. Мы
обязательно еще с тобой увидимся. Обязательно.
Полицейский сел за руль, а Серега нехотя покинул машину. Опираясь на
меня, Дэби медленно отворила дверцу. А оттуда... как чертик из старинной
табакерки, высунулась голова кудрявого Роджера.
- О-о, Дэби. Здравствуй, дорогая. Как, тебя тоже депортируют? Какая
приятная неожиданность!
Клянусь, удержаться не было никакой возможности, и я истерично
расхохоталась. Дэби удивленно посмотрела на меня и... последовала моему
примеру. Смеющейся ее и повезли в аэропорт.
С Игорем и детьми мы долго смотрели им вслед. Хотя машина и скрылась из
виду, Маша и Сережа все еще продолжали махать ей вслед маленькими своими
ладошками.
Внезапно из-за скалы, совсем как на автородео, резко развернулся
оранжевый микроавтобус, и из него выпрыгнул такой же оранжевый Эрик. Уже все
вместе мы отчаянно замахали ему в сторону большой дороги, куда единственная
в Рисоре полицейская машина унесла его возлюбленную.
Широким красивым прыжком Эрик залетел обратно в автобус и бросился в
погоню. Отчего-то я была совершенно уверена, что он ее догонит. Тут сердце
мое оттаяло и сильным толчком дало о себе знать. А все-таки жила, живет и
вечно жить будет на этом свете настоящая Любовь.
На том и стоим!
На следующее утро я проснулась в час гаснущих звезд и решила сходить на
набережную. Присела там на излюбленную дощатую скамеечку. Солнышко только
что проснулось, подарив еще безмятежно спящему морю первую лучезарную
улыбку. Но уже вовсю кричали чайки, выискивая в волнах рыбу, а веселый
ветерок тут же принялся играть с моими волосами. Озаренное море мерно
набегало на деревянную пристань, и во сне стараясь дотянуться с ласками до
моих ног.
Тогда я привстала и с размахом забросила как можно дальше в чистые
бирюзовые воды пятикроновую монетку на прощание.
Мне вовсе не было жаль покидать Рисор - "жемчужину юга Норвегии",
совсем нет. Но я хотела бы всегда жить вблизи моря...
Я буду всегда жить у моря, где
Тени чаек, вторящих волне,
Плывут неясно в глубине.
Часть третья
Русский муж
Глава первая
Мне было вовсе не жаль покидать город Рисор - эту, как сказано в
туристических справочниках, "жемчужину юга Норвегии". Совсем, совсем нет. У
моей московской - широкой, привольной и разудалой души сделалась прямо-таки
аллергия на холодность и бесчувственность южно-норвежской провинциальности.
Так что переезд в Осло, в столицу, я вожделела чуть ли не во сне. Зато та же
самая широкая и привольная душа сумела до наваждения страстно привязаться к
гордому, вечно величественному морю с доверительным шепотом вечного прибоя;
с пронзительными криками чаек; ко всей так неотвратимо влекущей стихии.
Сколько же раз мне казалось, что вот еще чуть-чуть и я сама все здесь брошу
и свободной, сильной русалкой уплыву куда-нибудь, по пути играя хрусталем
прохладных зеленоватых струй и весело пугая встречных мореходов и яхтсменов
сурового нордического вида. Все в Рисоре наскучило мне. Все, но не море. Я
хотела бы всегда жить вблизи моря...
А впрочем, мой муж меня здорово обрадовал. То ли его крупная
нефтестроительная компания учла наши пожелания, то ли просто так повезло, но
он приехал из Осло и рассказал, что снятая для нас часть дома со стороны
веранды имеет чудесный вид на небольшой заливчик, сосновую рощицу и катерную
станцию на противоположном берегу.
Таким образом, наш переезд стал делом предрешенным и оставалось только
уложиться, упаковаться, экипироваться, заказать транспорт и помахать Рисору
ручкой.
Темнеет в мае поздно, и мне едва-едва удалось выловить из сада
шалунишек, с большим трудом их угомонить и почти насильно разложить по
кроватям. Резкий, неожиданный звонок в дверь напугал: вдруг как любопытные
озорники сразу же и выскочат из своей комнаты, поди потом угомони их
снова... Однако озорники и шалунишки, видно, так здорово устали за день от
баловства, беготни и хохота, что уснули крепчайшим сном.
