Жанр: Триллер
Окончательный диагноз
...уже
за несколько кварталов услышал вой сирены. Взмахом палочки он тут же
остановил движение, и, когда появилась "скорая помощь", перекресток был
пуст, и машина беспрепятственно проследовала дальше. Пешеходы с испугом
и любопытством провожали ее взглядом.
Элизабет Александер лишь смутно сознавала, что происходит вокруг.
Жестокая боль отпускала ее лишь на секунду, чтобы обрушиться с новой
силой, жечь и терзать ее тело. Она судорожно вцепилась в чью-то
протянутую руку, чье-то лицо с жесткой короткой бородкой заботливо
склонилось над ней, и голос успокаивающе произнес:
- Держитесь за меня, вам будет легче.
На мгновение Элизабет показалось, что это ее отец, но ведь отца нет,
он давно умер. Когда боль немного отпустила ее, она увидела немолодого
санитара и поняла, что с бешеной скоростью мчится в машине по улицам
города. И тогда весь ужас свершившегося оглушил ее.
- Мой ребенок! О Боже, не дайте ему погибнуть. Нет, нет!..
В родильном отделении больницы Трех Графств доктор Дорнбергер
готовился к приему роженицы. Когда старшая сестра показала ему анализ
крови, только что полученный из лаборатории, старый акушер, взглянув на
него, облегченно вздохнул:
- Наконец-то. Кровь резус-отрицательная. Ну что ж, хотя бы здесь
можно не опасаться осложнений. Вы приготовили инкубатор?
- Да, доктор. Все готово.
В это время носилки с Элизабет Александер уже проносили по шумному
коридору первого этажа к лифту.
Быстрота, спокойствие и привычная четкость действий персонала
невольно успокоили Элизабет. Хотя боли не утихали, она уже почти
привыкла к ним, и состояние страха и отчаяния не было таким сильным, как
в первые минуты. Она понимала, что роды начались, и смирилась с
неизбежным. Еще немного, и она увидит доктора Дорнбергера.
Доктор Пирсон все еще не выпускал из рук телеграмм, словно не верил
тому, что в них написано.
- Злокачественная. Доброкачественная. И оба уверены в своей правоте.
А мы? Мы снова там, где были, - наконец промолвил он, кладя телеграммы
на стол.
- Нет, - тихо сказал Коулмен. - Мы потеряли два дня.
- Да, да! - воскликнул доктор Пирсон, в сердцах ударив кулаком по
ладони. - Я и без вас это прекрасно знаю. - В голосе его была
несвойственная ему растерянность. - Если опухоль злокачественная,
необходимо срочно оперировать, иначе будет поздно. - Он повернулся и в
упор посмотрел на Коулмена. - Больной всего девятнадцать лет, вы
понимаете? Если бы ей было пятьдесят! Но в девятнадцать лет остаться без
ноги!
Несмотря на отсутствие особой симпатии к доктору Пирсону и свою почти
полную уверенность в том, что опухоль доброкачественная, Коулмен
проникся к нему сочувствием. В этой нелегкой ситуации вся
ответственность за окончательный диагноз ложилась на старого
патологоанатома.
- Надо иметь мужество, чтобы в таком сложном случае взять на себя
ответственность... - нерешительно начал было он, чтобы успокоить старого
врача, но это было подобно зажженной спичке, брошенной в бак с бензином.
Пирсон буквально взвился.
- Мне не нужны избитые, ничего не значащие фразы! Брать
ответственность! А что я делаю все эти тридцать лет? В эту минуту
зазвонил телефон.
- Да? - схватив трубку, резко сказал Пирсон, а затем лицо его
смягчилось. - Люси, пожалуй, вам следует спуститься к нам. Я вас жду. -
Положив трубку, не глядя на Коулмена, он сказал:
- Сейчас сюда придет доктор Люси Грэйнджер. Если хотите, можете
остаться.
Словно не слыша этих слов, Коулмен вдруг медленно произнес, как бы
повторяя вслух свои мысли:
- Пожалуй, есть еще один выход... Пирсон резко вскинул голову.
