Жанр: Триллер
Список шиндлера
...о все десять дней путешествия они оставались без еды,
и морозы стояли такие, что стены и двери обледенели. Р., которому было тогда
шестнадцать лет, вспоминает, что они соскребали кристаллы льда со стен и увлажняли
ими пересохшие рты. Даже при остановке в Биркенау вагоны не стали разгружать.
Вплоть до самых последних дней там полным ходом шел процесс уничтожения его
обитателей. До прибывших из Голечува просто никому не было дела. Их вагоны
продолжали стоять, забытые на путях, пока к ним не подцепили локомотив, который,
оттащив на 50 миль, снова бросил их. Их продолжали подвозить к воротам лагерей,
коменданты которых отказывались принимать людей из вагонов, потому что они, вопервых,
потеряли всякую ценность для нужд производства и потому что им самим не
хватало мест и порции питания.
В ранние утренние часы одного из последних дней января их отцепили от поезда и
загнали на пути депо в Цвиттау. Один из приятелей Оскара позвонил ему и сообщил,
что слышал, как в одном из вагонов скребутся и стонут люди. Мольбы из-за стенок
раздавались на многих языках, ибо как явствует из дошедших до нас документов, там
были жители Словакии, Польши, Чехии, Германии, Франции, Венгрии, Нидерландов и
Сербии. Позвонившим приятелем, скорее всего, был шурин Оскара. Оскар попросил
его сразу же перегнать эти вагоны по путям в Бринлитц.
Утро было страшно холодным - минус тридцать градусов по Цельсию, как
утверждает Штерн. Даже придерживающийся точности Биберштейн соглашается, что
было не выше двадцати. Польдека Пфефферберга подняли с нар и, прихватив свою
грелку, он отправился по заснеженным путям вскрывать двери, которые обледенели до
твердости стали. Он тоже слышал слабые, как из загробного мира, стоны, доносящиеся
изнутри.
Трудно описать, что предстало перед его глазами, когда двери наконец уладилось
откатить. Середину каждого вагона занимала пирамида окоченевших трупов с
вытянутыми в смертной муке конечностями. От сотни или чуть больше того
оставшихся в живых шло ужасающее зловоние; они почернели от холода и
напоминали собой живые скелеты. Никто из них не весил больше 75 фунтов.
Оскара на путях не было. Он отдавал распоряжения на заводе, где в углу одного из
цехов уже готовились принимать груз из Голечува. Заключенные разбирали остатки
техники Гофмана и вытаскивали ее в гаражи. Охапками соломы покрывали пол.
Шиндлер же направился к Липольду. Унтерштурмфюрер решительно отказывался
принимать заключенных из Голечува, как и все остальные коменданты за последние
несколько недель. Липольд резонно заметил, что никому не удастся убедить его, будто
эти-то люди могут производить боеприпасы. Признав его правоту, Оскар уточнил, что
все они будут внесены в списки, то есть за каждого из них будет вноситься плата по 6
рейхсмарок в день. После того, как они оправятся, я смогу использовать их, - сказал
Оскар. В этой ситуации для Липольда представляли интерес два аспекта. Во-первых,
он понимал, что Оскара так и так не остановить. Во-вторых, увеличившееся население
Бринлитца повлечет за собой увеличение выплат, что не может не обрадовать
Хассеброка. Липольд тут же внес заключенных в списки, поставив дату прибытия, так
что когда людей из Голечува проносили через ворота лагеря, Оскар сразу же начинал
платить за них.
В стенах мастерских их тут же заворачивали в одеяла и укладывали на солому. В
сопровождении двух заключенных из квартиры появилась Эмили: они принесли
несколько огромных ведер с горячей овсяной кашей. Врачи обратили внимание на
многочисленные обморожения, для лечения которых требовалась специальная мазь.
Доктор Биберштейн намекнул Оскару, что для выхаживания пациентов из Голечува
необходимы витамины, хотя он не сомневается, что в Моравии их не найти.