- Кто бы это мог быть? - лениво думала я, нехотя торопясь к двери. -
Наверное, соседи.
Но Бог миловал, на пороге краше утренней зорюшки алела-смущалась моя
Оленька. Оленька была все такая же чудесная, к которой более всего на свете
подходило слово "прелесть", только на этот раз она имела волосы
рыже-каштанового оттенка, остриженные в стиле двадцатых годов. Оля долго
молчала потупившись, а я молча любовалась ею. Наконец, она вполне собралась
с духом и решилась:
- Небось, сердишься на меня, Наташенька? Скажи уж сразу: я зря зашла?
Эх, опять чарующими звонами серебряных колокольчиков заласкал мои уши
ее нежный голосочек, и ничего нельзя было с этим поделать.
- Оленька, солнышко, да я о тебе только сегодня думала. Думала: вот
Ольга совсем, видно, онорвежилась, так и не придется больше увидеться. А ты
тут как тут, легка на помине.
Ольга наконец перешагнула порог и порывисто обвила мою шею точеными,
всегда смуглыми рученьками. Потом в ту же шею она виновато уткнулась носом и
влажными губками горячо зашептала о своих, всегда мятежных чувствах.
- Да нет, Наташенька, ты моя самая хорошая - как я тебя забуду?
Нет-нет, все не так. Ох, как много сил у меня уходит, чтобы под Гунара
подстраиваться. Мне было непросто, но я думала-думала, решала-решала и
поняла, что это - судьба. Да ты сама все знаешь... Тут вдруг узнаю, что ты
уезжаешь. Не поверишь, как я ревела. Сама не ожидала. Даже Гунар спросил, о
чем? Честно ему все рассказала, что на душе, а он в ответ: "Ты с ней уже
месяца три не виделась, жила же себе". Это, конечно, правда. Я же жила. Но в
глубине души всегда знала и помнила, случись что - родная русская душа
рядом. Хоть есть кому выплакаться, тоску-печаль развеять. А теперь что? Моя
Наташка уезжает, а я остаюсь.
Я почувствовала, что Ольга собирается не на шутку разрыдаться, поэтому
заворковала умиротворяюще, с нежностью поглаживая подругу по подрагивающей
спинке.
- Да ладно тебе так убиваться! Мне, конечно же, приятно, но так что-то
совсем заупокойное получается. Я ведь не так далеко уезжаю, всего-навсего в
Осло. Будем друг дружке звонить, и наверняка удастся свидеться не раз.
В последний раз Оленька женственно всхлипнула, маленьким, но крепким
кулачком отерла с загорелой щечки одинокую слезинку и грациозно встряхнула
новой стрижкой под женщину Смерть из фильма с Мэрил Стрип "Смерть становится
ею". Мне этот фильм тоже нравился.
- Да это я так, по бабьей глупости. Не обращай внимания, само пройдет.
На самом деле я знаешь как рада, что ты не в обиде! И вообще, у меня есть
другая огромная-преогромная радость: ребеночка жду. Помнишь, загадывала на
твою Машеньку? Хочу такую доченьку.
Оля улыбнулась загадочной улыбкой Джоконды и слегка потянулась от
удовольствия, совсем как это практикуют домашние кошечки.
- А что мы все в дверях топчемся? Проходи, Оль. Посидим, поболтаем,
чайку попьем - как раньше бывало. Игорь прилип к телевизору, ему не до нас:
смотрит сериал "Пиковый туз".
Широким, радушным жестом я пригласила подругу войти. Но она отступила
чуть назад и принялась отнекиваться.
- Нет, нет. Я только на пять минут, пока Гунар заливает бензин на
автозаправке. Мы вылезали в кино на Бэтмена, очередная серия и, кстати,
довольно забавная. Сами еще не видели? А когда вы намереваетесь
перебираться? Я вот что думаю. Попрошу-ка Гунара на следующие выходные
обменяться с братом автомобилями. У того имеется большая машина с фургоном,
и мы вас перевезем. Запросто все туда уместимся вместе с вещами, а дорогой
всласть с тобой наболтаемся. Только предупреди Игоря, чтобы не вздумал
предлагать Гунару деньги. Что ты так неуверенно киваешь? Поняла меня? А не
то, смотри, рассержусь.
