Жанр: Триллер
Дань смельчаку
... молодой офицер. Вопя, словно
ненормальные, они распластали Сен-Клера по стене. Остальные солдаты были
вооружены дубинками.
- Помни, парень, все, что я тебе говорил! - крикнул мне вслед Сен-Клер. Меня
вышвырнули в двери, и офицер помог мне двигаться носком ботинка.
Меня пинали и били всю дорогу: по коридору, затем вниз четыре пролета
каменных ступеней, - и загнали в какой-то каменный тупичок, где я, скорчившись,
как раненое животное, старался уберечь голову от беспрерывно падающих дубинок,
закрывая в отчаянии ее руками.
Затем меня в полубессознательном состоянии рывком поставили на ноги, сорвали
одежду. Послышался непонятный говор, все поплыло, клацнула железная дверь, и я
остался в одиночестве.
Так бывает в те странные минуты, когда вы просыпаетесь в полнейшей темноте в
половине третьего утра и тут же укутываетесь поплотнее в одеяло, заполненные
ощущением смертельной опасности, ужаса, неподвластного пониманию,
поджидающего вас в дальнем конце комнаты.
Только на сей раз все было по-настоящему. И нельзя было завернуться в одеяло.
Сен-Клер выжил здесь три недели. Три недели. Вечность казалась мгновением по
сравнению с этим сроком.
Я сделал неуверенный шаг вперед и врезался в каменную стену. Затем отступил на
два шага назад и дотронулся до другой стены. Еще три в сторону и четыре шага в
другую привели меня обратно к железной двери.
Каменная могила. Утроба. И холод. Невероятный холод. Внизу у двери -
крысиная щелка, сквозь которую пробивается желтый свет. В нее просунули что-то
типа кастрюльки, и щель исчезла.
В кастрюльке оказалась вода - свежая, холодная. Я немного отпил, затем
скорчился возле двери и стал ждать.
Постепенно я впал в забытье и проспал, видимо, довольно долго, что было
неудивительно, если принять во внимание то, через что мне пришлось пройти. Я
проснулся все в той же полнейшей темноте.
Мне нужно было сходить в туалет, и я замолотил - безо всякого эффекта - по
металлической двери и наконец пристроился в одном из углов камеры. Подобные
отправления не могли смягчить пребывания в этом замечательном месте.
Сколько времени прошло? Четыре часа? Десять?
Я сидел, напряженно стараясь уловить хотя бы звук, которого так и не
последовало, и наконец понял, что сейчас половина третьего утра и там, в углу
комнаты, меня снова дожидается тот самый безымянный ужас, который кладет конец
всему на свете.
Мне хотелось орать. Но я сдержался. И начал отражать его атаки. Для начала в ход
пошла поэзия: я принялся декламировать вслух, но это не принесло облегчения,
потому что голос мой, казалось, принадлежит какому-то другому человеку, и это
встревожило меня еще сильнее. Затем я постарался припомнить прочитанные мной
книги. Солидные, знаменитые тома, одно перечисление которых займет кучу времени.
Я хорошо помнил "Оливера Твиста" и мог процитировать "Великого Гэтсби" почти
слово в слово, а вот на "Дэвиде Копперфильде" застрял.
Примерно в то же самое время я принялся вспоминать Сен-Клера, потому что, как
только речь заходила об американских воздушно-десантных войсках, всплывало его
имя: он был для нас легендарной личностью. Генерал и его история входили в
обучение новобранцев точно так же, как и прыжки с парашютом или разбор и сборка
вслепую винтовки М-16.
Бригадный генерал Джеймс Максуэлл Сен-Клер был личностью выдающейся. Сын
негритянского миллионера, сделавшего свой первый миллион на страховке, никогда не
оборачивался назад и не жалел о сделанном. Никаких серебряных ложек - чистейшее
восемнадцатикаратное золото. Гарвард - все самое лучшее, - а затем вступление в
ряды воздушно-десантных войск в сорок первом.