- Что?
- Рентгеновский снимок был сделан две недели назад. - Коулмен говорил
все так же медленно, как бы размышляя вслух. - Если опухоль
злокачественная и она растет, новый снимок покажет изменения...
Пирсон без слов взял трубку и тут же попросил соединить его с
доктором Беллом, рентгенологом. Затем посмотрел на Коулмена острым,
оценивающим взглядом и одобрительно произнес:
- Что-что, но мыслить вы умеете - это уже хорошо.
Джон Александер нервно погасил окурок о край пепельницы и, поднявшись
с кресла, подошел к окну комнаты ожидания, шутливо именуемой "чистилищем
для будущих папаш". Двор больницы, простирающиеся за ним улицы и крыши
домов, а еще дальше - длинные крыши сталеплавильных заводов тускло
поблескивали от недавно прошедшего дождя. Значит, подумал Джон, за то
время, что он здесь, прошел дождь, а он этого даже не заметил. Сообщение
о том, что Элизабет доставлена в больницу, застало его в кухне. Туда
послал его доктор Пирсон взять пробы на анализ. Сестра Строуган опять
жаловалась на антисанитарию в кухне, виной чему были старые
посудомоечные аппараты. Джон смотрел на серый асфальт в лужах и мокрые
крыши, и никогда еще Берлингтон не казался ему таким безотрадным и
унылым местом.
Стайка ребятишек резвилась, прыгая через лужи. Вот какой-то подросток
умышленно толкнул девочку, и она угодила прямо в лужу. Плача, она
неловко выжимала ручонками мокрый подол платья.
- Дети, все они одинаковы, - вдруг произнес голос рядом. Джон
Александер только тогда осознал, что он не один в комнате. Произнесший
эти слова сутулый худой мужчина отвернулся от окна и, порывшись в
кармане, достал кисет и стал сворачивать папиросу. - Ждете первенца? -
спросил он, бросив быстрый взгляд на Джона.
- Нет. Второго. Первый умер.
- Мы тоже потеряли одного. Между нашим четвертым и пятым. У вас не
найдется огонька?
Джон вынул зажигалку.
- Значит, вы ждете уже шестого? - из вежливости спросил он худого
мужчину.
- Если бы шестого. Этот будет уже наш восьмой... - Мужчина задымил
папиросой. - Вы очень хотите ребенка?
- Да, конечно, - ответил Джон, немного удивившись странному вопросу.
- А вот мы уже нет. С нас хватило бы одного. И отец многочисленного
семейства так горестно вздохнул, что Джон с трудом сдержал улыбку.
Мужчина отошел в дальний угол комнаты и, порывшись в газетах,
разложенных на столике, уткнулся в одну из них.
Джон посмотрел на часы. Он здесь почти два часа. Очевидно, скоро все
решится. И действительно в эту минуту отворилась дверь и вошел доктор
Дорнбергер, Джон испуганно посмотрел на него.
- Вы Джон Александер?
- Да, сэр. - Джон не раз видел акушера в больнице, но впервые
разговаривал с ним.
- Ваша жена чувствует себя хорошо. У вас сын. Роды преждевременные.
Ребенок очень слаб.
- Он будет жить? - Только сейчас Джон осознал, как много теперь
зависит от ответа старого акушера.
Дорнбергер вынул трубку и стал медленно набивать ее.
- Скажем так: у него сейчас меньше шансов, чем если бы он родился в
положенное время, - произнес он ровным голосом.
Джон убито кивнул.
Старый врач, пряча кисет в карман, таким же ровным голосом добавил:
- Ребенку тридцать две недели. Он родился на восемь недель раньше
срока. Он не готов еще вступить в этот мир, Джон. Всех детей, весящих
при рождении менее двух килограммов, мы считаем недоношенными. Ваш весит
один килограмм двести.
- Я понимаю. - Теперь все мысли Джона были об Элизабет. Перенесет ли
она это?
- Мы поместили ребенка в инкубатор.
