Жанр: Триллер
Слава
... - важного для него
самого. Доктора сошлись во мнениях, что ничего уже сделать нельзя, и Майлз
привез
отца умирать домой - только дома сын мог денно и нощно дежурить у его постели,
как требовала его совесть. Отец умер на двенадцатый день.
Мать готовила на кухне ленч. Майлз сидел у кровати, прислушиваясь к редкому,
затрудненному дыханию больного. Можно было включить приемник или почитать, но
он сидел, выпрямившись, на стуле и неподвижно глядел в стену, ничего не видя и
не
слыша.
Ритм дыхания изменился: сначала отец начал судорожно хватать ртом воздух,
подолгу задерживая его в легких, а потом раздался долгий, скребущий звук
предсмертного хрипа. Майлз зачем-то посмотрел на часы: они показывали половину
первого. Ему показалось странным и смешным, что смерть избрала именно это время.
Он посмотрел на отца с мыслью, что тот ушел от него всего лишь секунду назад.
Комната, казалось, замерла. Воцарившаяся тишина успокоила Майлза, и он продолжал
сидеть, пытаясь осознать зарождающееся в, нем чувство. Майлз не был уверен
вполне,
но, скорее всего, это была радость. Внизу мать гремела посудой и хлопотала у
плиты.
Когда Майлз спустился вниз и сообщил ей о смерти отца, она уставилась на него,
держа в одной руке нож, а в другой - нелепо торчащий кусок ветчины. Он подумал,
что она потрясена смертью отца, но причина ее потрясения была в другом.
В дверях кухни стоял ее сын, который только что сказал "Отец умер" ярко
накрашенными губами. Глаза у него были пустые. Он улыбался.
Путь от дома пастора до кладбища был недолог. Хелин Аллардайс опиралась на
руку сына, когда они вместе шли за гробом к могиле.
Впоследствии все отмечали, что она "хорошо держалась". Однако то, что они
принимали за мужество в горе, на самом деле было радостью освобождения: Хелин
втайне уже планировала отъезд. Она хотела купить домик на море, развести цветы и
наполнить комнаты музыкой и светом. Стук от комьев земли, падающих на крышку
гроба, казался ей звоном сбрасываемых цепей.
Через три дня после похорон, когда букеты и венки пожелтели и увяли, к могиле
пришла девушка. Она была высокой и стройной, длинные черные волосы падали ей на
плечи. В этот предвечерний час кладбище пустовало. Она немного постояла у
могилы,
склонив голову в молитве или в думах о чем-то, потом возложила свое приношение
на
могильный холмик и ушла.
На следующий день кладбищенский сторож пришел, чтобы убрать мертвые цветы.
Он увидел свежее подношение и подумал, что кто-то перепутал могилы. Но так как
понять, кому предназначались эти цветы, оказалось невозможно, он оставил их на
могиле священника. Странный выбор, подумал он: черные тюльпаны. Сторож
выбросил неподходящую к случаю карточку, на которой было написано: "От любящей
тебя дочери Элейн". Это был ее первый выход в мир.
После этого Элейн стала регулярно появляться на людях. Она никогда не искала
общества себе подобных, ей хватало ночных прогулок по улицам и своей подвальной
комнаты, которая принадлежала только ей, и никому больше. Там она предавалась
удивительным мечтам, иногда под действием наркотиков, которые доставал Майлз.
Они договорились между собой: Майлз стал врачом и имел хорошую практику. Он
мало интересовался контактами с людьми, потому что Элейн удовлетворяла
большинство его эмоциональных потребностей.
Только однажды он связался с другой женщиной. Она была молода,
привлекательна и замужем за довольно известным человеком. Ее муж часто уезжал по
делам, а она скучала в одиночестве. Женщина дала понять Майлзу, что если он
пригласит ее на обед, то она не откажется.
Они пообедали, выпили - она много, Майлз не слишком, - а потом оказались в
кровати, как она и рассчитывала. По ее мнению, он оказался весьма посредственным
любовником - большую часть времени он, похоже, витал мыслями где-то в облаках.
