Жанр: Триллер
Орел приземлился (Лайам Девлин 1)
..., Кениг стоял возле него на коленях с одеялом.
- Мистер Девлин, выпейте вот это, - сказал Кениг и протянул бутылку.
Девлин пробормотал несколько слов по-ирландски.
Кениг нагнулся к нему пониже:
- Простите, я не понимаю.
- Откуда вам это понять? Это ирландский - язык королей. Я просто сказал, сто
тысяч добро пожаловать.
Кениг улыбнулся в темноте:
- Рад вас видеть, мистер Девлин. Это чудо.
- Пожалуй, единственное, которое вам встретится сегодня.
- Вы уверены?
- Как в том, что крышка гроба закрывается.
Кениг встал:
- Тогда мы отправимся. Извините, пожалуйста.
В следующую минуту торпедный катер развернулся и помчался вперед. Девлин
вытащил пробку из бутылки и понюхал. Ром. Не из его любимых, ну что ж. Он сделал
большой глоток, поудобнее уселся у поручней, глядя назад, на берег.
Молли у себя в спальне вдруг села, поднятая какой-то силой, подошла к окну и
отдернула занавеску. Она распахнула окно и высунулась под дождь. Всю ее охватил
восторг, облегчение, и именно в этот момент торпедный катер вышел из-за мыса и
повернул в открытое море.
В своем кабинете на Принц-Альбрехтштрассе Гиммлер работал над бесконечными
бумагами при свете настольной лампы. Раздался стук в дверь, и вошел Россман.
- Ну? - спросил Гиммлер.
- Извините, что беспокою вас, господин рейхсфюрер, но мы получили сообщение
из Ландсвоорта. "Орел" взорвался.
Лицо Гиммлера оставалось непроницаемым. Аккуратно положив ручку, Гиммлер
протянул руку:
- Дайте-ка сюда.
Россман передал ему радиограмму, и Гиммлер прочел ее. Через несколько секунд
он поднял голову:
- У меня для вас есть поручение.
- Да, господин рейхсфюрер.
- Возьмите с собой двух самых надежных людей. Немедленно вылетайте в
Ландсвоорт и арестуйте полковника Радла. Я распоряжусь, чтобы у вас были все
необходимые полномочия.
- Слушаюсь, господин рейхсфюрер. А обвинение?
- Государственная измена. Для начала достаточно. Как только вернетесь,
доложите. - Гиммлер взял ручку и начал писать.
Россман тихо вышел.
Около девяти часов капрал военной полиции Джордж Уотсон съехал с дороги
мили на две южнее Мелтам Хауза и остановился. Проехав из Норвича весь путь под
проливным дождем, он промок до нитки, несмотря на свой длинный плащ, да еще
страшно замерз и проголодался. Ко всему прочему он еще и заблудился.
При свете фары он открыл планшет и нагнулся, чтобы проверить на карте свое
местонахождение. Шорох справа заставил его поднять голову. Рядом стоял мужчина в
плаще.
- Привет, - сказал он. - Заблудились?
- Пытаюсь найти Мелтам Хауз, - ответил Уотсон. - Всю дорогу из Норвича
под этим чертовым дождем. Все эти сельские районы выглядят одинаково, когда нет
проклятых указателей.
- Давайте я вам покажу, - предложил Штайнер.
Уотсон снова нагнулся над картой, маузер поднялся и опустился ему на шею.
Уотсон упал, Штайнер снял с него сумку и быстро осмотрел содержимое. В ней было
только одно письмо, тщательно запечатанное и помеченное "Срочно". Оно было
адресовано полковнику Конкорану в Мелтам Хауз.
Штайнер взял Уотсона под мышки и оттащил подальше от дороги. Когда он снова
появился несколько мгновений спустя, на нем был плащ вестового, шлем, очки и
кожаные перчатки с крагами. Он надел через плечо сумку, запустил мотор и помчался
к цели.
После того как спасательная машина была установлена и запущена, легковушку
вытащили из болота на берег. Гарви ждал на дороге.
Капрал, руководивший работой, открыл дверцу "морриса" и заглянул внутрь:
- Здесь никого нет.
- О чем вы говорите, черт вас побери? - закричал Гарви. Он быстро спустился к
машине и осмотрел салон "морриса". Капрал был прав. Вонючая грязь, вода, но
Штайнера не было. - О господи! - воскликнул Гарви, когда понял, что это означает.
Повернулся, быстро вскарабкался по откосу к "джипу" и схватил радиомикрофон.
Штайнер подъехал к запертым воротам Мелтам Хауза и остановился. Рейнджер по
другую сторону ворот осветил его фонарем и позвал:
- Сержант охраны!
Из сторожки вышел сержант Томас и подошел к воротам. Штайнер сидел
неузнаваемый в шлеме и очках.