- Значит, есть надежда, доктор! - воскликнул Джон, посмотрев в лицо
акушеру.
- Надежда всегда должна быть, - тихо ответил Дорнбергер.
- Могу я видеть жену? - после небольшой паузы спросил Джон.
- Да. Я провожу вас.
Вивьен не совсем поняла, чего от нее хотят, когда вошла сестра и
сказала, что сейчас ее отвезут к рентгенологу. Она почти не помнила, как
ее доставили туда. В голове была одна мысль - сегодня доктор Люси
Грэйнджер должна получить окончательный ответ.
Доктор Грэйнджер встретила ее у входа в отделение.
- Мы решили сделать еще один снимок, Вивьен, - пояснила она девушке.
- Это доктор Белл. - И она повернулась к мужчине в белом халате.
- Здравствуйте, Вивьен, - улыбнулся доктор Белл и попросил у сестры
историю болезни. Быстро пробежав ее глазами, он внимательно посмотрел на
Люси:
- Как я понимаю, вы хотите сделать контрольный снимок. Мне звонил
доктор Пирсон.
- Да. Джо находит это нужным. - Затем, покосившись на Вивьен, Люси
тихо добавила:
- Возможны, изменения.
- Проверим. Кто из лаборантов свободен? - спросил доктор Белл у
сестры и, получив ответ, быстро написал направление. Вместе с Люси он
проводил Вивьен до дверей рентгеновского кабинета.
- Вы в надежных руках, Вивьен, - ободряюще улыбнулся он девушке,
передав ее лаборанту Карлу Фирбену.
Вивьен, несмотря на не покидавшую ее тревогу и страх, с уважением
наблюдала за уверенными действиями лаборанта. Все в этой комнате с
громоздкой и какой-то неправдоподобной аппаратурой было особенным,
принадлежащим скорее науке вообще, чем тому знакомому шумному миру
больницы, который остался за дверью. От этих зловещих тяжелых аппаратов
и приспособлений зависит теперь ее судьба, подумала Вивьен. Если бы Майк
был здесь, ей не было бы так страшно.
Доктор Белл и Люси Грэйнджер ждали, когда будут готовы контрольные
снимки. Наконец, вот они - один за другим. Вкладывая каждый из них в
негатоскоп, доктор Белл внимательно сравнивал их с теми, что были
сделаны две недели назад. После него снимки так же тщательно изучала
Люси.
- Вы видите какие-либо изменения? - наконец спросила она.
- Боюсь, я ничего не вижу.
- Вот здесь есть небольшое, - указал ей доктор Белл. - Но возможно,
это след вашей биопсии. А так особых изменений я тоже не нахожу. Мне
очень жаль, Люси, но, кажется, мы мало чем смогли помочь вам, - добавил
он почти виноватым голосом. - Вы сами скажете Джо Пирсону или мне
сделать это? - спросил он, собирая снимки в папку.
- Я сама скажу ему, - промолвила Люси, думая о чем-то своем. -
Пожалуй, я сделаю это сейчас же.
Глава 17
Сестра Уайлдинг, отбросив со лба седую прядь, упрямо выбивавшуюся
из-под белой шапочки, быстро шла по коридору четвертого этажа. За ней
следовал Джон Александер. Наконец она остановилась у одной из дверей и
заглянула в палату.
- К вам посетитель, миссис Александер, - бодрым голосом воскликнула
она и, отступив, пропустила Джона.
- Джонни, родной мой! - Элизабет радостно протянула к нему руки,
слегка поморщившись от боли, вызванной резким движением. Джон наклонился
и нежно обнял ее. На минуту она успокоенно и облегченно замерла в его
объятиях, а затем отстранилась. Оба вдруг почувствовали натянутость,
словно давно не виделись, и от неожиданности этой встречи не знали, о
чем говорить.
- Я выгляжу ужасно, - наконец растерянно сказала Элизабет.
- Ты прекрасно выглядишь.
- Все получилось так неожиданно. - Она смущенно посмотрела на свое
неуклюжее больничное одеяние. - Я ничего не захватила с собой, даже
ночной рубашки.