Они лежали рядом в кровати, и женщина гадала, скоро ли можно будет уйти, чтобы
не
показаться невежливой. Вдруг он встал, подошел к шкафу и достал два шейных
платка. Сначала она удивилась, но потом, когда он перевернул ее на живот и
привязал
ее руки к спинке кровати, улыбнулась про себя. Похоже, ее партнер способен на
большее, чем можно было предполагать. Майлз снова ушел, и женщина, слегка
приподнявшись на подушке, повернула голову - посмотреть, что происходит.
Из верхнего ящика шкафа Майлз вынул маленькое зеркальце и поднес его к лицу.
Взяв в другую руку тюбик губной помады, он начал красить губы, аккуратно
повторяя
очертания рта. Поглощенный своим занятием, он ни разу не оглянулся на кровать.
Потом он вынул из ящика парик с длинными черными волосами и надел его на себя,
смотрясь в зеркало, чтобы поправить и распушить волосы.
Женщиной овладел страх. Когда Майлз снова подошел к шкафу и достал трость, ее
страх перешел в ужас. Началось "очищение", и она закричала.
Майлза спасло только то, что женщина была замужем за известным человеком.
Она не могла рассказать о произошедшем никому, даже своему доктору, и Майлз это
знал. Тем не менее, он рассердился на Элейн за то, что та подвергла его
опасности.
Они обсудили это и договорились, что впредь он будет ходить к проституткам. Если
им хорошо заплатить, они с Элейн смогут делать все, что им заблагорассудится.
Майлз преуспевал на медицинском поприще. Он свел знакомства с богатыми и
именитыми людьми, некоторые из них считались его друзьями. Его наперебой
приглашали на обеды, и он часто проводил уик-энды в загородных домах знатных
особ.
Однажды теплым июльским вечером на домашнем приеме Майлз стоял в кругу
гостей, любовавшихся праздничным салютом, который хозяин устроил в честь дня
рождения жены. Хозяин был граф. Среди гостей были три члена парламента, две
кинозвезды, несколько популярных телеведущих, повар, который редко заходил на
кухню, но зато владел целой сетью ресторанов, и игрок в гольф, недавно
выигравший
международный турнир. Майлз разговорился с майором Йорком, которого он часто
видел на подобных раутах. Обычно его называли просто Майор, словно у него не
было
имени. У Майора имелись сведения о жизни Майлза, и он проявил жгучий интерес к
его профессиональной деятельности. Вскоре они удалились в библиотеку, где можно
было разговаривать без посторонних; Майор говорил об угрозе для свободы и о
напряженности в мире. Он рассказывал о внутреннем враге и о необходимости
соблюдать бдительность. Майлзу это импонировало и занимало его. После такой
подготовки Майор раскрыл, что принадлежит к официально несуществующей
организации, которая тем не менее снабжается из правительственных фондов и имеет
доступ к правительственной информации. Он назвал имена нескольких видных людей
из числа клиентов Майлза и их жен и предложил Майлзу передавать информацию,
которая станет ему известна.
- Идет настоящая война, - сказал Майор. - Нам надо быть начеку.
Вспомнив, как это называется, Майлз спросил:
- Выходит, вы вербуете меня?
- В общем, да, - улыбнулся Майор.
Майлз представил себя с горящим крестом в руках. Майор чем-то напомнил ему
отца.
Они договорились, как будет передаваться информация и где надо получать
инструкции, и Майор вернулся на лужайку - досматривать чудеса пиротехники.
Майлз почувствовал себя сильным и счастливым, благодаря своей новой тайне.
Тени успокоились, музыка затихла. Элейн потихоньку исчезала. Майлз мог
вызвать ее, как вызывал мальчишкой, закрывая глаза и представляя, что она сидит
на
стуле между родителями, улыбается и дотрагивается до интимного места. Она всегда
пропадала, не спрашивая его согласия, когда он переставал в ней нуждаться.