В прощальном поцелуе Оленька вновь обвила мой стан красивыми, мягкими
ручками и ненадолго прижалась, горячая-горячая, к самому сердцу. Оторвалась
будто бы с сожалением, быстро застучала прочь по плиточкам тонюсенькими
каблучками сияющих в сумерках босоножек и сбежала вниз с кокетливо-томным
воздушным поцелуем.
Гунар-Хельвиг в самом деле позвонил на следующий же день и предложил
помощь в перевозке вещей. Я высказала опасение, что Оле в ее положении будет
тяжело провести в машине четыре-пять часов туда и столько же обратно, и,
повинуясь чувству долга, попыталась ее отговорить от утомительного
путешествия. Но она упрямо заверяла (да так оказалось на самом деле), что
наше путешествие пройдет шикарно, а самочувствие ее самое завидное, несмотря
на пресловутый первый триместр беременности, в который всем всегда довольно
муторно. Да и потом, в дороге, Ольга все сама себе удивлялась и громко
хохотала, что вот теперь-то самое время ей заделаться либо спринтеркой, либо
стайеркой, а может, даже в марафонки податься - столько нерастраченных сил в
ней гуляет. А когда была беременна Боренькой, совсем иначе было: с постели
подняться - целая проблема, несмотря на тогдашние свои восемнадцать лет.
Слабость и депрессия. От любого запаха выворачивало наизнанку, да и без
всякого запаха выворачивало еще хлестче. Надо же: две беременности, а такие
одна на другую не похожие. Первая беременность от русского мужа, а вторая -
от норвежского. Наверное, и дети будут разными, хорошо бы - дочурка.
Умиленно полюбовавшись на своих крошек, всецело поглощенных игрой в
гугусов, мы с подружкой вспомнили отечественные роддома. За ними - саму
матушку-Россию, да так, что чуть всплакнули. После чего Оля со знанием дела
проинформировала меня о разнице в ценах на шелковые занавески, хрусталь,
золото, серебро, изумруды, бриллианты там и тут. Мужчины вели на английском
умную беседу об аккумуляторах, дизелях и карданных валах. Переехали хорошо:
душевно и весело.
Расставшись, мы с Олей начали перезваниваться едва ли не каждый день.
Летом к ней наведывались родители. Я в аэропорту их встретила и благополучно
пересадила на автобус южно-норвежского направления. Гунар-Хельвиг в те
злополучные для него дни сильно повредил себе руку и приехать за
родственниками не смог. В общем, и у Ольги, и у меня жизнь шла своим
чередом. Вместе с мужем и детьми мы попривыкли, обустроились, побродили по
ословским музеям, паркам, театрам и выставкам - так сказать, насытились
доступной цивилизацией, съездили в отпуск. Столица страны викингов
показалась мне милой и уютной; вне всякого сомнения, здесь я чувствовала
себя гораздо лучше, чем в провинциальном малообщительном Рисоре. К концу
лета для меня вполне обозначились излюбленные в новом городе места. В родной
Москве я обожала Парк Горького, на который глядели через реку окна моего
дома, Чистые пруды, Сретенку с Солянкой и ВВЦ (бывшая ВДНХ).
В норвежской столице меня особо пленял Парк Вигеланда своей неимоверной
монументальной силищей и Акер-Брюгер (Поле мостов) многочисленностью милых,
уютных корабликов-кафешек у самого синего моря, где усаженные за чугунные
столики скульптуры обедающих были столь гармонично окружены и в самом деле
обедающими посетителями. Во время дождей вечно обедающие выглядели несколько
одинокими, но в любом случае ничуть не потерявшими аппетита. В Осло напрочь
отсутствовали размах, шик и грандиозность, свойственные столицам мира, но
также не встречались вездесущие ажиотажно-суетливые столичные толпы. Местную
столицу отличали завидные неторопливость, расслабленность и покой малого
города, но при наличии всех положенных по штату атрибутов большого. А все же
я начинаю потихонечку стареть, раз так прельстилась тишиной и покоем -
верный признак.