К тому времени под навесом уже лежало 16 окоченевших трупов. Взглянув на них,
рабби Левертов понял, что их тела, скованные холодом, будет трудно похоронить в
соответствии с ортодоксальными требованиями, которые не допускают каких-либо
повреждений тела и тем более вывихнутых костей. Более того, Левертов понимал, что
эту проблему предстоит обсудить с комендантом. В числе предписаний из секции "О"
Липольд имел указание избавляться от трупов путем предания их огню. В котельной
были для этого все условия, жар производственных печей позволял едва ли не
испарять плоть мертвых тел. Тем не менее Шиндлер уже дважды отказывал ему в
разрешении на подобное использование печей.
В первый раз это произошло, когда в лазарете в Бринлитце умерла Янка
Фейгембаум. Липольд сразу же приказал сжечь ее тело. Узнав от Штерна, что
подобное решение привело в ужас и Фейгенбаумов и Левертова, Оскар решительно
отверг эту мысль, чему способствовали и остатки католицизма в его душе.
Католическая церковь неизменно решительно отвергала идею кремации. Отказав
Липольду в праве использования заводских печей, Оскар приказал плотникам
сколотить гроб, и самолично заложив лошадь в повозку, позволил Левертову и семье в
сопровождении охраны проводить гроб с телом девушки до леса, где она и была
похоронена. Фейгенбаум с сыном шли за повозкой, считая шаги от ворот, чтобы по
окончании войны найти тело Янки.
Свидетели говорят, что Липольд пришел в ярость, узнав, как Оскар потворствует
заключенным. Кое-кто из обитателей Бринлитца даже говорил, что Оскар
продемонстрировал по отношению к Фейгенбаумам и Левертову такую деликатность,
которой редко удостаивалась даже Эмили.
Второй раз Липольду понадобилась печь, когда скончалась старая госпожа
Хофштеттер. Оскар, как рассказывал Штерн, приказал подготовить еще один гроб и
металлическую пластинку, на которой, будут отмечены даты ее рождения и смерти.
Левертову и "миньяну", то есть группе из десяти человек, которым предстояло
прочитать "каддиш" над усопшей, было позволено покинуть лагерь чтобы
присутствовать при погребении.
Штерн говорит, что кончина мадам Хофштеттер послужила для Оскара предлогом
для создания еврейского кладбища в католическом приходе Дойч-Белау в соседней
деревне. По его словам Оскар после кончины Хофштеттер как-то в воскресенье явился
в приходскую церковь и сделал священнику предложение. Приходский совет тоже
удалось быстро уговорить и он согласился продать ему небольшой участок земли как
раз рядом с католическим кладбищем. Не дошло никаких сведений, что кто-то из
членов совета сопротивлялся предложению, ибо прошло время, когда канонические
законы жестко указывали, у кого есть право быть похороненным в освященной земле,
а у кого нет на то права.
Другие заключенные столь же уверенно утверждают, что участок земли под
еврейское кладбище был куплен Оскаром, скорее всего, когда пришли вагоны с
ужасающим сплетением мертвых тел. Позднее Оскар сам признавал, что его побудил
купить землю вид мертвых тел из Голечува. По другим рассказам, когда приходский
священник указал, что земля за церковной оградой предназначена для погребения
самоубийц и осведомился относительно судьбы обитателей Голечува, Оскар ответил,
что они не были самоубийцами. Они были жертвами массовых убийств.
Прибытие мертвецов из Голечува и смерть госпожи Хофштеттер в любом случае
должны были произойти в одно и то же время, и оба события были отмечены полным
ритуальным обрядом на уникальном еврейском кладбище в Дойч-Белау.