Он встал и подошел к креслу, стоявшему в углу комнаты. Там сидел Гоуер и
внимательно глядел на него; губы мертвеца кривила предсмертная усмешка. Майлз
присел на корточки и вгляделся в его лицо.
- Ну и кто же послал тебя? - спросил он. - Впрочем, можешь не говорить, я и
сам знаю. - Он ободряюще похлопал Гоуера по руке, потом ушел в крошечную
кухоньку и начал молоть кофе. Как всегда после приема героина, он ощущал
спокойствие, какую-то отстраненность и приятную пустоту. Потягивая кофе, Майлз
думал, что надо бы на время уйти от этих дел. Но оставалось одно обязательство,
которое следовало выполнить во что бы то ни стало, хотя оно и было сопряжено с
риском.
Он назначил встречу Лауре Скотт.
Глава 28
- Может быть, он блефует, - сказала Лаура. Дикон покачал головой, слушая
длинные гудки на другом конце провода. Он подождал еще немного и повесил трубку.
- Не думаю. - Дикон пытался дозвониться Виву уже второй день. - Ему нужны
деньги и мое молчание. Если бы ему вздумалось убить меня, я бы еще мог это
понять.
Но я не понимаю, зачем он пытается залечь на дно: он все равно не сможет долго
скрываться. Может быть, ему удастся спрятаться от меня, но не от Архангела.
- Что ты собираешься делать?
- Пойду его искать.
- Сейчас? - Она заранее знала ответ, но ей не хотелось, чтобы он уходил.
- Сейчас самое время.
Лаура проводила его до двери, потом вернулась к окну и стала смотреть, как он
уходит, постепенно скрываясь из виду. Она подумала о Мэгги и о том, что больше
не
может ничего рассказать о ней Дикону.
Дикон в это время обдумывал предстоящую вылазку в гетто. Теперь в чем-то было
легче, но в чем-то и опаснее. Каждый год здесь проводился карнавал: гетто словно
опускало подвесной мост, и улицы заполнялись танцорами, ансамблями, ряжеными,
зрителями, полисменами, карманниками, пьянчугами, либералами, рабочими,
местными лидерами и торговцами, открывающими здесь на эти дни мелкие лавчонки.
Года два-три назад во время карнавала погибло несколько человек. Пару раз были
даже общественные беспорядки. Дикон знал, что карнавал - хорошее прикрытие. Но,
с другой стороны, в полумиллионной толпе развлекающихся людей, среди гама и
шума нападение тоже может пройти незамеченным.
Уже за милю от гетто стали заметны первые признаки празднества: закрытые для
машин улицы, полицейские кордоны вокруг процессий, шумное уличное веселье.
Дикон выбрал самое подходящее время: три часа дня это слишком рано для серьезных
беспорядков, если они будут спровоцированы и на этот раз, и достаточно поздно
для
того, чтобы карнавал немного поутих. Он шел между группами веселящихся людей в
сторону центра, то пробираясь переулками, то выходя на центральные магистрали,
изо
всех сил стараясь походить на праздного гуляку.
В глубине гетто улицы были запружены народом, потоки людей в пестрых
костюмах пели; танцевали, играли; там и сям над толпой виднелись дети, гордо
восседавшие на плечах отцов. Воздух был наполнен удушливой вонью от сгоревшего
угля, сладковатым запахом марихуаны и испарениями от пивной пены. Отовсюду
слышались смех и громкая музыка. Группы подростков шныряли в толпе, точно акулы.
Ближе к кварталу, где жил Вив, стало тише, словно здесь был эпицентр тишины,
вокруг которого располагались сужающиеся концентрические круги шума.
Приблизившись к дому, Дикон замедлил шаг и незаметно огляделся. Мимо него
прошли негры, неся на плече громоздкие стереосистемы, как солдаты носят военное
снаряжение. Однако здесь не было того оглушающего рева, который царил в сердце
карнавала, ближе к окраинам. Музыка то становилась громче, то снова затихала.
Торговцы наркотиками сбывали свой товар в открытую.
