Жанр: Триллер
Мистер рипли 1-3.
Патриция ХАЙСМИТ
МИСТЕР РИПЛИ 1-3:
1. ТАЛАНТЛИВЫЙ МИСТЕР РИПЛИ.
2. МИСТЕР РИПЛИ ПОД ЗЕМЛЕЙ.
3. ИГРА МИСТЕРА РИПЛИ.
Патриция ХАЙСМИТ
ТАЛАНТЛИВЫЙ МИСТЕР РИПЛИ
МИСТЕР РИПЛИ - 1
Patricia Highsmith "The Yalented Mr, Ripley"
Перевод С. Белокриницкой, Э. Панкратовой
Оглянувшись, Том увидел, что тот самый тип тоже вышел из "Зеленой клетки"
и идет следом за ним. Пришлось
прибавить шагу. Точно, его преследуют. Пять минут назад Том заметил: этот тип за
соседним столиком приглядывается к
нему, словно не совсем, но почти уверен. Он еще успеет залпом проглотить свое
виски, расплатиться и унести ноги.
На перекрестке Том свернул и помчался по Пятой авеню. А вот и забегаловка
"У Рауля". Рискнуть, что ли, зайти,
пропустить вторую рюмочку? Испытать судьбу и прочее? Или продолжить удирать,
добраться до Парк-авеню и там
отделаться от "хвоста", прошмыгнув в несколько темных подъездов? Том все же
зашел к "Раулю".
Направляясь к свободному месту за стойкой, он машинально оглядел зал в
поисках знакомых. Увидел долговязого
рыжего мужика, чье имя постоянно забывал. Тот сидел за столиком с блондинкой.
Рыжий помахал рукой, и Том вяло
поднял свою, отвечая на приветствие. Он просунул ногу между перекладиной и
сиденьем высокого табурета и повернулся
лицом к двери с деланной небрежностью, скрывающей нетерпеливое ожидание.
- Джин с тоником, пожалуйста, - сказал он бармену.
Похож ли незнакомец на человека, который собирается его арестовать? Он
такой, не такой или все же такой? Вроде
бы не похож на фараона или сыщика. Скорее на бизнесмена, отца кого-либо из
приятелей Тома. Хорошо одет, упитан,
седина на висках. И кажется, пребывает в нерешительности. А может быть, именно
таких вот и используют для подобной
работы: заведут в баре дружескую беседу с жертвой, а потом хоп! - одну руку
положат тебе на плечо, другой отвернут
лацкан пиджака, показывая полицейский значок: "Том Рипли, вы арестованы". Том
внимательно следил за дверью.
Ага, вот и незнакомец. Огляделся, увидел Тома и тут же отвел глаза. Снял
соломенную шляпу и уселся по другую
сторону стойки.
Что ему все-таки нужно? Может быть, он голубой? Эта мысль уже мелькала в
мозгу у Тома, лихорадочно
искавшего разгадку. Нащупав только сейчас нужное слово, он спрятался за него:
все же лучше голубой, чем полицейский.
Голубому он просто скажет: "Нет, спасибо", улыбнется и пойдет своей дорогой. Том
сел на табурет и постарался взять себя в
руки. Незнакомец сделал бармену знак пока не наливать и, обогнув стойку,
направился к Тому. Вот сейчас... Том оцепенел,
не отрывая от него глаз. Больше десяти лет не дадут... Быть может, пятнадцать.
Ну, скостят за примерное поведение...
Пронзила боль горького, мучительного раскаяния, но тут незнакомец заговорил:
- Извините, вы Том Рипли?
- Да.
- Я Герберт Гринлиф. Отец Ричарда Гринлифа. - Разглядев выражение его
лица, Том пришел в большее
замешательство, чем если бы мистер Гринлиф направил на него пистолет. Он
дружелюбно улыбался и смотрел на Тома с
надеждой. - Вы ведь друг Ричарда, не так ли?
Том напряг память. В ней смутно всплыло - Дикки Гринлиф. "Длинный
светловолосый парень. Всегда при
деньгах".
- Ах да, Дикки Гринлиф. Ну конечно...
- Во всяком случае, вы знакомы с Чарлзом и Мартой Шриверами. Это они
сказали, что вы, может быть... гм...
Давайте лучше пересядем за столик.
- Хорошо, - с готовностью согласился Том и взял свою рюмку.
Мистер Гринлиф повел его к свободному столику в самой глубине маленького
зала. Итак, возмездие отсрочено.
Свобода! Его не арестуют! Речь о чем-то другом. Неизвестно о чем, но, во всяком
случае, не о крупном хищении, или
подлоге, или как там еще они это называют. Вероятно, Ричард влип в какую-то
историю и мистеру Гринлифу понадобились
помощь или совет. Уж Том найдет что сказать такому вот папаше!
- Я не был уверен, что вы и есть Том Рипли, - начал мистер Гринлиф. - Я
видел вас, по-моему, всего однажды. Ведь
вы как-то приходили к нам домой с Ричардом?
- Кажется, да.
- Шриверы описали вас. И они и я пытались связаться с вами, потому что
Шриверы хотели устроить нашу встречу
у себя дома. Кто-то сказал им, что вы иногда заглядываете в бар "Зеленая
клетка". Сегодня я впервые отправился искать вас,
и мне сразу же повезло. - Он улыбнулся. - На прошлой неделе я послал вам письмо,
но вы, наверное, его не получили.
- Нет, не получил. - "Марк не пересылает мне почту, - подумал он. - Черт
бы его побрал! А вдруг там чек от
тетушки Дотти?" - Я как раз неделю назад переехал, - добавил он.
- А, тогда понятно. Ничего особенного я не писал. Просто что хочу
встретиться и побеседовать с вами. Похоже,
Шриверы считают, вы были хорошо знакомы с Ричардом.
- Да, я его помню.
- Но вы с ним не переписываетесь? - Мистер Гринлиф, казалось, был
разочарован.
- Нет. По-моему, мы с Дикки не виделись уже года два.
- Он как раз два года назад уехал в Европу. Шриверы отзываются о вас
очень хорошо. Они полагают, вы сможете
повлиять на Ричарда, если ему напишете. Я хочу, чтобы он вернулся домой. У него
здесь определенные обязанности. Но он
остается глух ко всему, что пытаемся внушить ему я или его мать.
Том был озадачен:
- А что именно Шриверы обо мне говорили?
- Они говорили, как оказалось немного преувеличив, что вы с Ричардом
большие друзья. Они, по-моему, не
сомневались, что вы с ним переписываетесь. Видите ли, я теперь совсем не знаю
друзей Ричарда... - Он искоса взглянул на
Тома. Похоже, собирался угостить его рюмочкой виски, но Том едва успел пригубить
свою.
Он вспомнил, что однажды был с Дикки Гринлифом на коктейле у Шриверов.
Вероятно, Гринлифы более дружны
с ними, чем он сам, потому-то все и произошло. Ведь он встречался со Шриверами
всего три или четыре раза в жизни. А в
последний раз помог Чарли Шриверу составить налоговую декларацию. Чарли,
режиссер телевидения, совсем запутался с
гонорарами за "левые" работы. Он уверовал в гениальность Тома, поскольку тот
сумел подтасовать декларацию и
уменьшить сумму налога по сравнению с той, которая получилась у самого Чарли,
причем все выглядело вполне законно.
Наверное, вспомнив именно этот случай, Чарли рекомендовал его мистеру Гринлифу.
Оценивая Тома по тому
достопамятному вечеру, Чарли наверняка сказал, что он умен, рассудителен,
безукоризненно честен и всегда готов помочь.
В действительности все было не совсем так.
- Может быть, вы знаете кого-нибудь другого, кто близок с Ричардом и
имеет на него хоть какое-нибудь влияние? -
спросил мистер Гринлиф чуть ли не жалостно.
Был еще Бадди Ланкено, по Тому не хотелось впутывать его в такое
неприятное дело.
- Боюсь, что нет. - Том покачал головой. - Почему Ричард не хочет
возвращаться домой?
- Он пишет, ему больше нравится жить в Европе. Но его мать так
разболелась... Впрочем, это наши проблемы.
Простите, что я пристаю к вам так беззастенчиво. - Мистер Гринлиф смущенно
пригладил свои редкие, аккуратно
причесанные седые волосы. - Он пишет, что занимается живописью. Что ж, само по
себе это неплохо. Но беда в том, что к
живописи у Ричарда таланта нет, зато большой талант к проектированию судов, если
б только он соблаговолил заняться
этим. - Мистер Гринлиф поднял глаза на подошедшего официанта. - Виски с содовой,
пожалуйста. Вы еще не допили?
- Нет, спасибо, - сказал Том.
Мистер Гринлиф виновато посмотрел на него:
- Вы - первый из приятелей Ричарда, кто вообще согласился меня выслушать.
Они все считают, что я не должен
вмешиваться в его жизнь.
Том вполне мог понять такую точку зрения.
- Я рад бы помочь, - сказал он вежливо. Теперь он вспомнил, что своими
деньгами Дикки был обязан некоей
судостроительной фирме. Парусные лодки. Несомненно, отец хочет, чтобы он
вернулся домой и работал на семейном
предприятии. Том равнодушно улыбнулся мистеру Гринлифу и допил свой джин. он
приподнялся было, собираясь уйти, по
помешало слишком уж очевидное разочарование его визави.
- А где он живет в Европе? - спросил Том, хотя его это ни капельки не
интересовало.
- В городке под названием Монджибелло, к югу от Неаполя. Как он пишет,
там нет даже библиотеки. Он делит свое
время между живописью и морскими прогулками. Купил там дом. У Ричарда своя доля
дохода в семейной фирме. Не такая
уж большая, но, видно, в Италии на эти деньги можно прожить. Что ж, о вкусах не
спорят, хотя лично я не вижу ничего
привлекательного в такой дыре. - Мистер Гринлиф улыбнулся. - Разрешите угостить
вас, мистер Рипли? - набравшись
храбрости, спросил он, когда официант принес ему виски с содовой.
Тому хотелось уйти. Но стало жаль оставить мистера Гринлифа в одиночестве
над рюмкой виски.
- Спасибо. Я, пожалуй, выпью, - сказал он, протягивая официанту свою
рюмку.
- Чарли Шривер говорил, что вы работаете в страховом бизнесе.
- Работал до недавнего времени. Теперь я... - Но говорить, что он служит
в департаменте налогов и сборов, сейчас
было ни к чему. - Теперь работаю в бухгалтерии одного рекламного агентства.
- Ах вот что!
Оба помолчали. Мистер Гринлиф не сводил с Тома жалкого, умоляющего
взгляда. Что же еще сказать ему? Ох, не
надо было соглашаться пить за его счет!
- Кстати, сколько сейчас Дикки лет?
- Двадцать пять.
Стало быть, они ровесники. Для Дикки это время в Европе, наверное, лучшее
в жизни. Твердый доход, дом, яхта.
Зачем ему возвращаться?
Теперь лицо Дикки более четко всплыло в памяти Тома: широкая улыбка,
светлые вьющиеся волосы, беспечное
лицо баловня судьбы. Дикки и вправду такой, а что у него, Тома, за жизнь в
двадцать пять лет? Перебивается со дня на
день. Счета в банке нет. Теперь вот приходится еще и скрываться от полиции. У
него талант к математике. Так какого же
черта он не может его продать? Том почувствовал, как его мускулы напряглись,
заметил, что спичечный коробок в пальцах
сломался, почти сплющился. Надоела ему эта дурацкая история, надоела до
чертиков. Скучно, скучно, надоела! Хотелось
вернуться к стойке, остаться одному.
Том отхлебнул из своей рюмки.
- Я с удовольствием напишу Дикки, если вы дадите его адрес, - живо сказал
он. - Думаю, он меня не забыл. Помню,
нас с ним пригласили в гости на уик-энд в один дом на Лонг-Айленде. Мы
насобирали мидий, и потом все ели их на
завтрак. - Том ухмыльнулся. - Кое-кого из нас после стошнило, так что уик-энд
получился не слишком удачным. Но я
припоминаю, что Дикки говорил тогда о предстоящем путешествии в Европу.