Все заключенные Бринлитца говорили, что погребение произвело огромное
моральное воздействие в лагере. Изуродованные трупы, выгруженные из вагонов,
меньше всего напоминали человеческие тела. Их вид вызывал ужас перед мыслью о
непрочности человеческого существования. Было невыносимо трудно даже обмыть их
и обрядить. Единственный путь к восстановлению человечности заключался лишь в
достойном погребении. И ритуал, истово соблюденный Левертовым, грустный
речитатив "каддиша" имел для заключенных Бринлитца значение куда большее, чем та
же церемония, случавшаяся когда-либо в относительно спокойном довоенном
Кракове.
Чтобы еврейское кладбище содержалось в чистоте на случай будущих похорон,
Оскар нанял для ухода за ним унтершарфюрера СС средних лет и заплатил ему.
Эмили Шиндлер была занята своими делами. Получив набор фальшивых
документов, вышедших из-под рук Бейского, на машине с грузом водки и сигарет она
послала двух заключенных в большой шахтерский город Остраву у границы генералгубернаторства.
Используя многочисленные связи Оскара, она договорилась с одним
из военных госпиталей, откуда была получена мазь против обморожения,
сульфамидные препараты и витамины, о необходимости которых говорил
Биберштейн. Такие поездки Эмили стала совершать регулярно. Она обрела вкус к
путешествиям, как и ее муж.
После первых смертей других не последовало. Люди из Голечува дошли до
состояния "мусульман" и не подлежало сомнению, что "мусульман" вернуть к жизни
невозможно. Но упрямство Эмили не позволяло ей смириться с этим. Она выхаживала
их, без остановки готовя им ведра манной каши.
- Среди спасенных из Голечува, - сказал доктор Биберштейн, - не осталось бы
в живых ни одного человека, если бы не ее уход. - Люди начинали поправляться,
пытались что-то делать, принося пользу в цехе. Как-то кладовщик-еврей попросил
одного из них принести в мастерскую ящик с инструментами.
- Ящик весит тридцать пять килограммов, - сказал напарник, - а я тридцать
два. Как, черт побери, мне справиться с ним?
Вот в этот цех, заполненный неработающими станками, среди которых бродили
привидения, той зимой и явился герр Амон Гет, который после освобождения из
заключения решил засвидетельствовать свое почтение Шиндлеру. Суд СС освободил
его из тюрьмы в Бреслау из-за диабета. Он был одет в старый, некогда форменный
френч со споротыми знаками различия. О сути этого визита ходили разные слухи,
которые существуют и до сегодняшнего дня. Кто-то утверждал, что Амон явился за
подачкой, другие считали, что Оскар был ему кое-что должен - то ли наличность, то
ли товары, оставшиеся от одной из последних сделок Амона в Кракове, в которой
Оскар исполнял роль его агента. Те, кто был вхож в кабинет Оскара в Бринлитце,
утверждали, что Амон даже просил для себя какую-то руководящую должность в
Бринлитце. Никто не взялся бы утверждать, что он не обладал достаточным опытом. В
сущности, все три версии о причинах появления Амона в Бринлитце, может быть, и
имели под собой какие-то основания, хотя трудно предположить, что Оскар хоть в
какой-то мере мог быть доверенным лицом этого человека.
Едва только Амон миновал ворота лагеря, его сразу же узнали и постарались
скрыться с его глаз. Стало видно, что тюрьма и лишения заметно изменили его. Лицо
его осунулось. Черты его теперь напоминали того Амона, каким он явился в Краков
под новый 1943-й год, чтобы ликвидировать гетто, но теперь на них лежала сероватожелтая
тень пребывания в камере. И тот, кто осмеливался присмотреться к нему,
видел, что во всем его облике появилась какая-то покорность. Тем не менее,
некоторые заключенные, провожающие его взглядами из-за станков, видели в его
облике кошмарную тень, вставшую из мрачных глубин памяти, пахнувшее из окон и
дверей предвестие опасности, когда через заводской двор бывший комендант лагеря
направлялся в кабинет герра Шиндлера. Хелену Хирш сотрясала крупная дрожь, и она
не желала ничего иного, как только чтобы он исчез. Но другие перешептывались ему
вслед и, склоняясь к станкам, плевали на пол. Кое-кто из пожилых женщин с вызовом
поднимали перед ним свое вязание. И в их поведении было яростное желание доказать
ему, что, несмотря на внушаемый им ужас, Адам по-прежнему пашет, а Ева прядет.