Дикон прошел мимо подъезда на поперечную улицу и присоединился к группе
встречных людей. Он надеялся под их прикрытием повернуть за угол и снова пройти
мимо двери. Проходя в первый раз, он заметил сквозь полуоткрытую дверь пустую
лестницу. Во второй раз - то же самое. Приняв задумчивый вид, он отделился от
толпы, не спеша повернулся, поднялся по ступенькам и толкнул дверь в коридор.
Там
никого не было. Уходя, Вив обычно накладывал на дверь щеколду и вешал замок.
Сейчас дверь была не заперта.
Дикон быстро пересек коридор, мгновенно открыл дверь, вошел, захлопнул ее и
сразу же отступил в сторону. Как и в первое его посещение, в комнате царил
полумрак. Когда глаза Дикона освоились с темнотой, он увидел Вива и сразу понял,
что тот мертв.
Вив лежал вверх лицом на тренажерной скамейке. Казалось, он хочет выжать
большой вес - мускулы бедер напряжены, спина слегка выгнута - вот сейчас он с
коротким стоном поднимет перекладину вверх. Но его руки не готовы к этому - они
безвольно висят по сторонам тела, а перекладина лежит на его горле.
Приблизившись, Дикон увидел выпученные глаза Вива, вывалившийся изо рта
язык. Синяя полоса поперек горла, чуть выше перекладины, свидетельствовала о
сломанных позвонках. Дикон пощупал щеку Вива. Ощутив тепло, он тотчас
повернулся к двери, но сообразил, что все равно уже поздно.
Внезапно из кухни появился некто, двигающийся бесшумно и удивительно быстро.
Дикон отпрянул в сторону, но недостаточно проворно.
Через секунду нападающий врезался плечом ему в живот, и Дикон припечатался к
стенке. Он резко выдохнул весь запас воздуха из легких и начал падать; в
последний
момент он сцепил руки на шее своего противника. На некоторое время это ему
помогло: нападающий тоже свалился на пол, не выдержав веса Дикона. Джон
почувствовал, как противник напрягает мускулы, стараясь отбросить его от себя, и
вцепился еще сильнее. Нападающий зарычал, упал на колени, потом встал на
корточки
и резко выпрямился, увлекая Дикона за собой. Только очень сильный человек мог
проделать такое. Дикон ощутил резкую боль в плечах и почти разжал руки. Интуиция
подсказала ему, что противник готовится к сокрушительному броску, чтобы
освободиться от хватки Дикона.
Поняв это, Дикон отцепился. Избыток вложенной энергии погубил атаковавшего:
он слишком резко откинулся назад, чтобы стряхнуть Дикона, и слишком поздно
понял,
что не рассчитал усилия. Он потерял равновесие, и тогда Дикон шагнул вперед,
чтобы
помочь ему упасть. Тот на секунду замер в позе человека, только что сделавшего
шаг
назад от обрыва - широко распростертые руки, изогнутая спина, ноги, утратившие
твердую опору. Вместо того чтобы воспользоваться этим моментом и добежать до
двери, Дикон сделал еще полшага вперед и пнул нападающего ногой, вложив в этот
удар каждую унцию своего веса. Удар такой силы мог раскроить человеку череп, но
Дикон попал ему по ребрам, близ подмышек. Нападающий осел и замер на долю
секунды, а Дикон пнул его опять, на сей раз целясь прямо в лицо. Противник,
однако,
поднял руку и закрылся от удара: скорость его реакции была просто невероятной.
Дикон решил, что с него хватит, и прошел боком к двери, пока человек отползал
назад,
чтобы привести себя в порядок. Оказавшись на улице, Дикон с полквартала петлял в
толпе, а потом оглянулся назад: нападающий шел следом, глядя на него в упор. Его
левая рука висела плетью: судя по всему, удар пришелся в плечо.