Наверное, вскоре после этого он и уехал...
- Я помню, - сказал мистер Гринлиф. - Это был последний уик-энд, который
Ричард провел на родине. Кажется, он
рассказывал мне про мидий. - Мистер Гринлиф рассмеялся, пожалуй, громче, чем
следовало.
- А еще я несколько раз был у него дома, - продолжал Том, все больше
вдохновляясь (теперь его несло). - Дикки
показал мне модели кораблей у себя в комнате, на специальном столике.
Мистер Гринлиф просиял:
- Ну, то всего лишь детские опыты. А он показывал свои каркасные макеты?
А свои рисунки?
Ничего такого Том не припомнил, по с живостью подхватил:
- Конечно! А как же! Рисунки пером. Некоторые были просто изумительны.
Том никогда их не видел, зато теперь перед мысленным взором предстали
педантичные рисунки
профессионального конструктора или чертежника, где тщательно прописана каждая
линия, каждый болт и каждый шуруп, а
также улыбающийся Дикки, держащий эти рисунки перед его глазами. Он смог бы еще
несколько минут описывать их на
радость мистеру Гринлифу, но взял себя в руки.
- Да, к этой работе у Ричарда талант, - удовлетворенно заметил мистер
Гринлиф.
- Полагаю, что есть, - согласился Том.
Ему по-прежнему было скучно, но в нем как бы переключилась скорость. Это
ощущение бывало и раньше. Оно
возникало иногда на коктейлях, но чаще всего на ужинах, и в особенности если
присутствовали люди, общества которых он
отнюдь не жаждал, и вечер тянулся бесконечно. В таких случаях он мог, если
необходимо, быть часок-другой очаровательно
любезным, по потом внутри словно что-то лопалось и он вылетал прочь, будто
подхваченный взрывной волной.
- Жаль, что сейчас я не вполне свободен, а то с удовольствием сам съездил
бы туда и попытался уговорить Ричарда.
Возможно, сумел бы на него повлиять, - сказал он только потому, что именно это
хотел от него услышать мистер Гринлиф.
- Если вы серьезно... То есть если собираетесь в Европу...
- Нет, не собираюсь.
- Ричард всегда так легко поддавался влиянию приятелей... Если б вы или
кто-нибудь вроде вас мог бы взять
отпуск, я бы поручил ему съездить в Европу и поговорить с ним. Во всяком случае,
проку от этого было бы больше, чем
если поехал бы я сам. А нельзя ли вам все же взять отпуск? Или на вашей новой
работе вам его никак не дадут?
У Тома вдруг подпрыгнуло сердце. Он сделал вид, будто размышляет. Перед
ним открылась Возможность. Сердце
почуяло ее и рванулось к ней прежде, чем осознал разум. На самом деле никакой
новой работы у Тома не было. И так или
иначе, вероятно, вскоре все равно придется уехать из города. Ему очень
захотелось покинуть Нью-Йорк.
- Я попробую, - осторожно сказал он все с тем же задумчивым выражением
лица, будто перебирал в уме тысячи
опутавших его мелких обязательств, которые могли помешать.
- Если и в самом деле поедете, я с радостью возьму на себя все дорожные
расходы. Это само собой разумеется.
Думаете, вам действительно удастся это устроить? Скажем, нынешней осенью?
Была уже середина сентября. Том уставился на золотое кольцо с полустертой
печаткой на мизинце мистера
Гринлифа.
- Думаю, что да. Буду рад повидаться с Ричардом, особенно если вы
полагаете, что от этого будет прок.
- Я просто не сомневаюсь! Думаю, он к вам прислушается. Может, оно и к
лучшему, что вы не слишком хорошо с
ним знакомы. Когда будете настоятельно убеждать его вернуться домой, он хоть не
заподозрит вас в своекорыстности.
Джим Бёрке и его жена - Джим мой компаньон - заезжали в Монджибелло в прошлом
году, когда совершали круиз. Ричард
обещал вернуться домой в начале зимы. Прошлой зимы. Теперь Джим считает его
совсем пропащим. Но разве станет
двадцатипятилетний парень прислушиваться к старику, которому за шестьдесят?
Возможно, вам удастся то, в чем не
преуспели все мы.
- Будем надеяться, - скромно сказал Том.
- Может, выпьем еще? На этот раз доброго бренди?
Засобирались по домам только за полночь. Мистер Гринлиф предложил
подвезти на такси, но Том не захотел
показать новому знакомому, что обитает между Третьей и Шестой авеню в запущенном
доме из бурого песчаника с
табличкой "Сдаются комнаты" в окне. Последние две с половиной недели он жил
здесь у Боба Деланси, с которым едва
знаком. Но никто из приятелей и знакомых, кроме него, не предложил приюта Тому,
оказавшемуся без крыши над головой.
Он никого не приглашал в жилище Боба и даже скрывал ото всех, где пристроился.
Главным преимуществом этой квартиры
было то, что Том мог получать почту на имя Джорджа Мак-Алпина с минимальным
риском попасться. Но зато: вонючий
незапирающийся сортир в конце коридора; единственная закопченная комната с
почерневшим потолком, где, судя по
всему, перебывали тысячи разных жильцов, причем каждый оставил после себя свой
особый род мусора и никто никогда
пальцем не пошевельнул, чтобы его убрать; рассыпающиеся штабеля старых журналов.
И повсюду кричаще шикарные чаши
из дымчатого стекла, заполненные клубками бечевки, карандашами, окурками и
гнилыми фруктами. Боб был оформителем
витрин, но в то время лишь урывками подрабатывал в магазинах старых вещей на
Третьей авеню, и в каком-то из них за
услуги расплатились этими дымчатыми чашами. Впервые попав сюда. Том был глубоко
уязвлен убожеством этого жилища,
тем, что кто-то из его знакомых живет здесь. Но он знал, что сам не задержится
тут надолго. И вот подвернулся мистер
Гринлиф. Всегда что-нибудь да подвернется. Такова была философия Тома.
Прежде чем подняться по ступенькам, Том остановился и внимательно
огляделся. Никого, только старуха
выгуливает собаку да старик, покачиваясь, огибает угол Третьей авеню. Для Тома
всегда самым неприятным было
ощущение, будто кто-то идет за ним следом, все равно кто. А в последнее время
оно не покидало его. Том взбежал по
ступенькам.
Плевать теперь на это убожество! Как только выправит паспорт, отправится
в Европу, скорее всего в каюте первого
класса. Нажмешь кнопку - и слуга принесет все, что твоей душе угодно. Том
представил себе, как переодевается к ужину,
как небрежной походкой входит в большой ресторанный зал, ведет светскую беседу
за столиком. Сегодня можно
поздравить себя с успехом. Он вел себя правильно. У мистера Гринлифа никак не
могло возникнуть подозрение, что Том
хитростью выманил у него поручение в Европу. Совсем наоборот. И Том не предаст
интересы мистера Гринлифа. Он
приложит все силы, чтобы Дикки вернулся домой. Мистер Гринлиф сам настолько
порядочен, что не сомневается в
порядочности другого. Том уже почти забыл, что подобные люди существуют на
свете.
Он медленно снял куртку и развязал галстук, наблюдая за своими действиями
словно со стороны. Просто
удивительно, как он вдруг распрямился, как изменилось выражение лица. Это была
одна из немногих минут в его жизни,
когда он был доволен собой. Сунул руку в битком набитый стенной шкаф Боба и
энергично раздвинул вешалки, освобождая
место для своего костюма. Потом прошел в ванную. Одна струя из старого
заржавленного душа била в пластиковую
занавеску, другая разбрызгивалась в разные стороны, так что на тело вода почти
не попадала. Но все же это было лучше, чем
садиться в осклизлую ванну.
Когда Том на следующее утро проснулся, Боба не было дома. Взглянув на его
постель, он убедился, что тот вчера
вообще не приходил. Том вскочил с кровати, подошел к двухконфорочной плите и
поставил кофе. Очень кстати, что Боб
ночевать не пришел. Тому не хотелось рассказывать ему о путешествии в Европу.
Этот жалкий лодырь все равно не поймет
ничего, только то, что Том поедет путешествовать на даровщинку. И Эд Мартин,
вероятно, тоже. И Берт Виссер. И все
остальные бездельники, его знакомые. Он никому ничего не скажет и не хочет,
чтобы его провожали. Том стал
насвистывать. Он приглашен на ужин сегодня вечером к мистеру Гринлифу в его
квартиру на Парк-авеню.
Через четверть часа, приняв душ, побрившись и облачившись в костюм с
полосатым галстуком, который, по его
мнению, должен хорошо получиться на фотографии для паспорта, Том расхаживал взад
и вперед по комнате с чашкой
черного кофе в руке, ожидая утреннюю почту. Получив ее, он отправится выправлять
паспорт. А как использовать вторую
половину дня? Походить по художественным выставкам и набраться впечатлений для
застольной беседы у Гринлифов?
Разузнать о "Судостроительной компании Бёрке и Гринлифа", чтобы показать мистеру
Гринлифу, что интересуется его
бизнесом?
Через открытое окно Том уловил, как еле слышно брякнул почтовый ящик, и
спустился вниз. Подождав, пока
почтальон преодолеет ступеньки и исчезнет из виду, Том вытащил адресованное
Джорджу Мак-Алпину письмо из уголка,
куда его запихнул почтальон. В конверте оказался чек на сто девятнадцать
долларов и пятьдесят четыре цента, которые
надлежало выплатить сборщику налогового управления. Славная миссис Эдит Сьюперо!
Уплатила не пикнув, даже по
телефону не позвонила. Это был добрый знак. Том поднялся к себе, разорвал
конверт миссис Сьюперо и выбросил клочки в
помойное ведро.
Том положил чек в конверт из оберточной бумаги, хранившийся во внутреннем
кармане одной из его курток в
стенном шкафу. У него уже собралось чеков на тысячу восемьсот шестьдесят три
доллара и четырнадцать центов, сосчитал
он в уме. Жаль, что нельзя получить по ним деньги. Хотя бы один идиот додумался
прислать наличные или выписать чек на
имя Джорджа Мак-Алпина. Но до сих пор такого не случалось. У Тома было найденное
где-то удостоверение банковского
посыльного, правда просроченное, но можно попробовать переправить дату. Однако
он боялся, что попадется при
получении денег по чекам, даже если подделает доверенность на нужную сумму.
Стало быть, на самом деле все свелось не
более чем к розыгрышу. Всего лишь к хорошей шутке. Он ни у кого не украл ни
гроша. Перед отъездом в Европу надо будет
уничтожить эти чеки.
В его списке было еще семь кандидатов. Не попробовать ли еще разок в те
десять дней, что остались до отплытия?
Возвращаясь вчера домой после встречи с мистером Гринлифом, Том подумал, что,
если миссис Сьюперо и Карлос де
Севилья пришлют доплату, он поставит на этом точку. Мистер де Севилья пока
доплаты не прислал. Надо будет позвонить
ему по телефону и нагнать страху. Миссис Сьюперо оказалась такой легкой добычей,
что у Тома возникло искушение
сделать еще одну, последнюю попытку.
Том вынул из шкафа свой чемодан, а из него - розовато-лиловый почтовый
набор. В коробке лежало несколько
листков почтовой бумаги, а под ними множество бланков, которые он прихватил в
налоговом управлении, где с месяц назад
работал на складе. На самом дне хранился список кандидатов, тщательно
подобранных людей, которые проживали в
Бронксе или Бруклине и вряд ли потащились бы в налоговое управление лично, -
художников, писателей и других лиц
свободных профессий, не уплачивающих постоянно подоходного налога,
зарабатывающих от семи до двенадцати тысяч
долларов в год. Люди этой категории, рассчитывал Том, редко нанимают
специалиста, который составил бы им налоговую
декларацию. С другой стороны, они зарабатывают достаточно, чтобы их логично было
обвинить в ошибке на две-три сотни
долларов при составлении декларации. В списке были: Уильям Дж. Слаттерер,
журналист; Филип Робилард, музыкант;
Фрида Хосн, книжный иллюстратор; Джозеф Дж. Геннари, фотограф; Фредерик
Реддингтон, художник; Френсис Карнеги...