Будучи сержантом, он попал в плен в Италии. Бежал, сражался с партизанами в
болотах реки По, взял под командование четыреста человек, задержавших
продвижение немецкой пехотной дивизии на три дня. За что получил чин офицера и
через год стал капитаном. Высадился в Бретани за неделю до наступления союзных
войск с подразделениями британских воздушно-десантных соединений.
Медаль Чести он получил в пятьдесят втором году в Корее. Когда подразделение
диверсантов не смогло подорвать мост, по которому должны были пройти вражеские
войска, Сен-Клер сделал все лично. Взорвал гранатами. Практически никто в
американской армии не удивился, когда его выловили из воды живым.
Вкус к жизни у него был просто потрясающий.
Женщины, выпивка и еда - именно в таком порядке, но, оглядываясь назад, я
вижу, что самым главным для него всегда оставалось действие и огромная сцена, на
которой он мог появляться.
Черт, но я бешено замерз и уже трясся, чувствуя, как конечности безостановочно
дергаются. Я обхватил себя покрепче руками, но понял, что толку от этого маловато.
Видимо, именно в тот момент я вспомнил слова Сен-Клера и даже пару строк из
какого-то даосского стихотворения, которое он цитировал: "В движении будь водой, в
остальном - зеркалом".
Терять мне было абсолютно нечего - это понятно, поэтому я сел по-турецки и
сконцентрировался на точном воспроизведении дыхательных упражнений, которые
мне показывал генерал. Методу развития загадочного ч и, о котором он рассказывал.
Я постарался как можно глубже расслабиться, вдыхая воздух через ноздри, а
выдыхая ртом. Зажмурил глаза - что в данной обстановке не имело особого значения
- и прикрыл правое ухо левой рукой. Через пяток минут я поменял руки местами:
прикрыл левое ухо правой рукой. Через следующие пять минут я заблокировал оба уха,
перекрестив руки.
Все это казалось невероятной глупостью, даже если техника и была разработана
несколько тысяч лет назад, если верить словам Сен-Клера, но, по крайней мере,
конечности мои перестали трястись, а звук вылетающего изо рта дыхания казался
удивительно мирным. Я больше не придавал значения ледяному каменному полу и
холоду, а как бы парил в прохладной темноте, вслушиваясь в собственное дыхание.
Словно шорох набегающих на берег волн, словно шелест листьев в осеннем лесу,
словно перешептывание мертвых полей. Словно... ничто.
Меня держали в подвале восемь дней - за это время я окончательно ослаб.
Применяя технику, продемонстрированную мне Сен-Клером, я мог по собственному
желанию впасть в транс, выходя из него, как оказывалось позже, через пятнадцать -
двадцать часов.
В течение всего этого времени у меня не появилось ни одного человека, я не
услышал ни единого голоса. Ни разу за время моего бодрствования я не заметил
светящейся щели, хотя несколько мисок воды говорили о том, что, видимо, ее
открывали, когда я пребывал в трансе. Еды не давали.
К концу этого срока условия стали ужасающими. В камере воняло - по понятной
причине, - как в канализации, а я чувствовал себя легоньким, как пушинка. К тому же
сознание не указывало на присутствие снов, мыслей, чего угодно - до самого конца,
когда мне привиделся самый жуткий в жизни сон.
Я лежал на маленькой кровати, совершенно голый, лился полусвет. Значит, это не
Клетка, потому что я снова мог видеть. Видеть бледный, рассеянный, золотистый
поток, окружающей все вокруг. Было тепло. Меня окутывало тепло, и неудивительно,
потому что комната тонула в паре.
Раздался голос - слегка искаженный, словно эхо, донесшееся издалека:
- Эллис? Ты где, Эллис?
Я поднял голову и увидел, что примерно в ярде от меня стоит Мадам Ню. На ней
были форменная юбка и высокие ботинки, но гимнастерку она сняла. Под ней
оказалась простая хлопчатобумажная рубаха.
Рубаха намокла от поднимающегося кверху пара, и я увидел расцветающие на
кончиках грудей соски, а затем стали видны и сами груди: словно по мановению
волшебной палочки, материя растворилась - и верхняя часть туловища женщины
обнажилась.