Шесть улиц, семь улиц назад... Волны музыки и гуляющих прикрывали их обоих,
но Дикон понимал, что пытаться затеряться в толпе слишком рискованно - тогда он
наверняка потеряет из виду своего преследователя, который явно лучше
ориентировался в этой местности. Прямо перед собой посреди дороги Дикон увидел
колонну людей. Он присоединился к ней, слегка прибавив шагу, чтобы достичь
хвоста
процессии, состоявшей из мужчин и женщин, одетых в традиционные костюмы,
окружавших небольшую подвижную платформу с духовым оркестром. Толпа
поворачивала и петляла, как сонный удав; люди передавали друг другу бутылки вина
и
"косяки". Они приближались к небольшому скверу: деревья, кусты, подстриженная
лужайка. Дикон знал, что огромные железные ворота сквера закрыты и он окружен
решеткой в семь футов высотой.
Кто-то сунул ему в руки бутылку вина. Он сделал глоток и повернулся - как
будто для того, чтобы передать ее дальше, но потом повернулся еще раз и стал
медленно пританцовывать под музыку, держа бутылку за горлышко, пока не
поравнялся с платформой. Больше он не оглядывался, но, несмотря на это, кожей
ощущал человека позади себя, словно на улице никого не было, кроме них двоих.
Дикон знал, что человек следит за ним и ждет его действий. О том, чтобы
скрыться, не
могло быть и речи.
Когда платформа достигла сквера, Дикон был уже впереди нее. За несколько
секунд он выбрал место - заросли кустарника слева от ворот. Платформа закрывала
его. Дикон перекинул бутылку, с разгону бросился на ограду и, подпрыгнув,
ухватился
за верхнюю перекладину, потом подтянулся на руках. Ногой он нащупал точку опоры
и через несколько секунд оказался на другой стороне. С десяток людей наблюдали
за
ним, кто-то даже крикнул: "Эй, парень...", но тут платформа снова начала
двигаться, и
зрители двинулись вслед за ней. Дикон подобрал бутылку и, пригибаясь, выбрался
из
кустарника, направляясь к маленькой деревянной пагоде, стоявшей в центре
скверика.
У него было в запасе минуты две.
Пожалуй, даже три. Его преследователь перебегал через лужайку, уверенный в
том, что Дикон допустил ошибку. Он огляделся, выбирая между пагодой, зарослями
кустарника и небольшой группой молодых платанов в дальнем конце сквера. Дикон
засунул бутылку за пояс джинсов у себя за спиной. Шесть стен пагоды лучами
расходились из центра, а между ними стояли дощатые лавочки. Три клиновидных
секции были хорошо видны приближающемуся человеку. Его взгляд перемещался
между платанами, кустарником и пагодой. Он выглядел уверенным в себе, смелым и
сильным.
Ты танцуешь с закрытыми глазами, и музыка звучит в тебе, обволакивает и
поднимает на гребень волны. Все движутся, веселятся и кричат, звучат ритмы регги
и
рока, время от времени доносятся громкие и меланхоличные звуки металлических
барабанов, привезенных из Вест-Индии. Повсюду пьют вино и курят добрую
марокканскую травку, а в укромных уголках наскоро затягиваются кокаином. На небе
ни облачка, солнце блестит, как начищенный медный котел.
Время от времени кто-нибудь, напившись, обкурившись или получив солнечный
удар, падает без чувств. Врачи с трудом пробиваются сквозь толпу. Откуда ни
возьмись появляются три десятка подростков с ножами, цепями, утяжеленными
бильярдными киями. Они отсекают территорию в пятнадцать квадратных футов,
заводят туда людей и забирают у них кошельки и бумажники, снимают ожерелья и
наручные часы; никто не смеет сопротивляться. Они врываются в винную лавку и
очищают полки, а владелец стоит и молчит. Полиция всегда приезжает ровно через
десять минут после их ухода. Если возникают проблемы, то шайка вмиг рассыпается
- тридцать не отличимых от остальной публики парней веселятся, наблюдают за
процессиями, весело танцуют. На основном представлении карнавала с одной
шестидесятилетней женщиной случился сердечный приступ. С десяток зареванных
потерявшихся детей искали своих родителей и не могли их найти. В толпе танцевал
полисмен в обнимку с полной смеющейся дамой - завтра эта картинка будет на
первых страницах газет. Сцена менялась каждую минуту - бесконечная череда ярких
костюмов, лиц, ансамблей, процессий. Встретившись с кем-нибудь однажды, вы тут
же теряли его в толпе и больше не видели.