В середине сентября мужу предстояло уходить в море на монтаж платформы,
и по телефону я Оле о том пожаловалась. Она прямо-таки возбудилась,
опрокинув на меня несколько бессвязный монолог:
- Будешь с детьми гостить у меня, и слышать ничего не желаю. Мне надо,
чтобы ты была рядом. Со мною что-то странное творится. Да нет, не только
здоровье, хотя почему-то теперь, на седьмом месяце, началась вся эта
муть-круговерть, которая, по идее, должна была бы случиться вначале.
Напрасно я так радовалась, что проскочила, однако дело не только в этом.
Душу кто-то мне сосет, да вдобавок камнем тяжелым сердце придавил. Ох,
нехорошим камнем, черным - замогильным. Моченьки нет больше терпеть - видно,
сглазили. Ты, Наташенька, приезжай. Может, с тобой мне полегчает, с тобой
всегда легко. Очень прошу, если хочешь, приезжай.
Я, слегка удивленная таким окрашенным в багровые тона приглашением,
удачно пошутила насчет бесчувственных камней, коих чересчур много
встречается в Норвегии и особенно в окрестностях города Рисора, и сослалась
на возможные возражения Гунара-Хельвига по поводу моего с детьми визита.
Ольга меня заверила, что уж теперь-то Гунар с нее, такой жирненькой (Ой, что
со мной делается, сама увидишь!), пылинки сдувает и будет счастлив принять в
своем доме ее гостей. Он так теперь счастлив, так счастлив...
Честно признаться, мне самой хотелось с ней увидеться, и я согласилась
погостить две недели, чтобы если и надоесть, то не очень. Обрадованная
подруга рекламно призывала меня не упрямиться и согласиться на большее, но я
туманно объявила, что дальше будет видно, и тем, кажется, ее удовлетворила
вполне. В последующие три дня я переделала кучу дел. Перво-наперво проводила
в море мужа. После поразмышляла с денек, как нам с детьми лучше ехать -
поездом или автобусом. Закупила подарки для всего их семейства, с огромными
трудами, сжав дорожные сумки в побелевших коленках, застегнула застежки
"молнии" и... совсем скоро довольные Маша и Сережа с успехом разоряли меня в
привокзальном "Макдональдсе", куда они хитростью заманили во время ожидания
поезда "Осло-Арендал-Стовангер". Поезд со специальным детским вагоном был
для нас самым распрекрасным вариантом. Гунар-Хельвиг любезно пообещал
встретить нашу команду в Арендале сразу по прибытии.
При виде нас Гунар-Хельвиг в широкой улыбке растянул обветренные губы,
но мне он показался, совсем как прежде, неулыбчивым и вечно настороженным,
чем несколько расстроил. Я осознала, что, возможно, зря купилась на
восторженные Ольгины заверения. Вышагивая статуей Командора, Гунар двигался
нам навстречу:
- Здравствуйте, здравствуйте. Ольга ждет с нетерпением. Опять плохо
ночь спала, все беспокоилась, как гостей получше встретить. С утра напекла
для вас пирогов с разными начинками. Борис тоже целый день на взводе, каждую
минуту спрашивал, скоро ли его друзья приедут? Мы все вас ждали.
С вежливым поклоном он взял у меня из рук сумки, а я быстренько
чмокнула его в бледную колючую щеку. Вместе мы направились на автостоянку
через мрачный туннель в скале. Сережка с места в карьер принялся пытать
Гунара вопросами о новых игрушках Бореньки. Гунар усиленно морщил
горизонтальные морщины на крутом лбу, как в молитве, закатывал к небу серые
глаза, но что-то все же пытался мямлить. Я человека пожалела и решила прийти
ему на помощь.
- А как сейчас Оленька себя чувствует? - с усилием перехватывая
инициативу у сынишки, я задала вежливый "взрослый" вопрос. Сын так просто не
сдался, поэтому, устроившись покомфортнее рядом с Ольгиным мужем в его авто,
я продолжила словесное с дитем соревнование:
- Оленька мне рассказывала, что совершенно неожиданно и для нее, и для
врачей ее весьма круто замутило именно в начале седьмого месяца, а до этого
все шло отлично. Так что же врачи предполагают, в чем видят причину?