Интуиция подсказала выбрать Реддингтона, рисовальщика комиксов. Небось не знает,
на каком он свете.
Том выбрал два бланка, озаглавленные: "Уведомление об ошибке в расчете",
заложил между ними копирку и стал
быстро переписывать данные, содержащиеся в его списке под фамилией Реддингтон.
Доход: 11 тысяч 250 долларов.
Освобожден от налогообложения. Вычеты: 600 долларов. Кредит: ноль. Денежный
перевод: ноль. Проценты (он на
мгновение задумался): 2, 16 доллара. Итого к уплате: 233 тысячи 76 долларов.
Затем Том вынул из папки, где у него
хранилась копирка и бумага для пишущей машинки, лист со штампом налогового
управления на Лексингтон-авеню,
перечеркнул адрес наискосок, а под ним напечатал:
"Уважаемый сэр!
В связи с перегрузкой нашей основной бухгалтерии на Лексингтон-авеню
просьба прислать ответ по адресу:
Отдел согласовании (корректировки)
Ответственному Джорджу Мак-Алпину.
187 Е, Пятьдесят первая улица.
Нью-Йорк 22, Нью-Йорк.
Заранее благодарим.
Ральф Ф. Филлер, Ген. директор отдела корректировки".
Том подписал письмо неразборчивой закорючкой. Остальные бланки убрал на
случай неожиданного появления
Боба и взялся за телефон. Он решил нанести мистеру Реддингтону легкий
упреждающий удар. Узнал в справочном бюро
номер и позвонил ему. Тот оказался дома. Том коротко объяснил положение вещей и
выразил удивление, что мистер
Реддингтон до сих пор не получил уведомления из отдела корректировки.
- Его должны были отправить еще несколько дней назад. Вы наверняка
получите его завтра. Нас тут торопят с
завершением этих дел.
- Но я уже уплатил налоги. - В голосе на другом конце провода была
тревога. - Все мои налоги...
- Такие вещи иногда случаются у лиц свободных профессий, с которых не
удерживают постоянного подоходного
налога. Мы очень тщательно проверили вашу налоговую декларацию, мистер
Реддингтон. Ошибка исключена. И нам бы не
хотелось обращаться в учреждение, для которого вы работаете, или к вашему
агенту, или куда бы то ни было еще с
требованием об удержании ваших денег вплоть до уплаты долга... - Тут он
хихикнул. Такое неформальное панибратское
подхихикиванье обычно творило чудеса. - Но мы будем вынуждены это сделать, если
вы не уплатите в течение сорока
восьми часов. Мне очень жаль, что вы до сих пор не получили нашего уведомления.
Как я уже сказал, нас торопят...
- А если я сам приеду, я смогу с кем-нибудь поговорить? - с беспокойством
спросил мистер Реддингтон. - Сумма
чертовски большая!
- Да, разумеется, сможете. - В этом месте Том всегда переходил на
компанейский топ. Как будто это говорил
добродушный старый чудак лет шестидесяти с лишком, который выкажет максимум
терпения, если мистер Реддингтон
явится к нему в офис, однако не уступит ни цента, что бы там мистер Реддингтон
ни толковал и ни доказывал. Ведь Джордж
Мак-Алпин представлял налоговое управление Соединенных Штатов Америки. -
Разумеется, вы сможете поговорить со
мной, - произнес Том, растягивая слова, - но не сомневайтесь, мистер Реддингтон,
ошибка исключена. Я просто хочу
сэкономить ваше время. Приезжайте, если вам так хочется, но вся документация
касательно ваших налогов в данную
минуту у меня под рукой.
Молчание. Мистер Реддингтон явно не собирался задавать вопросов по
документации. Очевидно, не знал, что
именно надо спросить. Но если бы он все же попросил каких-либо объяснений, у
Тома была наготове длинная путаная речь
насчет чистого дохода и нарастающего дохода, балансовых сумм и расчетных смет, а
также шести процентов годовых,
нарастающих со дня, назначенного для уплаты налога на все сальдо, и
представляющих собой возмещение первоначального
налога. И всю эту галиматью он излагал медленно, не давая себя прервать,
подавляя противника неумолимо, подобно танку.
До сих пор никто еще не упорствовал в намерении явиться лично и вновь прослушать
подобную лекцию. Мистер
Реддингтон тоже капитулировал. Том понял это по его молчанию.
- Хорошо, - сказал мистер Реддингтон словно в изнеможении. - Я прочту
уведомление завтра, когда получу его.
- Прекрасно, мистер Реддингтон, - ответил Том и повесил трубку.
С минуту посидел, ухмыляясь, зажав сложенные ладони между коленями. Потом
вскочил, убрал на место машинку
Боба, аккуратно причесал перед зеркалом свои светло-каштановые волосы и
отправился выправлять паспорт.
- Том, дорогой, здравствуйте! - Голос и интонация мистера Гринлифа
предвещали великолепные коктейли,
изысканный ужин и ночлег, если гость окажется слишком усталым, чтобы идти домой.
- Эмили, это Том Рипли.
- Рада познакомиться с вами, - сердечно сказала хозяйка дома.
- Как поживаете, миссис Гринлиф?
Она выглядела так, как он и ожидал: высокая, стройная блондинка.
Держалась с известной долей официальности,
не позволявшей ему забывать о хороших манерах, но при этом с тем же наивным
доброжелательством ко всем и всему, что
и мистер Гринлиф. Хозяин повел их в гостиную. Да, Том действительно побывал
здесь с Дикки.
- Мистер Рипли занимается страховым бизнесом, - объявил мистер Гринлиф.
Он, по-видимому, уже успел
пропустить рюмочку, а может быть, волнуется: ведь Том вчера вечером подробно
описал рекламное агентство, где он якобы
работает.
- Не слишком интересная работа, - скромно сказал Том, обращаясь к миссис
Гринлиф.
Служанка внесла в комнату поднос с коктейлями и бутербродами на
поджаренном хлебе.
- Мистер Рипли уже бывал у нас, - сказал мистер Гринлиф. - Он приходил с
Ричардом.
- Вот как? Я вас не помню. - Хозяйка дома улыбнулась. - Вы уроженец НьюЙорка?
- Нет, я родился в Бостоне, - ответил Том. Это была правда.
Примерно через полчаса - и хорошо, что не раньше, потому что за это время
Том по настоянию Гринлифов успел
выпить второй и третий мартини, - они перешли из гостиной в столовую, где был
накрыт стол на три персоны, горели свечи,
лежали большие синие салфетки и уже была подана заливная курица. Но главное, был
сельдерей в соусе с майонезом.
Любимое блюдо Тома. Во всяком случае, по его заявлению.
- Ричард тоже любит сельдерей, - сказала миссис Гринлиф. - И считает, что
наш повар готовит его отменно. Жаль,
вы не можете захватить немного для него.
- Отчего же, положу вместе с носками, - улыбнулся Том, на что мистер
Гринлиф рассмеялся. Его жена просила
Тома отвезти Ричарду несколько пар черных шерстяных носков от "Брукс бразерс",
какие Ричард всегда носил.
Застольная беседа была вялой, но ужин превосходным. Отвечая на вопрос
миссис Гринлиф, Том сказал, что
работает в рекламной фирме "Ротенберг, Флеминг и Барнер". Когда он упомянул
фирму в другой раз, он нарочно назвал ее
"Реддингтон, Флеминг и Паркер". Похоже, что мистер Гринлиф не уловил разницы. В
это время они с мистером
Гринлифом сидели вдвоем в гостиной после ужина.
- Вы учились в Бостоне? - спросил мистер Гринлиф.
- Нет, сэр. Какое-то время я учился в Принстоне, потом жил у другой своей
тетки в Денвере и ходил в колледж там.
Том подождал в надежде, что мистер Гринлиф спросит что-нибудь о
Принстоне, но тот не спросил. Том мог
свободно рассуждать о методе преподавания истории в Принстоне, о том, что
запрещено и что разрешено на его территории,
об атмосфере на субботних и воскресных танцах, о политических тенденциях
студентов. Прошлым летом Том подружился с
одним студентом предпоследнего курса Принстона. Тот только и говорил о своей
альма-матер, и под конец Том сам начал
его выспрашивать, предвидя, что настанет время, когда эти сведения ему
пригодятся. Том уже рассказал Гринлифам, что
его вырастила тетя Дотти в Бостоне. Она привезла его в Денвер, когда ему было
шестнадцать, и на самом деле он только
кончил там среднюю школу, но в доме у тети Би в Денвере снимал комнату один
молодой человек по имени Дон Мизел, так
вот он-то учился в Колорадском университете. У Тома было такое чувство, будто он
тоже там учился.
- Вы специализировались на чем-нибудь определенном? - спросил мистер
Гринлиф.
- Никак не мог выбрать между бухгалтерским делом и английским языком, -
ответил Том с улыбкой, зная, что
такой ответ слишком банален, чтобы дать пищу для обсуждения.
Вошла миссис Гринлиф с альбомом семейных фотографий, и Том сидел рядом с
ней на диване, а она
переворачивала страницы. Вот Ричард учится ходить. Вот Ричард на ужасной цветной
фотографии во всю страницу, с
длинными белокурыми локонами. Альбом заинтересовал Тома, лишь когда пошли
фотографии Ричарда лет с шестнадцати:
длинноногий стройный юноша с волнистыми волосами. Насколько мог судить Том,
между шестнадцатью и двадцатью
тремя или двадцатью четырьмя годами, когда были сделаны последние снимки, Ричард
мало изменился. Особенно удивило
Тома, как мало изменилась его веселая наивная улыбка. Напрашивалась мысль, что
Ричард не слишком умен, а может быть,
просто любит фотографироваться и думает, что ему очень идет рот до ушей. Но это
опять-таки не говорит об уме.
- А наклеить вот эти у меня еще руки не дошли. - Миссис Гринлиф протянула
Тому пачку разрозненных
фотографий. - Они все из Европы.
Это уже интереснее: Дикки вроде бы в парижском кафе, Дикки на пляже. На
некоторых фотографиях он хмурит
брови.
- Кстати, вот Монджибелло. - Миссис Гринлиф показала снимок, где Дикки
вытаскивал лодку на песчаный пляж.
На заднем плане виднелись скалистые горы и цепочка белых домиков вдоль берега. -
А вот девушка, которая живет в
Монджибелло. Она и Дикки там единственные американцы.
- Мардж Шервуд, - пояснил мистер Гринлиф. Он сидел у противоположной
стены, но, подавшись вперед, с
напряженным вниманием следил за демонстрацией фотографий.
Девушка в купальном костюме сидела на пляже, обхватив руками колени. С
виду здоровая и простодушная, с
взъерошенными, коротко подстриженными волосами. То, что называется "свой
парень". Затем последовала очень хорошая
фотокарточка Ричарда в шортах. Он улыбался, сидя на парапете террасы.
Но это была уже совсем другая улыбка. На европейских снимках Ричард
выглядел более сдержанным.
Том вдруг заметил, что миссис Гринлиф неподвижным взглядом уставилась в
ковер. Он вспомнил, как она за
столом воскликнула: "Хотелось бы мне даже не знать слова "Европа"!" Мистер
Гринлиф взглянул на нее с беспокойством, а
потом улыбнулся Тому, словно говоря, что, мол, ничего особенного, такие вспышки
у нее бывают. Теперь Том увидел слезы
на глазах миссис Гринлиф. Муж поднялся и направился к ней.
- Миссис Гринлиф, - сказал Том мягко, - поверьте, я сделаю все, что
смогу, чтобы Дикки вернулся домой.
- Спасибо, Том, спасибо. - Она сжала его руку.
- Эмили, не пора ли тебе ложиться? - спросил мистер Гринлиф, наклонившись
над ней.
Миссис Гринлиф встала, тотчас поднялся и гость.
- Надеюсь, Том, вы еще зайдете к нам перед отъездом, - сказала она. - С
тех пор как Ричард уехал, в нашем доме
почти не бывает молодежи. Мне ее не хватает.