Отлично, думала Элейн, пробираясь сквозь толпу. У нее не было ничего ценного.
В лифчике, между искусственными грудями, едва прикрытыми легкой блузкой, лежал
конверт с чистым листком бумаги внутри. Голова под париком чесалась, но она не
обращала на это внимания. Она наслаждалась своим выходом в свет, своим
инкогнито.
Время от времени она останавливалась, чтобы полюбоваться на парад.
"Только не спешить", - подумала Элейн. Но возбуждение поднималось в ней
волнами, делая ее как бы невесомой.
На улице Лауры было относительно тихо: редкие прохожие, отдаленная музыка -
отзвуки большого праздника. Элейн вошла в телефонную будку и закрыла дверь,
чтобы избавиться от уличного шума. Четыре гудка, пять, шесть, потом Лаура сняла
трубку.
- Алло?
Элейн рассмеялась.
- Лаура, - сказала она. - Лаура... Мы так давно не разговаривали...
Пойти по часовой стрелке или против? Преследователь шел к пагоде по прямой,
оставляя выбор на последнюю минуту. Дикон подумал, что будь он на его месте, ему
бы очень хотелось, чтобы его левая рука работала. Итак - против часовой! С
секундным опережением, пока человек еще не приблизился, Джон начал двигаться в
этом направлении и занял ближнюю секцию. Преследователю выгоднее всего обойти
вокруг пагоды, держась от нее на расстоянии десяти - двенадцати футов, тогда он
не
подвергался бы риску внезапной атаки. Дикон положил по две секунды на каждый
клиновидный отсек.
И раз, и два... Дикон перелез в очередной отсек и в ту же секунду увидел
преследователя. И раз, и два... Дикон переметнулся назад, в соседний отсек. Уже
поздно менять направление. И раз, и два... Снова назад. Слишком поздно, если
человек
погонится за ним и прибавит скорости. Дикон вернулся в первый сектор и замер на
месте. Теперь уже поздно начинать второй круг.
Человек появился справа от Дикона, заканчивая полный оборот. Он внимательно
вглядывался в заросли платанов. Рука, которую Дикон чуть не сломал, теперь,
похоже,
действовала: человек пробовал осторожно шевелить ею. В правом кулаке он сжимал
выкидной нож, похожий на серебряную зубочистку. Их разделяли какие-нибудь
десять, много - двенадцать футов. Три шага.
Дикон подошел к нему на расстояние вытянутой руки, и в этот момент его
противник обернулся. Джон двигался бесшумно, но преследователь был начеку и
почувствовал его приближение кожей, ощутив легкий ветерок, едва коснувшийся его
шеи. Он держал нож в правой руке и потому инстинктивно отскочил вправо; рука
описала дугу, готовясь метнуть нож.
Дикон отклонился в сторону и вперед, одновременно доставая из-за пояса
бутылку.
Его тело изогнулось влево, как у метателя диска, он размахнулся и, крякнув от
напряжения, кинул бутылку, вложив в этот бросок всю силу.
Бутылка взорвалась. Какую-то долю секунды все оставалось так, как было. Дикон
слегка качнулся вслед за бутылкой. Потом голова преследователя превратилась в
месиво из крови и стекла, и он упал как подкошенный. Дикон затащил мертвое тело
в
пагоду и пошел к ограде в дальнем конце сквера. Там он задержался на минуту,
чтобы
снять футболку и вытереть ею руки, а потом запихнул ее в задний карман. Этим
летом
голый до пояса человек никому не показался бы странным.
Парад все еще продолжался. Несколько людей равнодушно взирали, как он
перебирается через ограду. Никто этому не удивился. Люди подумали, что он лазил
помочиться или поспать. Может быть, на следующий день кто-нибудь из них и
сообразил бы, что видел нечто важное. Может быть, среди них даже нашлась бы
парочка сознательных граждан. Дикона это не слишком беспокоило. В свое время он
слышал много свидетельских показаний и видел фотороботы. Можно было подумать,
что свидетелей просили описать человека-невидимку.