- В чем дело? - строго спросил Томас.
Штайнер открыл сумку, вытащил письмо и показал его:
- Депеша полковнику Конкорану из Норвича.
Томас кивнул, и рейнджер отпер ворота.
- Прямо, к парадному входу. Один из часовых вас проводит.
Штайнер поехал по аллее, но от парадного входа свернул на дорогу, которая
привела его к стоянке машин за домом. Он остановился около грузовика, выключил
мотор, поставил мотоцикл и пошел по дорожке, ведущей в сад. Пройдя несколько
шагов, он очутился в кустах рододендрона. Там Штайнер снял каску, плащ и перчатки,
вытащил пилотку из кармана летной блузы и надел ее. Поправил на шее "Рыцарский
крест" и подошел к дому, держа маузер наготове.
Перед террасой он остановился, чтобы понять, где он находится. Затемнение было
не очень плотным, и в нескольких окнах сквозь щели просачивался свет. Штайнер
сделал шаг вперед я услышал, как кто-то спросил:
- Это вы, Бликер?
В ответ Штайнер что-то пробурчал. Расплывчатая тень двинулась вперед. Маузер в
правой руке Штайнера кашлянул, раздался испуганный вскрик, и рейнджер упал. В
это же мгновение кто-то отдернул штору, и на террасу упал свет.
Когда Штайнер поднял голову, он увидел премьер-министра, который стоял у
балюстрады и курил сигару.
Из комнаты премьер-министра вышел Конкоран. Кейн ждал его.
- Как он? - спросил Кейн.
- Прекрасно. Только что вышел на террасу выкурить последнюю сигару перед
сном.
Они вышли в холл.
- Он, возможно, не очень хорошо бы спал, если бы узнал новость, так что я
придержу ее до утра, - сказал Кейн. - Машину из болота вытащили, но Штайнера в
ней не оказалось.
Конкоран спросил:
- Вы предполагаете, что он ушел? Откуда вы знаете, что он не в болоте? Его ведь
могло выбросить или что-то в этом роде!
- Возможно, - сказал Кейн, - но тем не менее я удваиваю охрану.
Открылась входная дверь, и вошел сержант Томас:
- Вы вызывали меня, майор?
- Да, - ответил Кейн. - Когда машину вытащили, Штайнера в ней не было. Не
будем рисковать и удвоим караул. У ворот ничего не произошло?
- Ничего с тех пор, как ушла спасательная машина. Прибыл военный
полицейский из Норвича с донесением вам, полковнику Конкорану.
Конкоран нахмурился и уставился на него:
- Впервые слышу. Когда это было?
- Минут десять назад, сэр.
- О господи! - воскликнул Кейн. - Он здесь! Ублюдок здесь!
Он повернулся, выхватил из кобуры кольт и побежал в библиотеку.
Штайнер медленно поднимался по ступеням террасы. В воздухе пахло хорошей
гаванской сигарой. Когда Штайнер поставил ногу на последнюю ступеньку, заскрипел
гравий. Премьер-министр резко обернулся и посмотрел на Штайнера.
Он вынул изо рта сигару, и на его бесстрастном лице не отразилось никаких
чувств. Премьер-министр спросил:
- Полагаю, полковник воздушных охотников Курт Штайнер?
- Мистер Черчилль, - медленно произнес Штайнер. - Я сожалею, но обязан
выполнить свой долг, сэр.
- Так чего же вы ждете? - спокойно спросил премьер-министр.
Штайнер поднял маузер, шторы на стеклянной двери дернулись, и на террасу
выскочил Кейн, яростно стреляя на ходу. Первая пуля попала Штайнеру в правое
плечо, развернув его, вторая попала в сердце, мгновенно убив, и перекинула через
балюстраду.
В следующее мгновение на террасе появился Конкоран с револьвером в руке, а в
темном саду спешно собирались рейнджеры и выстраивались полукругом. Штайнер
лежал, освещенный светом, падавшим из открытого окна. На его шее виднелся
"Рыцарский крест", в руке все еще был крепко зажат маузер.
- Странно, - сказал премьер-министр, - он колебался, держа палец на
спусковом крючке. Интересно, почему?
- Возможно, сэр, в нем заговорила американская кровь, - ответил Гарри Кейн.
Последнее слово осталось за премьер-министром:
- Что ни говори, он был прекрасным солдатом и храбрым человеком.
Позаботьтесь о нем, майор.
Он повернулся и вошел в дом.
Глава двадцатая
Прошел почти год с того дня, как я сделал свое поразительное открытие на
кладбище церкви Святой Марии и Всех Святых. И вот я вернулся в Стадли Констабл,
на этот раз по приглашению отца Филиппа Верекера. Принял меня молодой
священник, говоривший с ирландским акцентом.