Это показалось мне самым эротичным, что может быть на свете, и вид тела
наэлектризовал атмосферу настолько, что мое тело ответило на безмолвный призыв.
Мадам Ню подошла к моей постели, склонилась и положила руку на меня.
Я постарался отодвинуться, но женщина улыбнулась и произнесла все тем же
далеким, искаженным голосом:
- Но, Элис, здесь же абсолютно нечего стыдиться и бояться. Нечего.
Она расстегнула молнию на боку форменной юбки и выскользнула из нее. Под ней
оказались хлопчатобумажные трусики, так же, как и рубаха, мокрые от пара. Она,
ничуть не стесняясь и не задумываясь, сняла их, затем села на краешек кровати и
расстегнула рубашку.
Груди у нее были круглые и полные, мокрые от испарений, невероятно красивые.
Меня трясло, словно лист под ударами бури, когда она наклонилась и прижала к ним
мое лицо.
- Бедненький Эллис. - Голос отражался от тумана. - Бедный маленький Эллис
Джексон. Никто его не любит. Никто. - Тут она отодвинулась так, чтобы посмотреть
мне в глаза. - Но я люблю тебя, Эллис, правда. Люблю.
Она откинулась на спину, раздвинув ноги, чтобы принять меня, и рот ее был слаще
вина, а огонь моей спермы вонзился в нее с такой силой, что она не выдержала и
закричала. Я тоже.
От этого крика я и очнулся в темноте Клетки, вонь ударила в ноздри, я стоял и
орал, сметая темные силы, возникшие на моем пути.
Раздался грохот засовов, и через секунду дверь распахнулась и в камеру хлынула
волна желтого света.
Они все стояли за дверью: молодой офицер и его люди, полковник Чен-Куен и
Мадам Ню за его спиной - очень подтянутая, при полной униформе, включая и
остроконечную фуражку с красной звездой во лбу. Выглядела она бледной и
шокированной. Нет, больше того - измученной, в отличие от Чен-Куена. Этот был
заинтересован: как же я вынес все, что выпало на мою долю, - бесстрастный ученый.
Я стоял, покачиваясь из стороны в сторону, пока они возились с находящейся
рядом с моей камерой дверью. Когда она отворилась, из нее хлынула темнота, а затем
появился Сен-Клер.
Его тело напоминало статую Колосса Родосского, вырезанную из черного дерева,
на лице написана невыразимая гордость. Нагота его явно не смущала. Увидев, в каком
я состоянии, он двумя широкими шагами пересек коридор и подхватил меня, когда я
начал заваливаться назад.
- Нет, Эллис, не сейчас. Не сейчас, раз уж ты зашел так далеко, - сказал он. -
Мы сами дойдем до Медицинского центра и будем вести себя, как подобает мужчинам.
Эти слова влили в меня порцию бодрости, а сильная рука поставила вертикально.
На своих двоих мы поднялись по лестнице, вышли в главные ворота, пересекли
территорию лагеря и вошли под жидким дождичком в Медицинский центр.
Стоял серый холодный вечер.
После этого нас разделили, и я очутился в маленькой комнатке, завернутый в
огромное полотенце после приема горячего душа. Появилась врачиха, быстро
осмотрела меня, сделала укол в правую руку и вышла.
Когда дверь снова щелкнула замком, я лежал на койке, уставившись в низкий
потолок. Возле кровати появилась Мадам Ню. В глазах ее стояли слезы, когда она
опустилась на колени и взяла меня за руку:
- Эллис, я не знала, что они так с тобой поступят. Не знала.
По какой-то не очень понятной причине я ей поверил, может быть потому, что ни
разу в жизни мне не было так приятно оттого, что надо мной плакала женщина.
Я сказал:
- Все в порядке. Ведь я в конце концов не развалился на части, не правда ли?
Она беспомощно зарыдала, прижимаясь лицом к моей груди. Я принялся очень
осторожно гладить ее по волосам.