- Я понимаю, дорогая.
- Я составлю список, и ты все мне принесешь. Сестра Уайлдинг
задернула штору, отделявшую койку Элизабет от еще одной койки в палате.
- Ну вот, теперь вы совсем одни и можете поболтать вдоволь. А потом,
мистер Александер, я покажу вам вашего малютку, - приветливо сказала она
и вышла.
Лицо Элизабет мгновенно изменилось, в глазах были страдание и
тревога.
- Джонни, родной, он будет жить?
- Видишь ли, детка... - И Джон растерянно умолк.
- Я хочу знать правду. Сестры не говорят мне... - Голос Элизабет
задрожал.
Джон понял, что сейчас она разрыдается.
- Я видел доктора Дорнбергера, - начал он, осторожно подбирая слова.
- Он сказал, что есть надежда. Ребенок сможет выжить, но шансов у
него... - Он удрученно умолк.
Руки Элизабет бессильно упали на подушку.
- Значит, надежды нет?
Что он должен сказать ей, мучительно думал Джон. Вселить ненужную
надежду? Ну а если ребенок умрет?
- Он, знаешь.., очень маленький. Родился слишком рано. Если
какая-нибудь инфекция, он может не выдержать... - тихо сказал он.
- Спасибо, Джонни. - Элизабет крепко ухватилась за его руку. Глаза ее
были полны слез, и Джон почувствовал, что сам близок к тому, чтобы
расплакаться, как мальчишка.
- Что бы ни случилось, Элизабет, родная, у нас еще все впереди. Мы
еще молоды... - сдерживая дрожь в голосе, утешал он ее.
- Но это.., это уже второй, Джонни... - безутешно разрыдалась она. -
Это так несправедливо...
- Ну поплачь, поплачь, моя маленькая. Тебе станет легче, - нежно
успокаивал он, обхватив руками и прижимая ее голову к своей груди.
Рыдания понемногу затихли.
- Дай мне носовой платок, - наконец промолвила Элизабет и вытерла
мокрые глаза.
- Ну вот видишь, теперь тебе легче. Элизабет с трудом заставила себя
улыбнуться.
- Знаешь, Джонни, пока я здесь лежала, я все обдумала...
- Что, родная?
- Ты должен учиться дальше.
- Ну зачем ты опять об этом? Мы ведь все решили.
- Нет, Джонни. - В голосе Элизабет, все еще слабом, прозвучали
твердые нотки. - Я всегда этого хотела, да и доктор Коулмен советует.
- Ты представляешь, во что это нам обойдется?
- Да. Я пойду работать.
- А маленький как же? - нежно спросил он. На секунду воцарилось
молчание. Затем Элизабет тихо сказала:
- Все еще может случиться, Джонни.
Дверь тихо отворилась, пропустив сестру Уайлдинг. Она сделала вид,
что не замечает заплаканного лица Элизабет, и профессионально бодрым
голосом сказала, обращаясь к Джону:
- А теперь, мистер Александер, я позволю вам взглянуть на вашего
сына.
Передав Джона Александера сестре Уайлдинг, доктор Дорнбергер
направился в палаты для новорожденных. Они находились в дальнем конце
длинного, окрашенного в светлые тона коридора. Это отделение больницы
было заново отремонтировано и несколько перестроено всего два года назад
и выгодно отличалось от других отделений обилием света и простора. По
привычке доктор Дорнбергер останавливался почти у каждой двери и смотрел
через ее стеклянную верхнюю часть на ряды крохотных кроваток, где лежали
младенцы.
Они выиграли свою битву за жизнь, думал он. Теперь их ждут дом,
родительская ласка и забота, а затем школа и потом уже еще более
жестокая борьба за свое место под солнцем. Они познают все - радость
успеха, горечь поражений. Но пока первый свой бой они выиграли - они
живут.