Гунар-Хельвиг, как и положено любящему мужу и будущему отцу, помрачнел
и нахмурился.
- Вопрос сложный. Мы сдали все положенные анализы, прошли обследование
и вроде все пока в порядке. Врачи называют такие явления депрессией
ожидания, для женщин в интересном положении они не редкость. В связи с этим
на твой приезд, Наталья, я возлагаю большие надежды. В последнюю неделю жена
заметно оживилась и стала гораздо лучше себя чувствовать.
- А давно ли депрессия началась?
Гунар-Хельвиг еще круче наморщил лоб и задумался.
- Примерно за неделю до отъезда ее родителей. Да точно, ее родители еще
гостили. А до этого была весела, совершенно не желала сидеть вечерами дома,
то в ресторан тянула, то на концерт, то на танцы. Я-то предупреждал и Ольгу,
и родственников, что такая активность беременных до добра не доводит. Теперь
доктора выписывают Ольге специальные антидепрессанты, и она должна регулярно
их принимать. Я сам стараюсь ей напоминать, чтобы не забывала о лекарствах,
но помогают они мало.
Автомобиль свернул с шоссе на проселочную дорогу. Показались лесистые
склоны да овраги, скалы да камни, и почти мертвая тишина. Ну разве что
голубовато-белесенький ситец неба мелькнет за окном, слегка оживляя угрюмый
пейзаж. Путь до беленьких домишек на этот раз показался мне и длиннее, и
печальнее, чем прежде. Но вскоре из-за тучек опять выглянуло солнышко, и
плохое забылось.
Первым к машине подскочил Боренька, весь день продежуривший на
подъездах к дому, как на пограничном посту. Он удивлял своим
сорванцовски-растрепанным видом да такой трудной в его припухших озорных
губках родной русской речью. Боря явно уклонялся от моих назойливых
расспросов, норовя перейти на более теперь для него близкий норвежский язык.
Маша и Сережа тем не менее отлично его поняли и во всем согласились. Уже
по-норвежски Боря предложил своим гостям срочно пойти на какую-то совместную
проделку, а я так и не смогла уловить ее сути. Пришлось просить Сергея о
переводе: оказалось, они с Машей приглашаются в лес на охоту. За услугу сын
потребовал срочной распаковки сумки с подарками для друга, а я принялась
изобретать убедительные доводы, почему подарки было бы правильнее подарить
не здесь, а в доме, и позже.
Об Боренькины спортивные шаровары терся его неразлучный спутник - кот.
Этот котик, которого я хорошо помнила крохотным пушистеньким комочком,
теперь вырос в роскошного кота ужасающих размеров. Нерастраченные молодость
и удаль так в нем и бурлили-кипели, а на красивой сытой мордахе прямо-таки
отпечаталось, что на любые проделки мурлыка всегда готов и жаждет их с
нетерпением. В общем, зверь и мальчик составляли славную парочку "не разлей
вода" приятелей.
Ольга сошла с крыльца вперевалочку, как толстая-претолстая
гусыня-матушка. Ее широченная физиономия еще вдвое расплылась от светлой,
доброй улыбки. Одета она была в бесформенную зеленую хламиду, беззащитно
трепыхающуюся на ветру. Действительно, беременность изменила ее почти до
неузнаваемости. Я побежала к ней навстречу, обхватила, расцеловала,
прижалась к круглому теплому животу, погладила по надутым щечкам и спросила
об охоте, на которую Боренька пригласил моих детей.
- Да пусть идут, не волнуйся. Это тут, в лесок, совсем недалеко. И кот
с ними! У-у, бандюга! Конечно же, его хоть на выставку, этакого красавца. Но
до чего же наглый стал... Видеть его не могу спокойно: напоминает моего
бывшего мужа. Хоть бы сбежал куда! Глазищи видала какие: хитрые, властные,
насмешливые - даром, что кот. Я его в дом больше не пускаю, озорует: на
занавесках катается, покрывала когтями рвет, на столе просто так ничего не
оставишь. Теперь живет в гараже.