Следующие недели превратились в странную фантастическую череду, к которой я
очень быстро привык. Я все так же сидел в одной камере с Сен-Клером, и каждое утро,
ровно в шесть, нас вдвоем отводили в Идеологический центр. Там нас рассаживали по
крошечным кабинкам, выдавали наушники, и начиналось прослушивание бесконечных
магнитофонных лент.
Теоретическая болтовня касалась одного и того же. Сначала Маркс и Ленин, а
затем Мао Цзэдун - до тех пор, пока его болтовня не начинала сочиться у нас из
ушей. Практически ничто не задерживалось в моей голове, хотя годы спустя я вдруг
стал замечать, что спорю, применяя марксистскую терминологию. В этом отношении
мне сильно помогал Сен-Клер. Именно он указал мне на несоответствия и неточности
работ Маркса. А также заимствования. Например, все, что немецкий еврей написал о
войне, было почерпнуто из известной работы Сунь-Цзы "Искусство воевать",
написанной в пятисотом году до нашей эры. Как говорили иезуиты, раз украл - все
украл, поэтому с тех пор я никогда не придавал значения работам этого "великого"
человека.
Пять часов в день отводилось изучению китайского языка. В одном из разговоров
Чен-Куен сказал, что это должно сблизить нас, помочь достичь взаимопонимания, -
объяснение, не имевшее для меня ни малейшего смысла. Но я всегда неплохо
справлялся с языками, к тому же это было неплохим времяпрепровождением.
Каждый день устраивались длительные "инструктажи" с Мадам Ню, о которых
Сен-Клер просил меня подробнейшим образом рассказывать вечером. Генерал обучал
меня каратэ и айкидо, подробно останавливаясь на длительных и сложных
дыхательных упражнениях. Все это должно было послужить на пользу моему
здоровью и помочь нам в один прекрасный день "ломануться отсюда" - такова была
любимейшая фраза Сен-Клера.
Он был оригинальнейшим из людей. Он прекрасно знал философию, психологию,
разбирался в военной стратегии, начиная с Сунь-Цзы и By Чи и заканчивая
Клаузевицем и Лидделем Хартом, читал наизусть огромные отрывки из литературных
и поэтических произведений в особенности, к которым испытывал глубочайшее
почтение. Он настаивал на том, чтобы мы разговаривали между собой по-китайски, и
даже обучал меня игре на гитаре.
Своей брызжущей через край энергией он заполнял каждую минуту своего и моего
существования. Сен-Клер напоминал мне посаженного в клетку тигра, ждущего
момента, чтобы совершить смертельный прыжок.
Я как-то попытался охарактеризовать его, но смог подобрать лишь такие эпитеты,
как остроумный, привлекательный, смелый, совершенно неразборчивый в средствах,
аморальный. Все, что я знал и во что до конца верил, так это то, что он был самым
завершенным из тех людей, которые встречались на моем пути. Если кто и жил
совершенно спонтанно, следуя за тропкой, высвечивающейся в данную секунду перед
глазами, так это был генерал Сен-Клер.
Самой странной составляющей всего этого периода была моя связь с Мадам Ню.
Каждый день меня приводили на второй этаж монастыря, в ее кабинет. Возле
дверей всегда стояло двое охранников, но в комнате мы были одни.
Это было очень удобное помещение - к моему удивлению, - хотя теперь я
думаю, что все дело было в обстановке. На полу - китайские коврики, современный
стол и крутящиеся кресла, шкаф для бумаг, акварели на стене и еще - крайне
практичная кушетка, какие стоят в кабинетах психотерапевтов. Обитая черной кожей.
С самого начала стало ясно, что это психоаналитические сеансы. Что Мадам Ню
должна залезть мне в печенки.
Не то чтобы я очень возражал, потому что сеансы моментально превратились в
игру в вопросы и ответы - мои ответы, - ведь играть мне очень нравилось, так же
как и находиться подле Мадам. Быть рядом.