Если Амон хотел получить какую-то работу в Бринлитце - а тут в самом деле
было несколько должностей, на которые отставной гауптштурмфюрер мог бы
претендовать - Оскар то ли отговорил его от этого намерения, то ли откупился. В
определенном смысле их встреча напоминала прежнее общение. Когда в виде
любезности герр директор провел Амона по заводу, показал все производственные
помещения, реакция на появление гостя была откровенно недвусмысленной. Было
слышно, как вернувшись в кабинет Амон разразился требованиями, чтобы Оскар
наказал заключенных за проявленное к нему неуважение, а Шиндлер бурчал, что, мол,
что-нибудь сделает с этими злокозненными евреями, выражая свое неизменное
уважение герру Гету.
Хотя СС выпустило его из тюрьмы, расследование деятельности Гета
продолжалось. За последнюю пару недель судья из суда СС несколько раз приезжал в
Бринлитц допрашивать Метека Пемпера о методах руководства Амона. До начала
допроса комендант Липольд проворчал, что ему лучше быть осторожнее, потому что
судья испытывает желание отправить его в Дахау, получив у него всю информацию. И
у Пемпера хватило ума убедить судью, что в Плачуве он занимался самыми
незначительными делами.
Каким-то образом Амону удалось узнать, что следователи СС проявляют интерес к
Пемперу. Вскоре после своего появления в Бринлитце Амон прижал в углу своего
бывшего стенографиста и потребовал от него отчета: какие вопросы задавал судья.
Пемпер не без основания увидел во взгляде Амона опасение, что его давний
заключенный по-прежнему является живым источником сведений для суда СС. В
самом ли деле Амон не обладает здесь никакой властью, поскольку, исхудавший и
осунувшийся, в старом пиджаке, он сшивается в кабинете Оскара? В этом нельзя было
быть уверенным. Это по-прежнему был тот же самый Амон, в котором сохранилась
привычка властвовать. Пемпер сказал ему:
- Судья предупредил меня, что я не должен ни с кем говорить о ходе допросов.
Гет вышел из себя и стал угрожать, что пожалуется герру Шиндлеру. Это, если
угодно, было показателем бессилия Амона. Никогда раньше он не предстал бы перед
Оскаром с требованием наказать заключенного.
На второй вечер пребывания Амона в лагере женщины почувствовали себя более
уверенно. Ни одну из них он не посмел бы тронуть. Они смогли убедить в этом даже
Хелен Хирш. Тем не менее, сон ее был беспокоен.
В последний раз Амон промелькнул перед глазами заключенных уже сидящим в
машине, которая везла его на станцию в Цвиттау. Раньше он никогда трижды не
показывался в одном и том же месте без того, чтобы не изуродовать жизнь какомунибудь
бедолаге. Теперь стало ясно, что власть ушла из его рук. И все же никто не
рискнул посмотреть ему в глаза, когда он уезжал. И тридцать лет спустя в сонных
видениях старожилов Плачува, рассеянных ныне по всему миру от Буэнос-Айреса до
Сиднея, от Нью-Йорка до Кракова, от Лос-Анджелеса до Иерусалима, Амон попрежнему
представал исчадием ада.
- Когда вы видели Гета, - говорил Польдек Пфефферберг, - вы видели смерть.
И она, по его словам, всегда присутствовала рядом.
Глава 37
Свой тридцать седьмой день рождения Оскар отпраздновал в компании
заключенных. Металлисты изготовили и отполировали маленькую шкатулку для
хранения запонок, и когда герр директор появился в цехе, двенадцатилетняя Нюся
Горовитц протолкнулась к нему и произнесла по-немецки заученную речь.