А вот этим, по другую сторону коридора, упрятанным в инкубаторы, не
повезло с самого начала. Им предстоит еще нелегкая борьба за жизнь. И
доктор Дорнбергер, пройдя мимо общих палат, направился в палату особых
случаев. Осмотрев последнего, самого слабенького и крохотного, младенца
Александера, он сокрушенно покачал головой и методично, как всегда,
написал на карте все необходимые назначения.
В то время как доктор Дорнбергер покидал палату через одну дверь,
сестра Уайлдинг уже вводила Джона Александера через другую.
Как и все, кто входил в палату слабых и недоношенных младенцев, они
облачились в стерильные халаты и закрыли лица марлевыми повязками, хотя
посетителей от младенцев отделяла перегородка из толстого стекла. Сестра
Уайлдинг постучалась в нее, чтобы привлечь внимание дежурной сестры.
- Покажите младенца Александера! - громко крикнула она, чтобы та ее
услышала. Сестра кивнула и прошлась по рядам инкубаторов, а затем
остановилась и указала на один, слегка повернув его, так чтобы Джону
было лучше видно.
- Боже мой! - Этот похожий на тихий стон возглас сорвался с губ
Александера совершенно непроизвольно, хотя он готовил себя к самому
худшему.
- Да, он очень маленький, - сочувственно произнесла сестра Уайлдинг.
- Но я.., я никогда не представлял, что могут быть такие, -
растерянно проговорил Джон, глядя на младенца. Он лежал неподвижно, с
закрытыми глазами, и лишь еле заметное колебание крохотной грудки
свидетельствовало о том, что он дышит. Он был таким маленьким,
беззащитным и жалким, его сын.
Дежурная сестра, увидев замешательство и растерянность Джона, подойдя
поближе, стала профессионально объяснять режим ухода, температуру
инкубатора и другие подробности.
- Да, да, понимаю, - пробормотал Джон, не отрывая глаз от крохотного
тельца. - Он будет жить? - наконец, собравшись с силами, спросил он. - У
вас бывали такие случаи?
- Бывали, - серьезно, с сознанием ответственности ответила сестра.
Она была совсем юной, небольшого роста, с рыжими волосами, но в ней уже
чувствовалась профессиональная уверенность. - И многие из них выживали,
если боролись за жизнь.
- А этот.., он борется?
- Еще рано делать выводы, - уклончиво ответила сестра. - Но борьба
будет для него нелегкой, - добавила она.
Джон еще раз посмотрел на крохотное личико, тщедушное тельце и вдруг
остро осознал, что это частица его самого, его плоть, это его сын, и ему
захотелось крикнуть ему: "Ты не один, сынок, я пришел к тебе, я здесь!
Вот мои руки, вот весь я сам. Возьми мои силы, мою кровь, мое дыхание,
но только борись, только выживи. Я твой отец, и я люблю тебя!"
Джон почувствовал на своем рукаве пальцы сестры Уайлдинг.
- Пойдемте.
Он покорно кивнул и, бросив еще один прощальный взгляд на младенца,
дал себя увести.
Люси Грэйнджер постучалась и вошла. Доктор Пирсон сидел за своим
столом, углубившись в бумаги, а в дальнем углу доктор Коулмен
проглядывал папку с историями болезни. Как только Люси вошла, он
обернулся.
- Я принесла рентгеновские снимки, - сказала Люси.
- Ну и что в них нового? - живо спросил Пирсон, отодвигая какие-то
бумаги и освободив место на столе.
- Боюсь, почти ничего. - Люси подошла к негатоскопу, висевшему на
стене. Пирсон вышел из-за стола, и Коулмен быстро включил негатоскоп.
Все трое принялись просматривать снимки, сравнивая обе пары. Люси
указала место, на которое обратил ее внимание доктор Белл, и высказала
свои соображения.
Доктор Пирсон задумчиво потер подбородок и, посмотрев на Коулмена,
сказал:
- Боюсь, ваша идея не дала результатов.
- Видимо, нет, - уклончиво ответил Коулмен. Он не забывал, что мнения
его и доктора Пирсона относительно диагноза разошлись. Он ждал, что
старший врач скажет дальше.