Верекер сидел в кресле в своем кабинете перед ярким огнем. Колени его были
обернуты пледом. По всему было видно умирающий человек. Кожа на лице
натянулась так, что выступили кости, глаза были полны боли.
- Как хорошо, что вы приехали, - произнес он.
- Мне очень жаль, что я вижу вас больным, - сказал я.
- У меня рак желудка. Ничего не поделаешь. Епископ был так добр, что разрешил
мне умереть здесь и прислал отца Доминиана помогать мне исполнять обязанности в
церкви, но за вами я послал не поэтому. Я слышал, у вас был напряженный год.
- Не понимаю, - сказал я. - Когда я был здесь в прошлый раз, вы ничего мне не
рассказали. Просто выгнали меня.
- На самом деле все очень просто. Многие годы я сам знал только часть этой
истории. И вдруг обнаружил, что охвачен страстным любопытством узнать остальное,
пока не слишком поздно.
И я рассказал ему все, потому что действительно не было причины не
рассказывать. К тому моменту, когда я закончил рассказ, на траве за окнами лежали
тени, а в комнате было полутемно.
- Поразительно, - произнес он, - как, скажите на милость, удалось вам все это
узнать?
- Не из официальных источников, поверьте мне. Из разговоров с людьми, теми,
кто еще жив и не хочет молчать. Самой большой удачей было разрешение прочитать
очень подробный дневник, который вел человек, ответственный за организацию всей
операции, - полковник Макс Радл. Его вдова еще жива, она в Баварии. Теперь мне бы
хотелось узнать, что здесь произошло потом.
- Здесь из соображений безопасности полностью запретили упоминать это дело.
С каждым жителем деревни беседовали представители разведки и госбезопасности.
Был пущен в ход закон об охране государственных секретов. Хотя на самом деле
необходимости в этом не было. Здесь своеобразный народ. Сплоченный в несчастье,
враждебный к чужим, как вы видели. Они считают это дело своим и ничьим больше.
- И еще Сеймур.
- Точно. Вы знаете, что он погиб в феврале?
- Нет.
- Возвращался пьяным из Холта. Съехал на своем фургоне с прибрежной дороги в
болото и утонул.
- А что с ним было после того дела?
- Его тихонько убрали. Провел восемнадцать лет в сумасшедшем доме, а когда
ослабили законы о душевнобольных, вышел.
- Но как люди терпели его присутствие?
- Он был в родстве по крайней мере с половиной семейств в округе. Бетти, жена
Джорджа Уайльда, была его сестрой.
- Господи боже мой, - сказал я, - а я и не подозревал.
- В каком-то смысле молчание все эти годы было своего рода защитой для
Сеймура.
- Есть и другое объяснение, - сказал я. - Отсвет ужасной вещи, которую он
сотворил в тот вечер, как бы падал на всех. Лучше было это скрывать, чем
обнародовать.
- И это тоже.
- А могильная плита?
- Военные инженеры, которых прислали сюда расчистить деревню, восстановить
разрушенное и так далее, положили все тела в общую могилу на кладбище. Конечно
же без плиты, и нам велели ничего не менять.
- Но вы решили по-другому?
- Не только я. Все мы. Пропаганда военного времени была вредной, хотя и
необходимой. Во всех фильмах о войне, которые мы видели, в каждой книге, которую
читали, в каждой газете изображали среднего немецкого солдата беспощадным,
зверским, варваром, но эти люди не все были такими. Грэм Уайльд жив и по сей день.
Сюзан Тернер вышла замуж и имеет троих детей - вы помните, что один из людей
Штайнера пожертвовал жизнью, спасая ее. И вспомните, ведь Штайнер выпустил
людей из церкви.
- Значит, решили воздвигнуть тайный памятник?
- Правильно. Сделать это было достаточно просто. Старый Тед Тернер был
каменотесом, мастером по могильным плитам. Я освятил плиту во время
специального богослужения, а затем мы скрыли ее от посторонних глаз, как вы знаете.
Этот Престон там тоже, но на плите не отмечен.
- И все были согласны?
Отец Верекер ухитрился улыбнуться своей редкой легкой улыбкой.
- Если хотите, это было вроде личного покаяния. Танец на могиле, как сказал
Штайнер, и он был прав. Я его тогда ненавидел. Мог бы сам его убить.
- Почему? - спросил я. - Из-за того, что немецкая пуля искалечила вас?
- Я притворялся, что это так, пока однажды не встал на колени и не попросил
Бога помочь мне признаться в истинной причине.
- Джоанна Грей? - осторожно спросил я.
Лицо Верекера находилось в тени, и мне не видно было его выражения.