- Герр директор, - сказала она, и чтобы услышать ее, ему пришлось
наклониться. - Все заключенные желают вам большого счастья в ваш день рождения.
Была суббота, шаббат, что пришлось как нельзя кстати, потому что обитатели
Бринлитца всегда воспринимали этот день как праздничный. Рано утром, когда Оскар
только начал праздновать, выставив в кабинете на стол "Мартель" и размахивая
оскорбительной телеграммой от инженера из Брно, во двор въехали два грузовика с
белым хлебом. Часть его была передана гарнизону и даже Липольду, в похмельном
сне покоящемуся в своем доме в деревне. Это было необходимо, чтобы эсэсовцы не
ворчали по поводу того, как, мол, герр директор балует заключенных. Самим
заключенным было выдано по 750 граммов хлеба. Они могли или съесть его или
сберечь. Ходили разговоры, где Оскару удалось его раздобыть. В определенной мере
это могло быть объяснено расположением местного управляющего мельницей
Даубека, который отворачивался, когда заключенным из Бринлитца засыпали в
штанины овсянку. Но появление этого субботнего хлеба было воспринято как дар
Небес, как результат чудотворного деяния.
И хотя этот день всем запомнился своей праздничной атмосферой, строго говоря,
для радостных эмоций было мало оснований. На прошлой неделе пришла длинная
телеграмма от герра коменданта Гросс-Розена Хассеброка в Бринлитц Липольду - с
инструкциями относительно судьбы заключенных в случае приближения русских.
"Необходимо будет произвести окончательную селекцию", - гласил текст
телеграммы. - "Пожилых и нетранспортабельных следует расстрелять на месте, а
здоровых пешим маршем отправить в Матхаузен".
Хотя заключенные на заводе ничего не знали об этой телеграмме, они не могли
избавиться от неопределенных опасений подобного исхода. Всю неделю ходили
слухи, что поляков заставили копать братские могилы в лесу под Бринлитцем.
Появление груза белого хлеба должно было послужить противоядием этим слухам,
гарантией на будущее. Тем не менее, все вроде понимали, что опасность сейчас куда
отчетливее угрожает им, чем в недавнем прошлом.
Если работники Оскара не знали о телеграмме, то не попала она на глаза и
коменданту Липольду. Сначала послание оказалось в руках Метека Пемпера в
приемной Липольда. Подержав над паром, Метек аккуратно распечатал телеграмму и
тут же доложил о ее содержании Оскару. Стоя у стола, тот прочел ее и повернулся к
Метеку.
- Ну что ж, ладно, - рявкнул Шиндлер, - значит, нам придется попрощаться с
унтерштурмфюрером Липольдом.
Ибо и Оскар, и Пемпер - оба понимали, что Липольд был единственным
эсэсовцем в гарнизоне, способным выполнить приказ, отданный в телеграмме.
Заместителем коменданта был человек сорока с лишним лет, обершарфюрер СС
Мотцек. И хотя он мог, впав в панику, застрелить кого-то, руководить хладнокровным
уничтожением 1300 человек было ему не под силу.
За несколько дней до своего дня рождения, Оскар направил Хассеброку ряд
конфиденциальных жалоб на выходящее из ряда вон поведение герра коменданта
Липольда. Он нанес визит влиятельному шефу полиции в Брно Рашу и выдвинул
против Липольда те же обвинения. И Хассеброку, и Рашу он показал копии писем,
которые направил в управление генерала Глюка в Ораниенбург. Оскар играл на том,
что Хассеброк должен был помнить и последние подношения Оскара, и намеки на
будущие дары, чтобы серьезно отнестись к требованию Оскара сместить Липольда,
направленному им в Брно и Ораниенбург - и чтобы он перевел куда-нибудь
Липольда, не утруждая себя расследованием.