- Но я считаю, что мы поступили правильно. - В голосе Пирсона были
знакомые ворчливые нотки, но Коулмену показалось, что он просто хочет
выиграть время, прежде чем вынести окончательное решение. "Старик все
еще не уверен полностью в своей правоте", - подумал Коулмен.
- Итак, рентгенологи тоже спасовали, - ехидно заметил Пирсон,
повернувшись к Люси.
- Да, - ответила она ровным голосом.
- Значит, решать должны патологоанатомы?
- Да, Джо. - Голос Люси прозвучал совсем тихо. На мгновение
воцарилось молчание. Наконец старый патологоанатом произнес:
- Вот вам мое мнение, Люси. У вашей пациентки злокачественная
опухоль. Костная саркома.
Люси, выдержав его взгляд, спросила:
- Это окончательный диагноз?
- Да. - Теперь в голосе Пирсона не было и тени сомнения. - Я опасался
этого уже в самом начале. Я думал, снимки дополнительно подтвердят это.
- Хорошо, - кивнула головой Люси. Мысленно она уже обдумывала, что ей
следует делать.
- Когда операция? - спросил Пирсон.
- Завтра утром. - Люси собрала снимки и направилась к дверям. - Надо
предупредить больную. Это будет нелегко.
Когда за ней закрылась дверь, Пирсон с неожиданной галантностью
обратился к Коулмену:
- Кому-то надо было решать, не так ли. Я не спрашивал вашего мнения,
коллега, ибо не хотел, чтобы Люси знала о том, что у вас сомнения. Ей
пришлось бы сказать родителям, а в таких случаях все они требуют
отсрочки, выяснения. Я их понимаю. - Он вздохнул. - потом, как опасно
ждать в таких случаях, мне не надо вам говорить.
Коулмен все понимал. Он не в обиде на старика. Кто-то действительно
должен взять на себя ответственность. И все же он не был полностью
уверен в необходимости ампутации. Только последующее лабораторное
исследование покажет, кто из них прав. Но будет уже поздно. Пациенту, в
сущности, будет все равно. Хирурги научились успешно ампутировать
конечности, но медицина еще не знает случаев их приживления.
Самолет приземлился в нью-йоркском аэропорту Ла-Гуардия в четыре часа
пополудни. О'Доннел, взяв такси, дал адрес отеля в Манхэттене и с
облегчением откинулся на спинку сиденья.
Последняя неделя выдалась особенно тяжелой. Готовясь к поездке в
Нью-Йорк, он спешил закончить все неотложные дела в больнице и провел
ряд операций, которые нельзя было откладывать до возвращения. Кроме
того, состоялось наконец заседание медперсонала, где обсуждался вопрос о
добровольных взносах в фонд больничного строительства. И хотя Гарри
Томаселли провел немалую работу, все прошло не так гладко, как хотелось
бы. Многие из врачей откровенно выражали недовольство, и это понятно. Но
О'Доннел не сомневался, что в итоге можно будет рассчитывать на их
поддержку.
Несмотря на все эти мысли, он не забывал смотреть в окно на знакомые
ломаные линии города, который словно двигался ему навстречу.
Он подумал, что каждый раз, когда он снова видит этот город, его
неприятно поражают его грязь, скученность и безобразие. Но через
день-другой все, что раздражало, становится знакомым и привычным и даже
удобным, как старый сюртук, в который приятно облачиться дома. Он
улыбнулся пришедшему на ум сравнению и пожурил себя за
сентиментальность. Он медик, а такие города - враги человека. Да и
сентиментальность не способствует прогрессу мысли.
Машина свернула на 59-ю улицу, затем на Седьмую и, минуя Центральный
парк, подкатила к отелю "Парк Шератон".
Поднявшись в номер, О'Доннел быстро привел себя в порядок после
дороги, сменил сорочку и бегло проглядел программу работы съезда
хирургов. Он заметил, что из всех докладов его могут интересовать,
пожалуй, только три: два по открытой хирургии сердца и один по пересадке
артерий. Первый из докладов начнется завтра в одиннадцать утра.