Гунар принес в дом мой багаж. Мы с Олей вошли следом. Большой
керамический слон в прихожей приказал долго жить. Боренька как-то раз на
него упал с лестницы, и оба пострадали. Бореньку пришлось везти на
"леге-вахт" (пункт неотложной помощи) зашивать губу и щеку, а слона
выбрасывать по кускам. Гостиная украсилась хрустальной люстрой невиданной
красоты, но из гостиной пропали птички и аквариум, на которые у Оли
появилась аллергия. Простенькие цветастенькие занавесочки из сатина во всех
комнатах заменились на шелковые гардины в золотых лилиях. Совсем как во
дворце, если бы не мезозойская по дизайну мебель из простой, до боли
сучковатой корабельной сосны. Я доподлинно знала, что эта злополучная
"деревенистая" мебель занозой сидит в Оленькином нежном сердечке. Но зато
спальня всеми деталями полностью отвечала несколько экзотическому вкусу
хозяйки. С тех пор как я в последний раз видела эту бело-голубую романтику,
в качестве завершающего штриха она украсилась настоящим восточным ковром из
Бухары и коллекцией черкесских кинжалов, развешанных по ковру геометрическим
узором, вторящим ковровому орнаменту. Тем временем Оленька комментировала
новинки с чувством глубокого удовлетворения в голосе:
- И люстру, и гардины, и кинжалы с ковром - все это мои родители летом
привезли в подарок. Коллекцию оружия я специально попросила отца захватить.
Дома, в Архангельске, эти ножички всегда висели у нас в гостиной, с самого
детства их помню и с ними мне всегда как-то уютнее. Красивые, правда? В стуе
(гостиной) Гунар их не захотел, пришлось вот здесь пристроить, но получилось
даже лучше. Отец для меня ничего не пожалеет, а мама так тем более! Господи,
ну почему я от них теперь так далеко?!...
Подругин взор на секундочку затуманился, но она быстренько взяла себя в
руки и пальчиком принялась любовно водить по гравированным рукояткам.
- Ты посмотри, как узоры тонко выкованы: вот олень прячется в ветвях,
вот барс, а это орел. Им ведь в самом деле цены нет, сейчас такую работу
никто повторить не сможет.
Последовав подругиному приглашению, я осторожно потрогала все кинжалы,
а самый большой, тяжелый и оттого наиболее низко висящий, достала из ножен и
восхищенно поцокала языком: острый. Чтобы завершить малоинтересную для меня
беседу о холодном оружии, пришлось задать подруге самый традиционный в ее
положении вопрос о самочувствии.
- Ой, Натулечка, ведь ты бы меня, встреть случайно, не сразу бы и
узнала, верно? Целых четырнадцать килограммов прибавила, ужас, да? А до
родов еще два месяца. Но и с Борькой точно так же было, ничего тут не
поделаешь... А сейчас мне нужно подкрепить тебя с дороги, а то вон какая
бледненькая. Испекла тебе два пирога: курник и капустный. Ты какой больше
любишь? В оба добавила немного грибочков и укропчика для вкуса.
Мы с Оленькой сошли вниз на кухню. Пока я лакомилась изумительными по
вкусу пирогами, подруга принялась передо мной слезливо исповедоваться,
жалостливо подперев кулачком щечку. Время для откровений было самое
подходящее: Гунар и дети, видать надолго, пропали из дома по своим делам.
- Родители засобирались уезжать, тут-то грусть-тоска меня и окрутила и
до сих пор сушит. Так вместе с ними захотелось домой, что совсем невмоготу
стало. Плакалась мамочке в жилетку, как в стихах: "Поклонись от меня спелой
ржи". Глупо, да? А после родительского отъезда началась вся эта волынка с
тошнотой. Знаешь, Натусь, только тебе скажу - дурные предчувствия не дают
мне покоя. Снятся какие-то сумбурные сны, и никогда не могу вспомнить, о
чем, но все равно знаю, что они мерзкие. Страшно и противно каждое утро
просыпаться от ощущения, что лежишь в скользкой и липкой кровавой луже.
Веришь, теперь до смерти боюсь засыпать. Перед сном молюсь, молюсь. Сижу вот
на антидепрессантах, да они не помогают. А ничего посильнее женщинам в моем
положении нельзя. О будущем даже думать боюсь. Что-то должно случиться!