- Я с удовольствием приду, - пообещал Том. Мистер Гринлиф вышел из
комнаты вместе с женой. Том остался
стоять руки по швам, высоко подняв голову. В большом зеркале на стене он увидел
свое отражение и снова распрямился,
исполнившись чувства собственного достоинства. Том быстро отвел глаза. Он делает
именно то, что нужно, ведет себя так,
как нужно. Откуда же это чувство вины? Только что он сказал миссис Гринлиф:
"Я сделаю все, что смогу..." Но ведь он и вправду сделает! Он никого не
пытается обмануть.
Тома прошиб пот, и он постарался расслабиться. Из-за чего он вдруг так
забеспокоился? Ведь весь вечер чувствовал
себя превосходно! Вот только когда он сказал про тетю Дотти...
Том расправил плечи, поглядывая на дверь, но она все еще оставалась
закрытой. Да, только в эту минуту за весь
вечер он почувствовал себя не в своей тарелке, сам себе показался ненастоящим,
будто попался на лжи, хотя в
действительности изо всего сказанного им сегодня как раз это и были чуть ли не
единственные слова правды:
"Мои родители умерли, когда я был совсем маленьким. Меня вырастила моя
тетя в Бостоне".
Мистер Гринлиф вошел в комнату. Тому показалось, что его фигура вибрирует
и разрастается. Он сощурил глаза.
Мистер Гринлиф внушал ужас и желание напасть первым, прежде чем нападет он.
- А что, если нам попробовать бренди? - предложил мистер Гринлиф,
открывая потайной бар в стене рядом с
камином.
"Я как будто снимаюсь в кино", - подумал Том. Вот сейчас мистер Гринлиф
или кто-либо другой крикнет: "Стоп,
съемка закончена!" - и Том расслабится, очутившись снова "У Рауля", а перед ним
будет рюмка джина с тоником. Впрочем,
нет, он окажется в "Зеленой клетке".
- Или вы уже выпили свою норму? Не пейте, если не хочется.
Том неопределенно кивнул. Он вдруг припомнил случай, происшедший на
прошлой неделе в аптеке. Хотя все уже
позади, и сейчас ему в самом деле нечего бояться. Он и не боялся. Аптека
находилась на Второй авеню. Он давал ее
телефон, когда настаивали на том, чтобы позвонить ему и еще раз поговорить о
своих налогах. Он говорил, что это телефон
отдела корректировки и застать его по этому телефону можно только по средам и
пятницам с пятнадцати тридцати до
шестнадцати часов. Эти полчаса Том околачивался в аптеке вблизи телефонной будки
и ждал звонка. Во второй раз, когда
он туда пришел, аптекарь стал посматривать на него подозрительно, и Том
объяснил, что ждет звонка своей девушки. Итак,
в прошлую пятницу он, сняв трубку, услышал мужской голос: "Ты знаешь, о чем
речь, да или нет? Мы знаем, где ты
живешь, можем прийти к тебе на квартиру... Если у тебя есть для нас товар, то и
у нас для тебя кое-что найдется".
Неизвестный мужчина говорил настойчиво, он чего-то недоговаривал, так что Том
заподозрил ловушку и был не в силах
ответить ни слова. А тот закончил: "Слышишь, мы придем прямо сейчас. К тебе
домой".
Том на ватных ногах вышел из телефонной будки. Аптекарь в ужасе вытаращил
на него глаза, и тут разговор стал
вдруг понятен: аптекарь торговал наркотиками, а Тома принял за полицейского
сыщика, напавшего на его след. Том
рассмеялся. Аптеку он покинул с громким хохотом, но все же пошатывался, потому
что ноги подкашивались от пережитого
им самим страха.
- Размечтались о Европе? - услышал он голос мистера Гринлифа.
Том взял протянутую хозяином рюмку.
- Да.
- Что ж, надеюсь, вы не только сумеете воздействовать на Ричарда, но и
получите удовольствие от путешествия.
Кстати, вы очень понравились Эмили. Она мне так сказала. Даже не пришлось
спрашивать. - Мистер Гринлиф вращал свою
рюмку с бренди между ладонями. - Том, у моей жены лейкемия.
- Вот как! Это, кажется, очень серьезная болезнь?
- Да. Она не протянет и года.
- Мне грустно это слышать, - сказал Том.
Мистер Гринлиф вынул из кармана какую-то бумагу.
- Вот расписание теплоходов. Я думаю, вы быстрее всего доберетесь обычным
путем через Шербур. Это и самая
интересная дорога. В Шербуре пересядете на специальный поезд, который подают к
этому теплоходу, на нем доедете до
Парижа. Затем спальный вагон через Альпы, до Рима и Неаполя.
- Чудесно. - Затея начинала увлекать Тома.
- От Неаполя до городка, где живет Ричард, придется добираться автобусом.
Я ему напишу про вас. Разумеется, не о
том, что вы едете как мой эмиссар, - добавил мистер Гринлиф, улыбаясь, - но
сообщу, что мы с вами повстречались.
Вероятно, Ричард приютит вас у себя, но, если по какой-либо причине не сможет, в
городке есть гостиницы. Думаю, вы с
Ричардом отлично поладите. Что касается денег, - мистер Гринлиф улыбнулся
отеческой улыбкой, - кроме билетов туда и
обратно, я предлагаю вам шестьсот долларов в дорожных чеках. Устраивает? Этих
шести сотен вам хватит месяца на два, а
если понадобятся еще - стоит только дать мне телеграмму. По-моему, вы не из тех
молодых людей, кто швыряет деньги на
ветер.
- Этих денег мне вполне достаточно, сэр. Под воздействием бренди мистер
Гринлиф становился все более
добродушным и веселым, а Том - все более молчаливым и угрюмым. Он жаждал
выбраться из этой квартиры. Но жаждал
также и поехать в Европу, и произвести хорошее впечатление на мистера Гринлифа.
Эти минуты на диване были более
мучительными, чем минуты в баре вчера вечером, когда ему было так скучно, потому
что сегодня переключения скоростей
не происходило. Несколько раз Том вставал с рюмкой в руках и прогуливался до
камина и обратно, а взглянув в зеркало,
заметил, что уголки его губ опустились. Мистер Гринлиф разглагольствовал о том,
как они с Ричардом вдвоем были в
Париже, когда Ричарду было десять лет. Ничего интересного в этом рассказе не
было, и Том начал думать о своем. Случись
в ближайшие десять дней какая-нибудь неприятность с полицией, мистер Гринлиф
даст ему приют. Он наплетет, что ему
срочно понадобилось сдать свою квартиру в поднаем или что-нибудь в этом роде, и
здесь переждет опасность. Том
чувствовал себя ужасно, его прямо-таки физически тошнило.
- Мистер Гринлиф, мне, пожалуй, пора идти.
- Уже? А я хотел показать вам... Ну да ладно. В другой раз.
Том знал, ему следовало бы спросить, что именно хотел показать хозяин,
набраться терпения и посмотреть, чем бы
это ни оказалось. Но сие было выше его сил.
- Я хочу пригласить вас на нашу верфь, - не сдавался мистер Гринлиф. -
Когда вам удобно? Наверно, только во
время ленча? Расскажете Ричарду, что теперь делается на верфи.
- Да... я могу прийти в свой перерыв на ленч.
- Позвоните, когда надумаете, Том. У вас есть моя визитная карточка с
номером прямого телефона. Если позвоните
за полчаса, пришлю вам машину. Перекусим, а потом шофер отвезет вас обратно.
- Я вам позвоню, - пообещал Том.
Казалось, еще минута в полутемной прихожей - и он упадет в обморок, но
мистер Гринлиф снова захихикал и
спросил, читал ли он такую-то книгу Генри Джеймса.
- К сожалению, нет, сэр. Читал другие его книги, но не эту.
- Ладно, не имеет значения, - улыбнулся мистер Гринлиф.
Они пожали друг другу руки, и мистер Гринлиф долго не выпускал руку Тома.
Но наконец-то все осталось позади.
Однако лицо Тома сохраняло испуганное и страдальческое выражение, в чем он
убедился, взглянув в зеркало лифта. Он
стоял, забившись в угол кабины и прислонившись к стенке как бы в полном
изнеможении, но знал, что стоит лифту
остановиться в вестибюле, как он пулей вылетит из него и пробежит не
останавливаясь всю дорогу до дома.
День проходил за днем, и Тома все сильнее охватывало странное ощущение.
Будто Нью-Йорк то ли потерял
реальность, то ли его реальность потеряла значение, и город всего лишь
разыгрывал перед Томом спектакль, грандиозный
спектакль, в котором участвовали и автобусы, и такси, и торопливые пешеходы на
тротуарах, и телевизионные экраны во
всех барах на Третьей авеню, и кинотеатры, сияющие огнями средь бела дня. Этот
спектакль сопровождался звуковыми
эффектами - автомобильными гудками и человеческими голосами, талдычащими нечто
бессмысленное. Как будто после
того, как теплоход Тома в субботу отчалит, весь город Нью-Йорк с легким шумом
обрушится, подобно груде картонных
декораций.
А может быть, Том просто боялся. Он ненавидел море. До сих пор еще
никогда по нему не плавал, за исключением
одного рейса из Нью-Йорка в Новый Орлеан и обратно. Но тогда он работал на
грузовом судне, перевозившем бананы, и
находился в основном внизу, под палубой, так что почти не заметил, что плывет. В
тех редких случаях, когда он поднимался
на палубу, сначала пугался вида моря, а потом подступала тошнота, и он снова
убегал вниз, где, в противоположность
общепринятому мнению, становилось лучше. Родители Тома утонули в Бостонском
заливе, и он всегда считал, что,
возможно, именно с этим связана его водобоязнь, ибо, сколько себя помнил, всегда
боялся воды и так и не научился
плавать. При мысли о том, что менее чем через неделю под ним будет вода глубиною
в несколько миль и придется почти
все время смотреть на нее, поскольку пассажиры океанских лайнеров обычно почти
все время проводят на палубе, у Тома
начинало сосать под ложечкой, а ведь ничто так не вредило изысканности и
элегантности, как морская болезнь. Том никогда
в жизни не страдал ею, но в эти последние дни много раз бывал близок к ней от
одной мысли о путешествии в Шербур.
Он предупредил Боба Деланси, что съезжает через неделю, но не сказал
куда. Боба, впрочем, это и не интересовало.
Живя в одной комнате на Пятьдесят первой улице, они почти не виделись. Том
побывал в доме Марка Прайминджера -
ключи у него остались, - чтобы забрать кое-какие забытые вещи. Пошел туда в
такое время, когда, по его расчетам, Марка не
должно быть дома. Но тут как раз заявился Марк со своим новым сожителем по дому,
Джоэлом, тощим пареньком,
работавшим в каком-то издательстве. И ради этого Джоэла Марк разыграл спектакль,
напустив на себя учтивый вид.
Дескать, пожалуйста, пусть будет по-твоему, делай, что хочешь, хотя, не будь
здесь Джоэла, он обругал бы Тома в
выражениях, которых постеснялся бы и португальский матрос. Марк (кстати, его
полное имя Марцеллус) - мужик с на
редкость омерзительной харей и не подлежащими огласке доходами. У него было
хобби выручать молодых парней,
испытывающих временные финансовые затруднения, давая им приют в своем
двухэтажном доме с тремя спальнями, и
разыгрывать Господа Бога, указывая им, что можно и чего нельзя делать в его
жилище, и давая им советы, как жить и
работать, обычно дурные. Том прожил здесь три месяца. Почти половину этого срока
Марк провел во Флориде, и весь дом
находился в распоряжении Тома. Вернувшись, Марк поднял страшный скандал из-за
нескольких разбитых стаканов и
рюмок. Он снова разыграл Господа Бога, но на этот раз - строгого судию. Том тоже
в виде исключения рассердился
достаточно, чтобы защищаться и возражать, после чего Марк вышвырнул его вон,
предварительно взыскав шестьдесят три
доллара за разбитую посуду. Мерзкий скупердяй! Ему бы родиться старой девой и
служить директрисой в женской школе.