- Мне более привычно выслушивать исповеди, - продолжал Верекер, - чем
самому исповедоваться, но да, вы правы. Я боготворил Джоанну Грей. Нет, не в
глупом поверхностном сексуальном смысле. Для меня она была самой замечательной
женщиной, которую я когда-либо встречал. Не могу даже описать тот удар, который я
испытал, когда узнал, кто же она на самом деле.
- И в какой-то мере вы обвиняли Штайнера?
- Я думаю, психологически так это и было. - Он вздохнул. - Сколько было вам
лет в 1943 году? Двенадцать, тринадцать? Вы помните это время?
- Не очень-то, во всяком случае, не в том смысле, как вы это представляете.
- Люди устали, потому что войне, казалось, не будет конца. Можете ли вы
представить себе тот страшный удар по самолюбию страны, если бы история о
Штайнере и его людях и о том, что здесь произошло, стала достоянием гласности? Что
немецкие парашютисты смогли приземлиться в Англии. И чуть ли не похитить самого
премьер-министра?
- Могло бы кончиться нажатием курка, что снесло бы премьер-министру голову.
Отец Верекер кивнул.
- Вы все-таки хотите опубликовать?
- Не вижу причины не делать этого.
- Этого же ведь не случилось. Плиты больше нет, и кто может сказать, что она
была? А вы нашли хоть один официальный документ, который подтверждал бы хоть
часть этой истории?
- Нет, - радостно сказал я. - Но я говорил со множеством людей, и их рассказы
составили весьма убедительную картину.
- Такой бы она и была, - он слабо улыбнулся, - если бы вы не упустили одного
очень важного момента.
- И что же это такое?
- Посмотрите любую книгу по истории войны и проверьте, где был Уинстон
Черчилль в указанный уик-энд.
- Ладно, - сказал я. - Скажите мне.
- Готовился отплыть на корабле "Ренаун" на Тегеранскую конференцию. Затем
по дороге он посетил Алжир, где наградил генералов Эйзенхауэра и Александера
особыми лентами за операции в Северной Африке, а семнадцатого ноября прибыл на
Мальту, насколько я помню.
Мы помолчали в тишине, и я спросил:
- Кто он?
- Его звали Джордж Говард Фостер, известный среди своих коллег как "Великий
Фостер".
- Профессия?
- Актер, мистер Хиггинс. Фостер был актером мюзик-холла, имитатором. Война
была его спасением.
- То есть как?
- Он не только достаточно хорошо подражал премьер-министру. Он даже был на
него похож. После Дюнкерка он начал создавать специальную сценку, своего рода
апофеоз представления. Я не могу предложить вам ничего, кроме крови, пота и слез.
Мы будем с ними сражаться на берегу.* Публика была в восторге.
* Слова Черчилля.
- И разведка приглашала его?
- В особых случаях. Если премьер-министр в разгар подводной войны собирался
посетить район военных действий, полезно было публично объявить, что он в другом
месте. - Он улыбнулся. - В ту ночь он играл, как никогда в жизни. Все верили,
конечно, что это он. Правду знал только Конкоран.
- Так, - сказал я, - а где Фостер сейчас?
- Убит вместе с другими ста восьмью жертвами, когда бомба попала в маленький
театрик в Айлингтоне в феврале 1944 г. Так что видите, все было зря. Ничего не было.
И это гораздо лучше для всех.
У него начался приступ кашля, который сотрясал все тело. Открылась дверь, и
вошла монахиня. Она наклонилась над ним и что-то прошептала. Мне он сказал:
- Простите, сегодня был долгий день. Думаю, мне надо отдохнуть. Спасибо за
приезд и за рассказ о тех моментах, которых я не знал.
Он снова начал кашлять, поэтому я вышел как можно быстрее. До дверей меня
вежливо проводил отец Доминиан. На ступеньках я дал ему свою визитную карточку.
- Если ему станет хуже. - Я колебался. - Ну, вы понимаете? Буду очень
признателен, если получу от вас весточку.
Я закурил и облокотился на каменный забор кладбища у калитки. Конечно, я
проверю факты, но Верекер говорил правду. У меня не было ни тени сомнения. А что
это меняет? Я посмотрел на паперть, где в тот вечер стоял Штайнер, ведя переговоры с
Гарри Кейном, и подумал о нем, стоящем на террасе в Мелтам Хаузе. Я подумал о
финальном, смертельном для него колебании. И даже если бы он нажал курок, это все
равно ничего не изменило бы.
Вот вам ирония судьбы, как сказал бы Девлин. Мне почти слышался его смех. Ну
ладно, в конце концов нет слов, которые я мог бы найти, чтобы сказать лучше, чем
человек, так блестяще сыгравший в ту роковую ночь свою собственную роль.
Что ни говори, он был прекрасным солдатом и храбрым человеком. На этом и
закончим. Я повернулся и ушел в дождь.
Закладка в соц.сетях