С самого начала она была несколько отстранение и спокойна, сразу настояла на
том, чтобы называть меня Эллисом, и ни словом не обмолвилась о срыве возле моей
постели в тот вечер, когда меня выпустили из Клетки.
Но я никак не мог избавиться от того странного сна, эротической фантазии -
такой правдоподобной, что даже, когда Мадам Ню просто вставала и потягивалась или
отходила к окну, положив руку на бедро, эти жесты пробуждали во мне дикую страсть
и пульс толчками рвал вены на руках.
Большинству вопросов я не сопротивлялся. Детство, отношения с дедом, школьные
годы, в особенности проведенные в Итоне, приводили ее в восхищение. Ее удивило,
что опыт Итона не превратил меня в воинствующего гомосексуалиста, и, задавая
"тонкие" и несколько абсурдные вопросы о мастурбации, она добивалась только того,
что я начинал хохмить изо всех сил.
Таким образом прошел целый месяц, и мне наконец стало казаться, что Мадам
становится все более и более нетерпеливой. Как-то она резко поднялась на ноги после
очередной сальной шуточки, сняла гимнастерку и отправилась к окну, где и встала в
тусклом полуденном свете. Такой рассерженной я ее никогда не видел.
С моего места было видно, что ее груди очень хорошо смотрятся без такой
"западной" части туалета, как бюстгальтер, и я наблюдал за тем, как напрягаются соски
и как солнце просвечивает сквозь тонкую материю.
- В каждом мужчине, Эллис, уживаются три человека, - сказала она. - Тот, кем
мужчина кажется окружающим, тот, которым он кажется самому себе, и тот, которым
он является на самом деле. Твоя главная ошибка состоит в том, что ты пытаешься
составить мнение о человеке по его внешнему облику.
- Вы уверены? - переспросил я иронично.
Она развернулась в ярости, но сумела сдержаться и прошла к дверям.
- Пошли.
Далеко идти не пришлось. Через дверь, ведущую на галерею, расположенную над
центральной частью старого храма. В дальнем конце зала стояла статуя Будды,
мерцали свечи, слышался приглушенный говорок молящихся дзенских монахов в
желтых сутанах.
Мадам Ню произнесла:
- Если я спрошу, кто является командующим гарнизоном Тай Сон, ты ответишь,
что полковник Чен-Куен из Народной Китайской Армии.
- Ну и что?
- В настоящий момент командующий находится там, внизу.
Монахи поднялись на ноги, и я разглядел среди них величественного аббата в
шафрановых одеждах. Прежде чем отправиться к статуе, монах взглянул наверх и
посмотрел прямо мне в глаза. Полковник Чен-Куен.
Молча мы вернулись в кабинет Мадам Ню.
- На самом деле все сложнее, чем кажется на первый взгляд, даже сам Эллис
Джексон.
Я ничего не ответил. Пришел вестовой с обычным чайником полуденного
китайского чая и тоненькими фарфоровыми чашечками. Чай замечательно освежал
уставшую голову. Женщина без слов передала мне чашку, и я сделал первый долгий
глоток со вздохом наслаждения... тут же сообразив, что попал в беду.
Я соскользнул в очередную временную щель, увидев, как руки застыли в
пространстве. Вестовой появился вновь, искаженный, как в кривом зеркале, а Мадам
Ню открыла ящик стола и вытащила несессер, в котором находилась целая обойма
иголок для шприца.
Голос ее донесся откуда-то издалека, но с удивительной ясностью:
- Боюсь, Эллис, что мы топчемся на месте, а время у нас ограничено. Придется
применить другую методу. Больно не будет. Обычные уколы. Вначале - пентатол, то,
что вы называете - ошибочно - наркотиком правды. - Я не почувствовал ни
малейшей боли, когда игла вонзилась в руку. - А затем небольшая доза метедрина.
Я знал, как должна подействовать подобная смесь. Хиппи в Нью-Йорке называли
ее "скорость". Смертельная скорость, так, кажется?