Том проклинал день и час, когда судьба свела его с Марком. И чем скорее забудет
его тупые свинячьи глазки, его
безобразные руки в безвкусных перстнях (Марк беспрерывно размахивал ими, пытаясь
командовать всеми и каждым), тем
будет лучше.
Изо всех приятелей и приятельниц единственной, с кем Тому хотелось
поговорить о своей поездке в Европу, была
Клио, и в четверг, за два дня до отплытия, он отправился к ней. Клио Добелле,
стройная темноволосая девушка (Том не
знал, сколько ей лет, можно было дать от двадцати трех до тридцати), жила с
родителями на Грэйси-сквер и занималась
миниатюрной живописью, сверхминиатюрной в самом буквальном смысле. Она рисовала
на маленьких, не больше
почтовой марки, кусочках слоновой кости, и рассматривать ее произведения
требовалось в лупу. Клио, когда рисовала, тоже
пользовалась лупой. "Ты только подумай, как удобно: я могу унести все мои
творения в портсигаре! - говорила она. -
Другим художникам нужна масса места, чтобы хранить свои полотна".
Клио жила в глубине родительских апартаментов, в собственной квартире с
небольшой ванной и кухней, где всегда
было полутемно, потому что окна выходили в садик за домом, а там росли китайские
ясени, не пропускавшие света.
Создавая ночную атмосферу в любое время суток, у Клио всегда, за исключением
вечеринки, на которой они
познакомились, горели неяркие лампы. Том находил Клио неизменно в облегающих
вельветовых брюках разных цветов и
шелковых рубашках в яркую полоску. Они с первой встречи почувствовали друг к
другу симпатию, и Клио на следующий
день пригласила Тома поужинать у нее. Клио всегда приглашала его к себе, и
почему-то ни одному из них не пришло в
голову, что он может пригласить ее в ресторан или театр и вообще выказать какуюнибудь
любезность, обычную для
молодых людей по отношению к девушкам. Клио не ожидала, что Том, придя к ней на
коктейль или на ужин, подарит
цветы, книгу или конфеты. Но если он иногда все же приносил какой-нибудь
маленький подарочек, очень этому радовалась.
Клио была единственным человеком, кому Том мог рассказать, что едет в Европу и
зачем туда едет. И рассказал.
Как он и ожидал, Клио пришла в восторг. Она слушала, полуоткрыв яркие
губы на продолговатом бледном лице, а
потом хлопнула себя по обтянутым вельветом бедрам и воскликнула:
- Томми! Но это же великолепно! У меня просто нет слов! Совсем как у
Шекспира или вообще в какой-нибудь
книге!
Именно так он и сам думал. Именно это и хотел услышать от кого-либо
другого.
Весь вечер Клио суетилась вокруг него, спрашивая, а запасся ли он тем-то
и тем-то, например бумажными
носовыми платками, и таблетками от простуды, и шерстяными носками, потому что в
Европе осенью идут дожди, и сделал
ли он прививки. Том сказал, что подготовился на все случаи жизни.
- Только не приходи провожать, Клио. Я не хочу, чтоб меня кто-либо
провожал.
- Ну конечно нет! - согласилась Клио. Она отлично его поняла. - Ой,
Томми, как интересно! Пиши мне все про
Дикки. Я впервые вижу человека, который едет в Европу не просто так, а по делу.
Он рассказал о том, как побывал на верфи мистера Гринлифа, где на целые
мили протянулись станки, на которых
изготовляют блестящие металлические детали, покрывают их лаком и полируют
дерево. Рассказал о сухих доках, где стоят
остовы лодок и яхт всех размеров. При этом он щеголял терминами, услышанными от
мистера Гринлифа: комингсы,
кальсонн, "острые скулы". Он описал второй ужин у мистера Гринлифа, во время
которого тот подарил ему часы. Том
показал их. Не то чтобы безумно дорогие, но все же отличные часы. И как раз в
том стиле, какой предпочел бы Том, если бы
покупал их сам: простой белый циферблат в строгой золотой оправе, с топкими
черными римскими цифрами. На ремешке
из крокодиловой кожи.
- Стоило дня два назад случайно упомянуть, что у меня нет часов, и вот
пожалуйста, - сказал Том. - Можно
подумать, я-то и есть его родной сын.
Изо всех знакомых только ей он мог сказать это.
Клио вздохнула:
- Ну и везет же вам, мужчинам! С девушкой никогда не могло бы случиться
ничего подобного. Мужчины так
свободны.
Том улыбнулся. Ему-то часто казалось, что все обстоит как раз наоборот.
- Что-то горит, уж не бараньи ли отбивные?
Клио, взвизгнув, вскочила.
После ужина она показала пять или шесть своих новых работ: два
романтических портрета юноши, их общего
знакомого, в белой рубашке с расстегнутым воротом; три придуманных пейзажа, чтото
вроде джунглей, хотя они были
навеяны китайскими ясенями под окном. Особенно удались волоски, покрывающие тело
маленьких обезьянок в джунглях.
У Клио было много кисточек с одним-единственным волоском, да они еще и
различались по толщине. Клио с Томом
выпили около двух бутылок красного вина из бара ее родителей, и Тому так
захотелось спать, что он готов был улечься
прямо тут, на полу. Им и раньше случалось спать рядышком на двух больших
медвежьих шкурах перед камином. Еще одна
из удивительных особенностей Клио состояла в том, что она никогда не хотела и не
ожидала, чтобы он к ней приставал, и он
этого никогда не делал. И все же без четверти двенадцать Том заставил себя
встать и распрощаться.
- Я больше не увижу тебя, ведь так? - грустно спросила Клио, уже в
дверях.
- Ну что ты! Я же вернусь через полтора месяца, - ответил Том, хотя на
самом деле совсем так не думал. Вдруг он
наклонился и по-братски крепко поцеловал ее в щеку цвета слоновой кости. - Я
буду скучать по тебе, Клио.
Она стиснула его плечо - насколько Том мог припомнить, до этого Клио
никогда не прикасалась к нему - и сказала:
- Я тоже буду скучать.
На следующий день Том выполнил поручение миссис Гринлиф, купив в магазине
"Брукс бразерс" дюжину пар
черных шерстяных носков и купальный халат. Миссис Гринлиф не сказала, какого
цвета он должен быть, положившись на
вкус Тома. Он выбрал халат из темно-бордовой фланели с темно-синими поясом и
отворотами. С точки зрения Тома, он не
был самым красивым в магазине, но интуиция подсказывала, что именно такой выбрал
бы себе Ричард и он будет в
восторге. Носки и халат Том записал на счет Гринлифов. Ему приглянулась
спортивная рубашка из толстого льняного
полотна с деревянными пуговицами. Ничего не стоило бы и ее записать на счет
Гринлифов. Но он этого не сделал, купил за
свои собственные.
Утро отплытия, которое Том предвкушал с таким радостным волнением,
началось отвратительно. Стюард показал
ему каюту, и Том облегченно вздохнул, подумав, что твердость, с какой он
отклонил попытки Боба его проводить, принесла
плоды. Однако стоило переступить порог, как его встревожил жуткий галдеж.
- Том, где шампанское? Мы ждем!
- В какую же конуру тебя загнали! Потребуй каюту поприличнее!
- Томми, возьми меня с собой! - Это предложила подружка Эда Мартина,
которую Том на дух не переносил.
Они были здесь все, по большей части омерзительные приятели и
приятельницы Боба. Развалились на койке Тома,
расселись на полу. Каюта была битком набита. Боб докопался-таки, что Том сегодня
отплывает в морское путешествие, но
Тому и в голову не могло прийти, что приятель выкинет такую шутку. Том с трудом
удержался, чтобы не процедить
ледяным тоном: "Никакого шампанского вам не будет". Однако с усилием
поздоровался, изобразив улыбку, хотя на самом
деле готов был расплакаться, как ребенок, и уставился на Боба испепеляющим
взглядом. Но тот был уже хорош, неизвестно,
когда успел набраться. Том подумал в свое оправдание, что вообще-то он вовсе не
такой уж неженка и плакса, но не
переносит подобных дурацких сюрпризов. И каким для него ударом было то, что эти
отбросы общества, хамы, вульгарные
тупицы, от которых он, как полагал, избавился навсегда, взойдя по трапу,
осквернили отдельную каюту, где ему предстояло
провести ближайшие пять дней!
Том подошел к Полу Хаббарду, единственному приличному человеку среди
присутствующих, и сел рядом с ним на
коротенький встроенный диванчик.
- Привет, Пол, - тихо сказал Том. - Извини за этот бардак.
- Да уж! - Пол саркастически улыбнулся. - Ты надолго?.. Что с тобой, Том?
Тебе нехорошо?
Это было ужасно. Дурацкий галдеж и хихиканье не умолкали. Девчонки
ощупывали постель, заглядывали в туалет.
Хорошо хоть, что Гринлифы не пришли его провожать! Мистер Гринлиф уехал по делам
в Новый Орлеан, а миссис
Гринлиф, когда Том сегодня утром заехал к ней попрощаться, сказала, что плохо
себя чувствует и не в силах его проводить.
В конце концов Боб или кто-то другой вытащил бутылку виски, и они все
стали пить из двух стаканов, взятых в
ванной, а потом появился стюард с рюмками на подносе. Том пить отказался. Он
обливался потом, пришлось даже снять
куртку, чтобы не испачкать. Подошел Боб и силой втиснул рюмку ему в руку. Том
увидел, что Боб не шутит, и понял
почему: ведь он, Том, целый месяц пользовался его гостеприимством, так что пусть
уж хоть сделает любезное лицо. Но
сделать любезное лицо Тому было так же не под силу, как если бы его физиономия
была высечена из гранита. А если они
даже и возненавидят его после этого, ну так что? Невелика потеря!
- Я могу поместиться здесь, Томми, - хихикнула все та же девчонка,
очевидно твердо решив поместиться где
угодно, лишь бы уехать вместе с ним. Она втиснулась боком в узенькую нишу,
размером примерно с чуланчик для веника.
- Вот будет потеха, когда у Тома в каюте застукают женщину! - рассмеялся
Эд Мартин.
Том кинул на него свирепый взгляд.
- Давай выберемся отсюда, подышим воздухом, - тихо сказал он Полу.
Остальные так галдели, что никто не заметил их ухода. Они стояли у
поручней на корме. День был пасмурный, и
город справа от них уже сейчас был похож на ту окутанную серой дымкой дальнюю
землю, на которую Том посмотрит с
моря, когда - слава богу! - эти подонки уже не будут хозяйничать в его отдельной
каюте.
- Где ты скрывался? - спросил Пол. - Мне позвонил Эд и сказал, что ты
уезжаешь. Я-то сам не видел тебя много
недель.
Пол был одним из тех, кому Том выдавал себя за внештатного корреспондента
Ассошиэйтед Пресс. Том сочинил
великолепную историю о командировке, в которую он ездил. Дал понять, что это был
Средний Восток. Напустил на себя
таинственный вид.
- К тому же в последнее время у меня было много ночной работы, - добавил
Том. - Так что появляться на людях
было некогда. Спасибо тебе, что пришел меня проводить.
- Сегодняшним утром у меня не было уроков. - Пол вынул изо рта трубку и
улыбнулся. - Впрочем, я, наверное, все
равно пришел бы. Придумал бы какую-нибудь отговорку.
Том тоже улыбнулся. Пол зарабатывал на жизнь преподаванием музыки в
женской школе в Нью-Йорке, но
любимым его занятием в свободное время было самому сочинять музыку. Том уже не
помнил, где и когда они
познакомились, но не забыл, как однажды с целой компанией был в воскресенье на
позднем завтраке у Пола в квартире на
Риверсайд-Драйв и тот играл на рояле собственные сочинения, которые Тому очень
понравились.
- Я с удовольствием угостил бы тебя. Пойдем поищем бар, - предложил Том.
Но в этот самый момент стюард ударил в колокол и закричал:
- Провожающих прошу сойти на берег! Провожающие, просьба сойти на берег!
- Это про меня, - сказал Пол.
Они пожали друг другу руки, похлопали по плечам, пообещали писать
открытки. И Пол ушел.
"Боб и его компания останутся до последней минуты, - подумал Том, - как
бы не пришлось выдворять их силой".