Он смешался с толпой, валившей вслед за парадом.
Лаура хлопнула наружной дверью и побежала по тротуару. Если бы на улице было
меньше народу, слежка бы сразу стала заметна. Лаура пробиралась сквозь толпу, не
видя никого вокруг и не думая о том, куда идет: ей важно было то, что она среди
людей, а не в доме. Она стремилась в самую гущу, ища спасения в плотности
окружающей ее толпы. Спустя десять минут бесцельного брожения она остановилась.
Высокий мужчина в разноцветном "павлиньем" плаще дирижировал труппой
танцоров. Он был очень смуглым, его лысая макушка сверкала на солнце. Лаура
стояла среди наблюдавших за ним зевак. Плащ раздувался и взлетал в такт его
движениям, мелькали темно-синие и ярко-зеленые пятна. От боли в груди Лауре
стало
трудно дышать. Дирижер поравнялся с ней, плащ распахнулся, переливающиеся на
солнце яркие краски "павлиньего" плаща ударили ей в глаза.
Она застыла, словно кролик, зачарованный взглядом удава. Знакомый голос,
казалось, снова зазвучал в ее ушах, как молитва, как заклинание. Лаура...
Лаура...
Лаура... А потом я хочу... А потом... А потом... Она вся дрожала, во рту
пересохло,
нечем было даже смочить губы. Глаза резало, как будто она не спала несколько
ночей
подряд.
Элейн стояла в толпе позади Лауры, с трудом сдерживая желание потрогать ее.
Она ощущала уязвимость даже в изгибе позвоночника Лауры, в ее руках, не
прикрытых летним платьем, изящном изгибе шеи... Элейн чуть-чуть наклонилась,
вытянула губы и слегка дунула на белокурые завитки волос. Хватит. Пока хватит.
Дикон вернулся первым и нашел под дверью письмо. Он отнес его наверх и
поставил на каминную полку, а потом направился прямо в ванную. В зеркале
отразился сгусток запекшейся крови на лбу и похожие на сыпь точечные красные
брызги на правой щеке. Дикон умылся и обтер лицо полотенцем. Хотя Лаура и дала
ему ключи от квартиры, он еще не очень хорошо в ней ориентировался. Ему был
нужен тазик, чтобы замочить футболку, но поиски не дали результатов. В конце
концов он запихнул ее в кухонную раковину, засыпал стиральным порошком и залил
горячей водой.
В состоянии нервозности он долго не мог найти себе места, переходя из комнаты
в
комнату, пока наконец не оседлал табуретку на кухне и не начал постукивать ногой
по
полу, как швея, работающая с ножным приводом. Много лет назад они с Мэйхью и
двумя другими полицейскими отправились по вызову в паб в северной части участка.
Там одной подвыпившей парочке отказали в обслуживании, и они начали крушить
бар. Успокаивать их не было смысла - едва Дикон вошел, как получил по плечу
табуреткой. Один из хулиганов оторвал ножку стола и начал орудовать ею, как
цепом,
а другой только что закончил разбираться с барменом и искал, с кем бы подраться
еще.
Для Дикона усмирение кончилось подвешенной на перевязи рукой и легким
двоением в глазах, продолжавшимся три дня. Мэйхью получил порез за ухом, но зато
сломал свою дубинку о драчуна. Другому полицейскому нанесли глубокую рану на
лбу - она была не опасна, но кровь заливала ему глаза, текла по носу, Щекам,
ушам,
оставляя на лице красные полосы. Двоих буянов увезли на "скорой помощи" в
ближайшую больницу. На обратном пути в участок полицейский с окровавленным
лицом внезапно начал хохотать. Напряжение и страх последнего часа вырвались
наружу, как электрический разряд. Вслед за ним начали хохотать и все остальные;
...Закладка в соц.сетях