Шиндлер действовал в привычной для себя манере, отшлифованной в карточных
сражениях с Амоном. На кону стояли все обитатели Бринлитца от Гирша Кришнера,
заключенного номер 68821, сорокавосьмилетнего автомеханика, до Иарума Киафа,
заключенного номер 77196, неквалифицированного рабочего 27-ми лет, выжившего на
пути из Голечува. Сюда же надо было присовокупить всех женщин Бринлитца, от
номера 76201, двадцатидевятилетней станочницы Берты Афтергут, до номера 76500 -
Енты Цветшеншильд, 36 лет.
Оскар получил основания для дальнейших жалоб в адрес коменданта Липольда
после того, как пригласил его вечером на обед на территорию предприятия. Это было
27 апреля накануне дня рождения Шиндлера. Примерно в одиннадцать вечера
заключенные, находившиеся в цехе, с удивлением воззрились на вдребезги пьяного
коменданта, который несмотря на поддержку твердо стоявшего на ногах Шиндлера
буквально полз по цеху. Во время этого выразительного прохода Липольд пытался
присмотреться к кое-кому из заключенных в цехе. Он форменным образом
бесновался, тыкая пальцем в стропила высоко под потолком. Герру директору с
трудом удавалось удерживать его от падения на пол цеха, что не мешало коменданту
демонстрировать, какой карательной властью он обладает.
- Вы, проклятые евреи, - орал он. - Гляньте вон на те балки! Там я вас всех и
повешу, всех вас!
Придерживая его за плечи, Оскар старался успокоить Липольда, нашептывая ему
на ухо:
- Совершенно верно, совершенно верно. Но только не сегодня вечером, ладно?
Как-нибудь в другой раз.
На следующий же день Оскар позвонил и Хассеброку и другим с тщательно
подготовленными обвинениями. "Этот человек, - сказал он, - напившись, шатался
по предприятию, угрожая всех немедленно казнить. А вокруг были далеко не
чернорабочие! Это опытнейшие специалисты, занятые в производстве секретного
оружия!"
И так далее. И хотя Хассеброк нес ответственность за смерть тысяч рабочих в
каменоломнях, хотя он считал, что всю еврейскую рабочую силу необходимо
ликвидировать при приближении русских, он не мог не согласиться, что предприятие
герра Шиндлера требует особого отношения.
- Липольд, - сообщил Оскар, - продолжает утверждать, что все так же рвется
на фронт. Он молод, он здоров, он полон желания.
- Ну что ж, - сказал Оскару Хассеброк, - посмотрим, что с ним можно сделать.
Тем временем комендант Липольд проспал весь день рождения Оскара, приходя в
себя после праздничного приема.
В его отсутствие Оскар произнес перед всеми собравшимися удивительную речь.
Весь день он принимал поздравления и праздновал, но никто не помнил, чтобы он
нетвердо держался на ногах. В нашем распоряжении нет доподлинной записи его слов,
но существует запись другой речи, которую он произнес через десять дней, 8-го мая.
По словам тех, кто слушал его, оба раза, и в том, и в другом выступлении говорилось
об одном и том же. То есть в обоих говорилось о грядущей жизни.
И все же называть эти выступления речами значило бы снизить их значение и
умалить произведенный ими эффект. Оскар инстинктивно пытался осознать
наступающую реальность, изменить представление о себе и у заключенных, и у
эсэсовцев. Задолго до этих дней он с непреклонной настойчивостью убеждал группу
рабочих, среди которых была и Эдит Либгольд, что они переживут войну. Он
продемонстрировал тот же дар убежденного пророчества, который проявился в нем в
то утро, когда он предстал перед женщинами, прибывшими из Аушвица и сказал им:
"Теперь вы в безопасности; вы со мной". Нельзя сбрасывать со счетов, что в другое
время и при других условиях герр директор мог бы стать записным демагогом типа
Хью Лонга из Луизианы или Джона Ленга из Австралии, дар которых заключался в
умении убеждать слушателей, что он вместе с ними призван бороться с пороками всех
остальных.