Он вдруг повернулся и взбежал по узкому трапу. Наверху была еще одна палуба,
огороженная цепью, на которой висела
табличка "Только для пассажиров второго класса", но он смело перекинул ногу
через цепь и ступил на палубу. "Запрещение
вряд ли относится к пассажирам первого класса", - подумал он. Еще раз увидеть
Боба и его компанию казалось
невыносимым. Он заплатил Бобу за две недели и на прощанье подарил хорошую
рубашку и галстук. Чего же еще надо
этому подонку?
Только когда судно пришло в движение, Том решил вернуться в свою каюту.
Вошел в нее с опаской, но каюта была
пуста. Опрятное голубое покрывало на постели без единой морщинки. Пепельницы
чистые. Ни следа чьего-либо
пребывания. Том расслабился и улыбнулся. Вот это сервис! Добрые старые традиции
компании "Кьюнард", честь
британского моряка и всякое такое! На полу рядом с кроватью стояла большая
корзина. Том нетерпеливо схватил
маленький белый конверт. Вынул карточку с посланием:
"Доброго пути и спасибо вам. Том. Желаем вам всего самого наилучшего.
Эмили и Герберт Гринлиф".
Корзина с длинной ручкой была покрыта желтым целлофаном, а под ним -
яблоки, груши, виноград, две шоколадки
и несколько маленьких бутылочек с ликером.
Том никогда в жизни не получал подарочных корзин. Он только видел их в
витринах магазинов и смеялся над
сумасшедшими ценами. И потому почувствовал, как на глаза навертываются слезы. Он
закрыл лицо руками и заплакал.
Во время плавания Том был спокоен и доброжелателен, но не общителен.
Нужно было время, чтобы подумать, и не
хотелось знакомиться ни с кем из других пассажиров, хотя, когда случайно
встречался с соседями по столику в ресторане,
он любезно здоровался и улыбался. На корабле он начал играть роль серьезного
молодого человека, которому предстоит
важная работа. Был вежлив, сдержан, воспитан и поглощен своими мыслями. По
внезапной прихоти купил в
галантерейном киоске голубовато-серую кепку из мягкой английской шерсти в
консервативном вкусе. Когда дремал - или
делал вид, что дремлет, - в шезлонге на палубе, опускал козырек так низко, что
тот закрывал почти все лицо. Изо всех
головных уборов кепка - самый универсальный, думал Том, удивляясь, почему раньше
никогда не приходило в голову
обзавестись ею. В кепке он мог выглядеть и как респектабельный провинциал,
джентльмен из сельской местности, и как
головорез-убийца, а также англичанином, французом, простоватым американским
чудаком - в зависимости от того, как ее
надевал. Том развлекался, примеряя все эти варианты перед зеркалом у себя в
каюте. Он всегда считал свою физиономию
самой банальной, совершенно незапоминающейся, с выражением послушания, непонятно
кому или чему, а также
подспудного страха. Это выражение Том тщетно пытался согнать. Лицо истого
приспособленца. Кепка все это переменила.
Теперь его вид вызывал в памяти сельскую Америку - Гринвич, Коннектикут, кантри.
Теперь он был молодым человеком,
живущим на доходы от землевладения, возможно, неподалеку от Принстона. Том купил
еще и трубку, она подходила к
кепке.
Он начал новую жизнь. Говорил "прости-прощай" всем этим второсортным
людишкам, вокруг которых ошивался
и которым позволил ошиваться вокруг себя в эти последние три года в Нью-Йорке.
Наверное, так чувствуют себя
эмигранты, плывущие в Америку, бросив все в какой-то чужой стране, покинув
друзей и родных, оставив позади все свои
прежние ошибки. Жизнь начинается с чистой страницы! Чем бы ни кончилась история
с Дикки, он, Том, выполнит свой
долг наилучшим образом и заслужит уважение мистера Гринлифа. Когда деньги
мистера Гринлифа кончатся, все равно не
вернется в Америку. Найдет интересную работу, например в каком-нибудь отеле, где
наверняка требуются толковые
молодые люди с привлекательной внешностью и знанием английского языка. Или
сумеет сделаться представителем какойнибудь
европейской фирмы и начнет разъезжать по всему миру. Или случайно
встретится с кем-нибудь, кому нужен
именно такой молодой человек, как он, умеющий водить машину, хорошо считать,
развлекать старую бабушку. Он сможет
сопровождать хозяйскую дочь на танцы. Его способности многообразны, а мир велик!
Том поклялся себе, что, если уж
найдет работу, будет упорен в продвижении к цели. Терпение и труд! Вперед и
выше!
- У вас есть "Посол" Генри Джеймса? - спросил Том в библиотеке первого
класса. Книги на полке не оказалось.
- К сожалению, нет, сэр, - сказал дежурный офицер.
Том был разочарован. Именно про эту книгу спрашивал мистер Гринлиф. Том
счел своим долгом ее прочесть. Он
пошел в библиотеку второго класса и нашел-таки книгу, но, когда ее стали
записывать и он назвал номер каюты, служащий
извинился и сказал, что пассажиры первого класса не имеют права брать книги в
библиотеке второго. Том с самого начала
боялся, что так и будет. Он послушно поставил книгу на место, а ведь мог с
легкостью, ну просто с невероятной легкостью
подойти близко к полке и незаметно сунуть книгу под куртку.
По утрам он прогуливался по палубе, несколько раз обходил судно кругом,
да так медленно, что другие пассажиры,
пыхтя совершавшие свой утренний моцион, пока он успевал обернуться один раз,
обгоняли его дважды или трижды. После
прогулки усаживался в шезлонг на палубе, выпивал бульон и погружался в мысли о
собственной судьбе. После ленча
блаженствовал в своей каюте, наслаждаясь уединением, комфортом и
ничегонеделанием. Иногда сидел в почтовом салоне и
на фирменной почтовой бумаге с грифом теплохода писал письма Марку Праймипджеру,
Клио, Гринлифам. Письмо
Гринлифам начиналось с учтивого приветствия и выражения благодарности за корзину
с фруктами и комфортабельные
условия путешествия. Он развлекался тем, что добавлял датированный более поздним
числом и основанный на чистейшей
фантазии абзац о том, как он разыскал Дикки и живет вместе с ним в его доме в
Монджибелло, как медленно, но неуклонно
и успешно продвигается к цели, убеждая Дикки вернуться домой, как они плавают,
удят рыбу, посещают кафе. Том
увлекался, исписывал страницу за страницей. Зная, что это письмо все равно не
отправит, писал о том, что Мардж не
интересует Дикки как женщина (далее следовала подробная характеристика Мардж),
так что, вопреки предположениям
мистера Гринлифа, Дикки остается в Европе не из-за нее, и так далее и так далее.
Он фантазировал до тех пор, пока весь
стол не покрылся исписанными листками и не прозвучал первый звонок, приглашающий
на обед.
В другой раз он написал вежливое послание тете Дотти.
"Дорогая тетушка!
(Он очень редко называл ее так в письмах и никогда - при личном общении.)
Как ты видишь по грифу на почтовой бумаге, я нахожусь сейчас в открытом
море. Я получил неожиданное деловое
предложение, о котором пока не могу рассказать. Мне пришлось отбыть внезапно,
так что я не имел возможности заехать к
тебе в Бостон, о чем очень сожалею, ведь отсутствовать я буду много месяцев, а
может быть, и лет.
Пишу, чтобы ты не беспокоилась, а также чтобы не посылала мне больше
чеков, за которые я тебе очень благодарен.
Большое спасибо за последний, который я получил примерно с месяц назад. Думаю,
что с тех пор ты мне уже ничего не
посылала. Я чувствую себя хорошо и очень счастлив.
Любящий тебя Том".
Желать здоровья ей излишне, и без того здорова как бык. Том добавил:
"P.S. Я сам еще не знаю, какой у меня будет адрес, поэтому не даю его
тебе".
От этих слов сразу поднялось настроение: они решительно отрезали его от
тетки. Теперь уже не нужно сообщать
ей, где он живет. Конец его фальшивым выражениям любви, хитрым сравнениям между
ним и его отцом, пустячным чекам
на странные суммы в шесть долларов и сорок восемь центов или двенадцать долларов
девяносто пять центов, как будто у
нее осталось немного денег после оплаты последнего счета или похода по магазинам
и она швырнула ему их, точно объедки.
Как подумаешь, сколько могла бы присылать тетя Дотти, при ее-то доходах, эти
чеки кажутся просто оскорблением. Тетя
Дотти утверждала, будто его воспитание ей стоило больше денег, чем принесла
страховка за жизнь его отца. Возможно, так
оно и было, но зачем все время этим попрекать? Да и кто попрекает ребенка такими
вещами? Множество тетушек и даже
вообще посторонних растят ребят задаром и еще получают от этого удовольствие.
Написав тете Дотти, Том вышел на палубу и для разрядки стал мерить ее
большими шагами. Когда писал тетке, его
всегда охватывала ярость. Необходимость быть с ней любезным вызывала в нем
негодование и обиду. Но до сих пор он
всегда старался, чтобы она знала его адрес, потому что нуждался в ее пустячных
чеках. Пришлось написать ей два десятка
писем, сообщая свои новые адреса. Но теперь ее деньги не нужны. Он отныне от нее
не зависит и не будет зависеть никогда.
Внезапно вспомнился один летний день. Ему было лет двенадцать, они ездили
по стране с тетей Дотти и ее
подругой, и где-то их машина попала в пробку. День был жаркий, и тетя Дотти
послала его на бензоколонку набрать в
термос воды со льдом. Но тут вдруг пробка стала рассасываться. Он помнил, как
бежал бегом, окруженный огромными,
медленно ползущими автомобилями. Дверца тетиной машины была все время почти
рядом, но дотянуться до нее он никак
не мог, потому что тетка не желала хоть немного замедлить ход, подождать хоть
минуту и все время вопила из окна: "Ну
давай же, что ты ползешь, как улитка!" Когда он наконец догнал машину и забрался
в нее, заливаясь слезами бессильной
ярости, она весело сказала, обращаясь к подруге: "Маменькин сынок! Маменькин
сынок до мозга костей. В точности как
его папаша". При подобном обращении удивительно, что он вырос хоть таким, какой
есть, могло быть и похуже. Интересно,
почему тетя Дотти считала его отца маменькиным сынком? Могла ли она привести
хоть одно доказательство? Такого
никогда не было.
Лежа в шезлонге на палубе, черпая моральную силу в роскоши окружающей
обстановки, а физическую - в
изобилии вкусно приготовленной пищи, Том пытался объективно оценить свою прошлую
жизнь. Нельзя отрицать, что
последние четыре года он по большей части растратил впустую. Ряд случайных
работ, долгие перерывы между ними, когда
работы вовсе не было, и полное отсутствие денег так пугали и так расшатывали его
моральные устои, что он связывался с
жалкими и глупыми людьми, лишь бы не чувствовать себя одиноким и еще потому, что
они могли хоть ненадолго чем-то
его выручить, как, например, Марк Прайминджер. Гордиться было нечем, а ведь он
приехал в Нью-Йорк с надеждой на
большое будущее. Хотел стать актером, он в свои двадцать лет совершенно не
представлял себе, как это трудно. У него не
было подготовки, да и таланта тоже. Он-то думал, что талант есть, стоит лишь
показать какому-либо продюсеру самим
придуманные представления - пародии, своеобразный "театр одного актера",
например, как миссис Рузвельт делает запись в
своем дневнике после посещения клиники для незамужних матерей, и дело в шляпе.
Но первые же три провала убили
всякое мужество и надежду. Денег на черный день припасено не было, и он нанялся
на пароход, возивший бананы, что по
крайней мере дало возможность на время уехать из Нью-Йорка. А то он опасался,
что тетя Дотти обратится в полицию с
просьбой разыскать его в Нью-Йорке, хотя он в Бостоне ничего не натворил, просто
сбежал, чтобы пойти в жизнь своим
путем, как сделали до него миллионы молодых людей.