Я поплыл и через секунду увидел самого себя, сидящего в кресле. Мадам Ню
придвигалась со своим креслом поближе, вестовой выходил из кабинета и закрывал за
собой дверь. Иногда я понимал, что отвечаю, иногда разговор сильно смахивал на
шорох волн на далеком берегу, но я все говорил и говорил, не переставая, и над всем
этим витала с пугающей правдивостью одна мысль. Как та, в Клетке...
Хельга Йоргенсон на самом деле была не француженкой и даже не финкой -
только по мужу, - а шведкой и приехала в дом моего деда в Чилтерне, когда мне
только-только стукнуло четырнадцать лет. Овдовев в предыдущем году, эта
тридцатипятилетняя северянка обладала шикарными пепельно-белыми волосами и, как
чудилось распаленному мальчишечьему воображению, самой соблазнительной
фигурой на свете. К тому же у нее был превосходный характер: она всегда улыбалась и
всегда у нее находилось для меня время.
Мы проводили друг с другом бессчетные часы. У меня постоянно болело горло изза
воспаленных гланд, поэтому врач предписал мне сидеть дома, а не бродить по
школе с температурой.
Это было счастливейшее лето в моей жизни, ибо деда вызвали на англоамериканскую
военную конференцию в качестве советника по спорным вопросам, что
призвало его сначала в Лондон, а затем в Вашингтон на целый месяц.
Я обучал Хельгу верховой езде, мы играли в теннис и подолгу бродили по
окрестностям, валялись в траве, ели бутерброды и говорили, говорили без конца. Так я
еще ни с кем в жизни не разговаривал. Для меня наступила пора расцвета, а она была
красивой чувственной женщиной, привыкшей к обществу мужчин и только что
потерявшей любимого мужа.
Хельга обычно целовала меня на ночь и трепала по щеке, что сотрясало мое тело
дрожью наслаждения. Эти ее материнские ласки да еще запах наполняли мои сны
эротическими фантазиями, вполне нормальными для моего возраста.
В тот июльский вторник, когда разразилась гроза, стояла немыслимая жара, воздух
застыл и даже птицы не щебетали. Хельга покачивалась в гамаке под буками в бикини
и старой соломенной шляпе. Я лежал рядом на траве и в четвертый раз за месяц
перечитывал "Великого Гэтсби" Скотта Фицджеральда.
Странно, как всякие мелочи прочно удерживаются в памяти: божья коровка на
моей руке, пот на лице и вид ее тела сквозь паутину гамака, когда я перевернулся на
спину.
Одна рука свесилась через край, пальцы безвольно разжаты. Повинуясь
безотчетному импульсу, я потянулся к ним. Хельга находилась в полудремотном
состоянии, что и объяснило ее ответную реакцию.
Пальцы сомкнулись на моих, и живот будто воздухом надули, выкачав из него все,
кроме страха. Да, страха, а не наслаждения. Я медленно, полубессознательно встал,
ведомый ее рукой.
Она сняла лифчик от бикини - из-за жары, как мне кажется, - и лежала,
надвинув соломенную шляпу на глаза. Пучок бледного полуденного света зажег ее
груди огнем.
Меня начало трясти, и боль, боль в соответствующих местах, стала просто
невыносимой. Хельга лениво улыбнулась, полуоткрыв глаза, которые внезапно, словно
она только теперь поняла, что происходит, распахнулись широко-широко.
Она высвободилась и, не смущаясь, прикрылась лифчиком. Затем привстала, чтобы
застегнуть пуговку на спине.
- Я дремала.
Меня трясло, и, увидев это, Хельга нахмурилась и взяла мои руки в свои.
- Прости, - только и смог промямлить я.
- Но ведь это же глупо, - откликнулась женщина. - В этом не было ничего
дурного, Эллис, ничего такого, о чем бы стоило сожалеть. Тебя потянуло к
хорошенькой женщине, к ее телу, - это понятно и совершенно нормально.