Произнесенное по-немецки выступление Оскара этим же вечером было обращено
ко всем заключенным, собравшимся в цехе. Для охраны сборища такого размера был
вызван взвод СС; здесь же присутствовал и немецкий гражданский персонал. Когда
Оскар начал говорить, Польдек Пфефферберг почувствовал, как от напряжения у него
дыбом встали волосы на затылке. Оглянувшись, он увидел непроницаемые лица
Шенбруна и Фуша, и эсэсовцев с автоматами наперевес. "Они убьют этого человека,
- подумал он. - И тогда все пойдет прахом".
Слова Оскара были посвящены двум главным темам. Во-первых, эпоха
величайшей тирании подходит к концу. Он обращался к стоящим вдоль стен
эсэсовцам так, словно они тоже были узниками, мечтающими об освобождении.
Многие из них, объяснил Оскар заключенным, против их желания были переведены в
состав СС из других частей и соединений. Во-вторых, он пообещал, что останется в
Бринлитце, пока не будет объявлено о конце военных действий.
- И еще пять минут после, - сказал он.
Для заключенных эти слова, как и предыдущие манифесты Оскара были надеждой
на будущее. В них утверждалось, что братские могилы в лесу не дождутся никого. Он
напомнил о том, что уже пришлось пережить узникам, с целью подбодрить их.
Можно только предположить, до какой степени были сбиты с толку слушавшие
его эсэсовцы. Он откровенно оскорбил их корпус. Возмутятся ли они или проглотят
оскорбление, он должен будет понять по их реакции. Кроме того, он предупредил их,
что остается в Бринлитце до конца, по крайней мере, столько же, сколько они, то есть
он будет свидетелем их действий.
Но Оскар был, конечно, далеко не так уверен и жизнерадостен, как можно было бы
судить по его словам. Позже он признался, чего в это время ждал: отступающие через
Цвиттау части ворвутся в Бринлитц. Он даже сказал: "Мы были буквально в панике,
потому что боялись - со стороны охраны СС можно было ожидать чего угодно". Но,
должно быть, он сумел подавить в себе страх, ибо никто из заключенных,
радовавшихся белому хлебу на дне рождения Оскара, не заметил в нем ни малейших
примет испуга. Оскара также беспокоило поведение некоторых отрядов армии
Власова, разместившихся на окраине Бринлитца Они состояли из членов РОА,
Русской освободительной армии, сформированной год назад по указанию Гиммлера
из огромного числа русских военнопленных в рейхе; она находилась под
командованием бывшего советского генерала Андрея Власова, захваченного в плен
три года назад. Для обитателей Бринлитца эти части представляли опасность. Им было
нечего терять, ибо они знали, что Сталин хочет подвергнуть их особому наказанию, и
боялись, что союзники выдадут их. Власовцы были полны безнадежного славянского
отчаяния, подогревавшегося водкой. И прорываясь к американцам, чьи передовые
линии были дальше на западе, они могли пойти на что угодно.
Через два дня после выступления Оскара на письменном столе унтерштурмфюрера
Липольда появился приказ. В нем сообщалось, что Липольд переводится в пехотный
батальон Ваффен СС под Прагу. Хотя похоже, приказ не обрадовал Липольда, он
безмолвно сложил свои вещи и исчез. В гостях у Оскара, обычно после второй
бутылки красного вина, он часто утверждал, что хочет оказаться на линии огня. Герр
директор нередко приглашал к себе на обед офицеров полевых частей вермахта и СС,
отступающих на запад, и их застольные разговоры неизменно вызывали у Липольда
боевой раж. Его глубоко огорчало, что он не может столь же непринужденно
участвовать в разговорах о боях и сражениях.
Сомнительно, чтобы он пытался созвониться с Хассеброком до того, как сложить
вещи. Телефонная связь постоянно прерывалась, потому что русские уже окружили
Бреслау и были на расстоянии одного броска от Гросс-Розена. Но распоряжение о
п
...Поділитися у соцмережах