Его главной ошибкой, думал он, было то, что у него слишком легко
опускались руки. Вот как, например, когда он
работал в бухгалтерии магазина. Из этого могло бы что-то выйти, кабы не
обескураживала медленность продвижения по
служебной лестнице. В какой-то мере за недостаток упорства в достижении цели он
винил тетю Дотти, которая никогда не
верила в него, чем бы он ни занимался. Взять хоть бы сортировку газет, которой
он подрабатывал в тринадцать лет. Он
тогда получил от газеты медаль "За обходительность, добросовестный труд и
надежность". Вспоминать себя тогдашнего
было все равно что смотреть на другого, совсем постороннего мальчишку: тощего
бедолагу с вечным насморком, который,
однако же, сумел завоевать медаль "За обходительность, добросовестный труд и
надежность". Когда у него случался
насморк, тетя Дотти особенно сильно его ненавидела. Вытирала ему нос так
свирепо, что чуть не отрывала напрочь.
Вспоминая об этом, Том корчился в своем шезлонге, но корчился изящно,
поправляя при этом складку на брюках.
Он вспомнил, как еще в восемь лет дал себе обет обязательно убежать от
тети Дотти. Вспоминал дикие сцены,
которые рисовал в своем воображении: как тетя Дотти пытается удержать его в
доме, а он бьет ее кулаками, швыряет на
землю, душит и, наконец, срывает с платья большую брошку и много раз вонзает ей
в горло. В семнадцать лет он сделал
попытку убежать, но его вернули. В двадцать повторил попытку, на этот раз
успешно. С удивлением и жалостью Том
вспоминал, каким он был тогда наивным, как мало знал о жизни и ее законах,
словно так много времени потратил на
ненависть к тете Дотти и тайные планы побега от нее, что времени учиться и
становиться взрослым у него уже не
оставалось. Как было обидно, когда в первый месяц пребывания в Нью-Йорке его
выгнали с работы в продуктовом
магазине! Он не продержался там и двух недель, потому что не хватало сил таскать
корзины с апельсинами восемь часов
кряду. Старался как мог и выкладывался до конца, чтобы только удержаться на этой
работе, но его все-таки выставили, что
он воспринял как вопиющую несправедливость. Тогда Том сказал себе, что в этом
мире правят жестокие негодяи и, чтобы
не умереть с голоду, надо стать скотом, таким же грубым, как те гориллы, с
которыми работал грузчиком в магазине. Сразу
же после увольнения он украл в отделе товаров по сниженным ценам булку и, придя
домой, с жадностью поглотил ее,
чувствуя, что мир задолжал ему эту булку, да и не ее одну.
- Мистер Рипли? - Над ним наклонилась англичанка, которая на днях
оказалась рядом на диване в гостиной во
время чая. - Мы хотели спросить вас, не хотите ли составить партию в бридж?
Собираемся в игровом салоне через
пятнадцать минут.
Том учтиво приподнялся на шезлонге:
- Большое спасибо, но мне хочется побыть на воздухе. Кроме того, я не
силен в бридже.
- И мы тоже не сильны. Ну ладно, в другой раз. - Она улыбнулась и отошла.
Том снова откинулся на спинку шезлонга, натянул кепку на глаза и сложил
руки на животе. Он знал, что, сторонясь
других пассажиров, вызывает пересуды. Еще бы, он ведь ни разу не пригласил
танцевать какую-нибудь дуреху из тех, что
поглядывали на него с надеждой и хихикали во время вечерних танцев. Немудрено
представить себе, как они про него
судачат. Неужто он и вправду американец? Да, вроде бы так, но ведет себя не поамерикански,
верно? Обычно американцы
такие шумные. Этот же просто до ужаса серьезный, а ведь ему не дашь больше
двадцати трех. Не иначе как обдумывает чтото
очень важное.
Так оно и было. Он обдумывал настоящее и будущее Тома Рипли.
Он увидел Париж лишь мельком из окна железнодорожного вокзала: освещенный
фасад кафе, идеального
парижского кафе с полосатым тентом, столиками на тротуаре, кабинами,
разделенными живой изгородью. Все в точности
так, как на картинке рекламного плаката туристического агентства. А в остальном
только длинные перроны, по которым он
шел за кряжистыми малорослыми носильщиками, несшими его вещи, и в конце перронов
спальный вагон до самого Рима.
Париж посмотрит в другой раз. Сейчас он рвался в Монджибелло.
На следующее утро Том проснулся уже в Италии. И тут с ним случилось
весьма приятное происшествие. Он сидел
и смотрел на пейзаж за окном, а в коридоре за дверью его купе разговаривали
какие-то итальянцы, и Том вроде бы
распознал слово "Пиза". Поезд проезжал по какому-то городу, но большая его часть
находилась по другую сторону. Том
вышел в коридор, чтобы получше разглядеть город, и машинально пытался отыскать
глазами падающую башню, хотя не
был уверен, что этот город действительно Пиза и что башня будет видна от
железнодорожной линии. И все же он в самом
деле ее увидел: толстая белая колонна торчала среди низких известняковых
домиков, и она падала! Наклонилась под таким
углом, что он глазам своим не поверил! Том, признаться, подозревал, что угол
падения Пизанской башни сильно
преувеличивают. И тут же подумал: это доброе предзнаменование, знак того, что
Италия и в остальном не обманет его
ожиданий, и в этой истории с Дикки все будет хорошо.
В тот же день к вечеру он прибыл в Неаполь, а ближайший автобус в
Монджибелло отходил только завтра в
одиннадцать утра. Паренек лет шестнадцати в грязных рубашке и штанах, в
солдатских ботинках, увидев на вокзале, как
Том меняет доллары, прицепился к нему, обещая невесть что - то ли девочек, то ли
наркотики, - несмотря на протесты Тома,
влез к нему в такси и сказал водителю, куда ехать, а потом продолжал нести свою
тарабарщину, выставив вверх большой
палец в знак того, что собирается устроить Тома наилучшим образом. Том сдался и
сердито забился в угол, скрестив руки.
Наконец такси остановилось перед большой гостиницей с видом на залив. Такой
великолепный отель нагнал бы на Тома
страху, если б оплатить счет должен был он сам, а не мистер Гринлиф.
- Санта Лючия! - с торжеством в голосе сказал мальчишка, указывая в
сторону моря.
Том кивнул. В конце концов, мальчишка, по-видимому, желал ему добра. Том
расплатился с водителем, а
мальчишке дал сто лир, что, по его расчетам, равнялось шестнадцати с чем-то
центам и было, если верить статье об Италии,
которую Том прочитал на корабле, приличными для этой страны чаевыми. Однако
мальчишка выглядел оскорбленным. Том
дал еще сто лир и, хотя вид у мальчишки не изменился, помахал ему рукой и вошел
в гостиницу вслед за двумя портье,
которые подхватили его вещи.
В этот вечер Том пообедал в прибрежном ресторане под названием "У
тетушки", рекомендованном
администратором гостиницы, говорившим по-английски. Он с большим трудом сделал
заказ, и в результате на первое
принесли маленьких осьминогов такого глубокого фиолетового цвета, будто их
варили в чернилах, которыми было
написано меню. Том попробовал кончик одного щупальца. Он оказался омерзительным,
похожим на хрящ. Второе блюдо
тоже оказалось ошибкой - тарелка с жареной рыбой разных видов. В качестве
третьего блюда, заказанного Томом на десерт,
принесли пару маленьких красноватых рыбок. Неаполь есть Неаполь! Бог с ней, с
едой. Выпитое вино настроило Тома на
снисходительный лад. Далеко вверху, слева от него, над зазубренным бугром
Везувия плавала луна. Том глядел на вулкан
равнодушно, будто видел уже тысячи раз. В том месте полоса берега делала
поворот, и там, позади Везувия, находился
городок, где жил Ричард.
На следующее утро, в одиннадцать, он сел в автобус. Дорога шла вдоль
берега через маленькие городки, где автобус
делал короткие остановки. Торре-дель-Греко, Торре-Аннунчата, Кастелламаре,
Соррепто... Том жадно вслушивался в
названия, которые объявлял водитель. После Сорренто дорога сузилась почти до
тропы, прорезанной в скалистом склоне,
который Том видел на фотографиях у Гринлифов. Кое-где внизу, у самой воды,
мелькали деревушки: дома, похожие на
белые хлебные крошки, и крапинки - головы купальщиков. Том увидел большой валун
посреди дороги, очевидно
скатившийся обломок скалы. Водитель лихо обогнул его.
- Монджибелло!
Том вскочил и сорвал с полки чемодан. Второй чемодан ехал на крыше, его
снял помощник водителя. Автобус
продолжил путь, а Том со своими чемоданами остался один на обочине. Над ним
карабкались по склону горы дома, и под
ним тоже были дома, их черепичные крыши вырисовывались на фоне синего моря. Не
упуская из виду чемоданы, Том
зашел в домик через дорогу с вывеской "Почта" и спросил у служащего в окошечке,
где тут дом Ричарда Гринлифа. Не
подумав, заговорил по-английски, по служащий, вероятно, понял его, потому что
поднялся, стоя в дверях, показал Тому в
сторону, откуда он приехал на автобусе, и сказал по-итальянски, очевидно считая
это достаточным объяснением:
- Sempre seeneestra, seeneestra!"Все время нале-е-во, нале-е-во! (ит.)"
Том поблагодарил и попросил разрешения оставить на время в почтовой
конторе свои чемоданы; служащий,
казалось, и это понял, помог Тому их занести.
Ему пришлось еще двоих спросить о доме Ричарда Гринлифа. Казалось, весь
город знал его, ибо третий из
встреченных смог даже показать этот дом - большой, двухэтажный, с железными
воротами, выходящими на дорогу, и
террасой, нависшей над крутым обрывом. Том позвонил в колокольчик рядом с
воротами. Из дома, вытирая руки о
передник, вышла итальянка.
- Мистер Гринлиф? - с надеждой в голосе спросил Том.
Женщина, улыбаясь, долго говорила что-то по-итальянски, показывая вниз, в
сторону моря. Тому послышалось,
что она все время повторяет слово "еврей".
Том кивнул:
- Спасибо.
Идти как есть или переодеться в пляжный костюм, чтобы встреча выглядела
случайной? Или подождать, пока
наступит время чая или коктейля? Или попытаться предварительно позвонить Дикки
по телефону? Том не привез пляжного
костюма, а здесь без него не обойтись. Он зашел в одну из лавчонок поблизости от
почты, где в крошечной витрине были
выставлены рубашки и трусы. Перемерив несколько пар трусов, которые ему не
подошли или, во всяком случае, сидели
недостаточно хорошо, чтобы можно было показаться на пляже. Том купил черножелтые
плавки едва ли шире той ленты,
что остается на исполнительнице стриптиза в конце представления. Свернув свою
одежду в аккуратный узелок,
упакованный в плащ, Том вышел на улицу босиком. Но сейчас же спешно вернулся
обратно. Булыжник обжигал, как
раскаленные угли.
- Ботинки? Сандалии? - спросил он хозяина.
В этой лавке обувью не торговали.
Том снова надел ботинки и, перейдя дорогу, направился на почту, чтобы
оставить там узелок с одеждой вместе с
чемоданами. Но почта оказалась закрытой. Вообще-то он слышал, что в некоторых
европейских странах учреждения
закрываются на перерыв с полудня до четырех часов. Он повернулся и пошел по
мощенной булыжником улочке, которая,
как он предположил, вела к морю. Спустился по десятку крутых каменных ступеней,
пошел по другой покатой, мощенной
булыжником улочке, мимо магазинчиков и домов, и снова по ступенькам. Наконец
оказался на ровной поверхности
широкой набережной, слегка возвышающейся над пляжем. На ней ютились несколько
кафе и ресторан со столиками на
открытом воздухе. Загорелые итальянские подростки, сидевшие на деревянных
скамейках на краю набережной,
неторопливо оглядели его с ног до головы. Ему стало стыдно за массивные
коричневые ботинки и свое бледное, как у
мертвеца, тело. За все лето он ни разу не искупался. Он терпеть этого не мог.