Следовательно, у него масса свободного времени. Он взглянул на часы.
Скоро семь, а в восемь у него встреча с Дениз. Он спустился в бар отеля.
Был час коктейлей, и бар был полон. О'Доннел заказал виски с содовой
и с любопытством окинул взглядом зал. Он подумал, какими, в сущности,
редкими бывают в Берлингтоне минуты, когда он не думает о больнице. А
как необходимо отрываться от рутины больничных дел и забот, чтобы не
потерять чувство перспективы, сознание того, что существуют и другой
мир, другие люди и интересы. Больница Трех Графств, по сути дела, стала
смыслом его жизни. Хорошо это или плохо, скажем, с профессиональной
точки зрения? О'Доннел никогда не испытывал особой симпатии к фанатикам
идеи. Не становится ли он одним из них?
Например, эта проблема с Джо Пирсоном. Не преувеличивает ли он ее
значение? Какое-то время мысль заменить Пирсона новым патологоанатомом
просто не давала ему покоя, став чем-то вроде навязчивой идеи. Это было
еще до того, как Юстас Суэйн поставил свой ультиматум. Кстати, старый
магнат так и не подтвердил своего обещания о крупном взносе в фонд
больницы. Пожалуй, Юстас Суэйн здесь ни при чем. Просто О'Доннел хорошо
понимает, что Джо Пирсон опытный патологоанатом и все еще нужен
больнице. На расстоянии, вырвавшись из привычной сутолоки больничного
дня, как-то легче привести в порядок свои мысли, даже если ты сидишь в
таком шумном месте, как этот бар.
О'Доннел расплатился с официантом и в половине восьмого вышел из
отеля. Дениз ждала его у себя дома, и он дал шоферу ее адрес. На 86-й
улице у серого дома машина остановилась. Квартира Дениз находилась на
двенадцатом этаже. О'Доннел, выйдя из лифта, прошел по мягкому ковру
большого холла к двойным дверям из резного дуба, которые
предупредительно распахнул перед ним лакей.
- Добрый вечер, сэр. Миссис Квэнтс просит вас подождать в гостиной.
Она сейчас выйдет, - промолвил он и провел его в большую гостиную с
темной ореховой мебелью. Гостиная выходила на широкую террасу на крыше,
на которую падали последние лучи заходящего солнца. Дениз не заставила
себя ждать.
- Кент, дорогой, я так рада тебя видеть. С минуту он просто глядел на
нее, затем сказал вполне искренне:
- Я тоже. Я только сейчас это по-настоящему понял. Дениз улыбнулась и
непринужденно коснулась губами его щеки. Она была очень красива в черном
кружевном платье.
Взяв его за руку, она вывела его на террасу. Лакей принес уже готовые
напитки.
- Мартини? Или что-нибудь другое? - спросила она у О'Доннела.
- Мартини.
- Добро пожаловать в Нью-Йорк, - подняв бокал, улыбнулась она.
Взгляды их встретились. Глаза Дениз тепло мерцали.
Взяв его под руку, Дениз подошла к балюстраде террасы. Спускались
мягкие летние сумерки, внизу зажигались огни Нью-Йорка. С улиц доносился
ровный гул уличного движения, вдали виднелись темная полоса реки Гудзон
и гирлянды огней.
- Как твой отец, Дениз? - спросил О'Доннел.
- О, вполне здоров. Мне кажется, он переживет всех нас. Такие не
умирают. Знаешь, я очень привязана к нему.
- А ты не подумываешь о возвращении в Берлингтон?
- Зачем? Чтобы жить там?
- Да.
- Нет, в прошлое нет возврата, - задумчиво сказала Дениз. - Это одна
из немногих истин, которую я хорошо усвоила. Мое место здесь, в
Нью-Йорке. Я ужасно трезвая особа, не так ли?
- Нет, просто мудрая.
Он чувствовал теплоту ее руки, - Еще глоток мартини, и мы можем
отправиться ужинать.
Они ужинали в небольшом модном клубе на Пятой авеню.
- Ты
...Закладка в соц.сетях