Я не очень-то ей поверил, потому что было ясно, что никакие отговорки в этом
деле не помогут, точно так же как и утомительные игры в регби и бесконечные
холодные души. Я мучительно искал какую-нибудь подходящую фразу, но был спасен
самим небом. На протяжении последних нескольких часов гром порывался устроить
нам ловушку и расколоть горизонт, и вот наконец он разверз небеса прямо над нами, и
тут же хлынул проливной дождь.
Хельга рассмеялась и, перекрывая грохот, прокричала:
- Давай-ка, Эллис, наперегонки. К дому!
В ту же секунду она выскочила из гамака и, прежде чем я сумел сорваться с места,
уже бежала в нескольких ярдах впереди - желтая вспышка в серой занавеси.
- Опоздал! - крикнула она, взбежав по ступеням и исчезая в холле.
В доме было тихо - базарный день. Повар уехал в город с самого утра. Я
медленно взошел по ступеням, стараясь перевести дыхание, а потом вошел в ее
спальню.
Хельга стояла перед трюмо, вытирая мокрые волосы огромным купальным
полотенцем. Обернувшись, она рассмеялась:
- Ну и видок у тебя. Дай-ка сюда...
Она быстро вытерла потеки грязи с моего тела, а затем принялась подсушивать
полотенцем волосы, покачивая издевательски головой:
- Бедный Эллис. Бедный маленький Эллис Джексон.
Бледно-желтое бикини намокло от дождя и так прилипло к телу, будто его и вовсе
не было, но я думал не о нем. Видимо, мне надоело быть малюткой Эллис ом.
Я неуклюже поцеловал ее безо всякого намека на ответную реакцию. Улыбка
погасла. Она не рассердилась, просто погрустнела.
То, что случилось дальше, видимо, зависело от многих слагаемых, и ее - как и
меня - нельзя полностью винить в происшедшем. Все было против нас. Мне казалось,
что в каком-то смысле она меня любила. В ней тоже проснулась жажда, но мою она не
заметить не могла. Все было очень символично: никто и никогда не предлагал мне
такой откровенной и безоглядной любви.
Она поцеловала меня очень неторопливо: ее рот раскрылся, как цветок, чтобы я
смог почувствовать ее язык. Боль в паху стала просто невыносимой.
Я попытался было отодвинуться, но она удержала меня и положила руку мне...
- Здесь нечего стесняться. Совершенно...
Остальное смахивало на сон в такой же степени, как и все ему предшествовавшее.
Она была так нежна, так спокойна. Сняла бикини, вытерлась насухо, затем проделала
то же самое со мной. Я трясся как в лихорадке, когда она потянула меня к постели и,
завалившись на спину, прижала мое лицо к своей груди.
- Бедняжка Эллис. Бедный малыш Эллис Джексон. Никто его не любит. Никто,
кроме меня.
А затем ее рот впился в мой, бедра распахнулись навстречу, впустили меня, и я
вошел с таким наслаждением, с таким безумным огнем в крови, что закричал.
Я привстал на руках, оседлав ее, как буйволицу, - и увидел в трюмо тройное
отражение стоявшего в дверях деда с гневом Господним на лице и любимой палкой из
терновника в руках.
Дубинка опустилась мне на спину раз, затем второй и сломалась, когда мне удалось
вырваться.
- Ты маленькое грязное животное! - ревел он. - Убирайся отсюда! Убирайся!
Я старался улизнуть от его гнева, чувствуя себя втоптанным в грязь. Хельга
пыталась встать. Дед тыльной стороной ладони ударил ее по лицу.
- Значит, ты так мне отплатила? - завопил он. - Наставила мне рога с моим же
собственным внуком?!
Больше я ничего не слышал, потому что дед выкинул меня за дверь и закрыл ее. Я
услышал, как щелкнул замок, и пополз в свою комнату.
Что между ними произошло, я никогда не узнаю. Тем же вечером Хельга
отправилась в Лондон, а я на следующий день в Итон. Мало ли что там говорил врач.
Больше я эту женщину не видел.
Когда я очнулся, то все еще наполовину находился под действием наркотика.
- Наставила мне рога с моим же собственным внуком! - кричал голос.
...Закладка в соц.сетях