Дощатая дорожка вела от набережной к
середине пляжа, наверняка раскаленного, словно адская сковорода. Недаром же все
лежали на полотенцах или на чемнибудь
еще. Но Том все-таки снял ботинки и немного постоял на горячих досках,
спокойно разглядывая ближайшие
группки людей. В них никто не был похож на Дикки, а тех, кто находился далеко,
Том не мог разглядеть, потому что от
жары воздух мерцал и переливался. Том ступил одной ногой на песок и тут же
отдернул ее. Потом набрал воздуху в легкие,
стремительно добежал до конца дорожки, рванул через песок и блаженно погрузил
ноги в прохладное мелководье у кромки
моря. Теперь он мог идти.
Того, кого искал, Том увидел издалека и сразу же узнал, хотя Дикки
загорел до шоколадного цвета, а его вьющиеся
волосы были светлее, чем запомнилось Тому. С ним была Мардж.
- Дикки Гринлиф? - улыбаясь, спросил Том.
Дикки поднял глаза:
- Да?
- Я - Том Рипли. Мы познакомились в Штатах несколько лет назад.
Вспоминаешь?
Дикки, казалось, был озадачен.
- Твой отец вроде бы говорил, что напишет обо мне.
- А, ну да! - сказал Дикки, коснувшись пальцем виска: дескать, ну и дурак
же он, что позабыл. Он встал. - Том...
как, ты говоришь, твоя фамилия?
- Рипли.
- Это Мардж Шервуд, - сказал Дикки. - Познакомься, Мардж, это Том Рипли.
- Привет, - сказал Том.
- Привет.
- Надолго сюда? - спросил Дикки.
- Еще не знаю. Только что приехал. Надо будет разобраться, что это за
городок.
Дикки между тем старался разобраться, что представляет собой Том, и,
кажется, в восторг не пришел. Он стоял
скрестив руки и погрузив худые шоколадные ноги в горячий песок. Похоже,
обжигающего жара они не чувствовали. А Том
снова сунул ноги в ботинки.
- Собираетесь купить дом?
- Не знаю, - сказал Том с сомнением, словно уже подумывал об этом.
- Сейчас самое время купить, если собираетесь провести здесь зиму, -
сказала девушка. - Те, кто приезжал на лето,
почти все уже разъехались. Нам было бы веселее, если б зимой здесь жил еще один
американец.
Дикки промолчал. Он снова сел на большое полотенце рядом с девушкой и
явно ждал, чтобы Том попрощался и
ушел. Том стоял перед ним, чувствуя себя таким же бледнокожим и голым, как в миг
рождения. Он терпеть не мог плавки
вообще. А эти к тому же почти ничего не закрывали. Том не без труда выудил из
своей куртки, завернутой в плащ, пачку
сигарет и предложил Дикки и девушке закурить. Дикки взял сигарету, и Том дал
прикурить от своей зажигалки.
- Ты, кажется, не помнишь меня по Нью-Йорку, - сказал Том.
- Честно говоря, нет, - ответил Дикки. - Где мы с тобой познакомились?
- По-моему... если не ошибаюсь, у Бадди Лапкено.
Они познакомились в другом месте, но Дикки был знаком с Бадди Ланкено,
вполне респектабельным молодым
человеком.
- Вот как? - сказал Дикки неуверенно. - Извини. Насчет того, что в те
времена было в Америке, у меня просто
провал в памяти.
- Глубокий провал, - подхватила Мардж. - И чем дальше, тем глубже. Когда
вы приехали, Том?
- Час назад. Оставил чемоданы на почте, - рассмеялся Том.
- Может, присядете? У нас есть еще одно полотенце. - Она расстелила рядом
с собой на песке белое полотенце
поменьше.
Том с благодарностью принял приглашение.
- Пойду окунусь, а то очень жарко, - сказал Дикки, вставая.
- И я, - сказала Мардж. - Пошли в воду, Том?
Том пошел вместе с ними. Дикки и девушка, очевидно, были превосходными
пловцами и заплыли очень далеко,
Том же побултыхался возле берега и вышел из воды гораздо раньше. Когда пловцы
вернулись с полотенцем, Дикки сказал,
очевидно по настоянию девушки:
- Мы уходим. Не хочешь ли подняться в дом и составить нам компанию за
ленчем?
- Что ж, пожалуй. Большое спасибо. - Том помог им собрать полотенца,
солнечные очки, итальянские газеты.
Том думал, они никогда не доберутся до цели. Дикки и Мардж шли впереди,
медленно и неуклонно поднимаясь по
бесконечным каменным лесенкам, шагая через две ступеньки. Том обессилел от
солнца. Ноги дрожали даже на ровных
площадках. Плечи уже порозовели, и он надел рубашку, чтобы прикрыться, но голову
солнце жгло сквозь волосы, проникая
прямо в мозг, вызывая дурноту и головокружение.
- Что, досталось вам? - спросила Мардж. Она ни чуточки не запыхалась. -
Ничего, привыкнете, если решите
остаться здесь. Посмотрели бы, что делалось в июле, в самую жару.
Том так задохнулся, что не смог ответить.
Через четверть часа он почувствовал себя лучше. Успел принять прохладный
душ и сидел в удобном плетеном
кресле с бокалом мартини в руке. По совету Мардж опять надел плавки, а сверху
рубашку. Пока он принимал душ, стол на
террасе был накрыт на три персоны, и теперь из кухни доносился голос Мардж,
которая по-итальянски говорила с
прислугой. Тому было интересно, живет ли Мардж здесь. Места в доме наверняка
хватало. Насколько Том успел заметить,
мебели было не много, в стиле обстановки мило смешивались итальянская старина и
американская богема. В холле Том
заметил два наброска Пикассо - подлинники.
Мардж вышла на террасу со своим бокалом мартини.
- А вот там мой дом. - Она указала рукой. - Видите? Белый, квадратный,
крыша более темного красного цвета, чем
у соседних.
Различить дом среди других было невозможно, но Том притворился, что
видит.
- Вы давно здесь?
- Год. Я провела тут всю прошлую зиму, и что это была за зима! Целых три
месяца дождь лил каждый день, за
редким исключением.
- Да что вы!
Мардж потягивала мартини и с довольным видом озирала городок. Она тоже
снова надела купальный костюм
цвета томата, а сверху - полосатую рубашку. Мардж выглядела совсем недурно, даже
фигура неплохая - на любителя
полноватых. Том таких не любил.
- Насколько я понял, у Дикки есть яхта, - сказал Том.
- Ну да, "Мышка". Это уменьшительное от "Летучей мыши". Хотите, покажу?
Она снова указала рукой на нечто неразличимое внизу у маленького причала,
видного с террасы. Отсюда все яхты
казались совершенно одинаковыми, но Мардж сказала, что у Дикки яхта двухмачтовая
и больше почти всех других.
Появился Дикки и налил себе коктейль из кувшина на столе. Он был в плохо
отглаженных белых брюках и
терракотовой рубашке под цвет его загара.
- Извини, что безо льда. У меня нет холодильника.
Том улыбнулся:
- Я привез тебе купальный халат. Твоя мать сказала, что ты просил халат.
И несколько пар носков.
- Ты знаком с моей матерью?
- Незадолго до отъезда я случайно встретил твоего отца и он пригласил
меня на ужин.
- Ах вот что! Ну и как ты нашел маму?
- В тот вечер она была очень оживленной, все хлопотала. Такое
впечатление, что она быстро устает.
Дикки кивнул:
- На днях я получил письмо. Она пишет, что ей вроде бы получше. По
крайней мере, какого-то заметного
ухудшения сейчас нет. Это правда?
- По-моему, да. Мне кажется, месяц назад твой отец беспокоился больше. -
После минутного колебания Том
добавил: - А еще он немного обеспокоен тем, что ты не едешь домой.
- Герберт всегда найдет повод для беспокойства, - сказал Дикки.
Мардж и прислуга принесли из кухни дымящееся блюдо спагетти, большую
миску салата и хлеб на тарелке. Дикки
и Мардж стали обсуждать реконструкцию одного из ресторанов на берегу. Хозяин
расширял террасу, чтобы посетителям
было где танцевать. Мардж и Дикки входили в мельчайшие подробности, обсасывали
эту тему, как обыватели маленького
городка, которым интересны даже самые незначительные перемены, происходящие по
соседству. В этой беседе Том
участвовать не мог.
Он коротал время, разглядывая перстни на руках Дикки. Оба ему
поправились: большой прямоугольный зеленый
камень в золотой оправе на среднем пальце правой руки и кольцо с печаткой на
мизинце левой, крупнее и более затейливо
украшенное, чем кольцо мистера Гринлифа. Руки у Дикки были длинные, костистые,
пожалуй, похожие на руки Тома.
- Кстати, твой отец перед моим отъездом показывал мне вашу верфь. Он
сказал, что внес много новшеств с тех пор,
как ты ее видел в последний раз. Верфь произвела на меня большое впечатление.
- Наверное, он еще и предлагал тебе работу. Папаша в вечном поиске
многообещающих молодых людей. - Дикки
поворачивал в руках вилку, накручивая на нее спагетти, а потом отправил всю
массу в рот.
- Нет, не предлагал. - Беседа шла хуже некуда. Может быть, мистер
Гринлиф, не скрывая, написал Дикки, что Том
специально приедет поучить его жить, надоумить вернуться домой? Или Дикки просто
не в духе? Он определенно
изменился с тех пор, как Том виделся с ним в последний раз.
Дикки принес начищенную машину - кофеварку-эспрессо чуть ли не в метр
высотой - и включил ее в розетку на
террасе. Незамедлительно появились четыре чашечки кофе, одну из них Мардж
отнесла на кухню прислуге.
- В какой гостинице вы остановились? - спросила Мардж Тома.
Том улыбнулся:
- Пока ни в какой. Что вы посоветуете?
- Лучшая гостиница - "Мирамаре". А через дорогу - "У Джордже". В городке
только и есть эти две гостиницы, но у
Джорджо...
- Говорят, у Джордже в кроватях водятся блохи, - перебил Дикки.
- У Джорджо дешевле, - серьезно сказала Мардж, - но сервис там...
- Отсутствует, - докончил за нее Дикки.
- Ты сегодня не с той ноги встал, верно? - сказала Мардж и бросила в
Дикки крошкой сыра.
- В таком случае попытаю счастья в "Мирамаре", - сказал Том, вставая. -
Мне пора.
Его не удерживали. Дикки проводил Тома до ворот. Мардж осталась. Том
размышлял, состоят ли Дикки и Мардж в
любовной связи, одной из тех давних связей, faute de mieux"За неимением лучшего
(фр.)", которые не всегда заметны
постороннему взгляду, потому что ни он, ни она особой страстью не пылают. Нет,
скорее Мардж влюблена в Дикки, а он
выказывает такое же безразличие, как если бы вместо нее рядом сидела его
пятидесятилетняя прислуга-итальянка.
- Я бы с удовольствием посмотрел как-нибудь твои картины, - сказал Том.
- Хорошо. Думаю, встретимся где-нибудь. - Похоже, он прибавил последние
слова, вспомнив о халате и носках.
- Спасибо за ленч. Пока, Дикки.
- Пока.
Лязгнули железные ворота.
Том снял номер в "Мирамаре". Когда принес вещи с почты, было четыре часа,
и у него едва хватило сил вынуть и
повесить на вешалку свой лучший костюм. Потом повалился на кровать. Голоса
итальянских мальчишек, болтавших под
окном, доносились так же отчетливо, как если бы они находились рядом с ним в
комнате. От нахального гогочущего смеха,
которым то и дело разражался один из них, взрывая скороговорку слов, Тома
передергивало и корежило. Ему
представлялось, что они обсуждают его вылазку к синьору Гринлифу и строят всякие
нелестные предположения насчет
того, что будет дальше.
Что он здесь делает? Без друзей, не зная языка... А вдруг заболеет? Кто
будет за ним ухаживать?
Том встал, почувствовав, что его сейчас вырвет, но не слишком торопился.
До туалета добраться все равно успеет. В
туалете извергнул свой ленч, а также, как ему показалось, и съеденную в Неаполе
рыбу. Затем снова улегся в постель и
мгновенно заснул.
Когда проснулся, слабый и разбитый, его новенькие часы показывали
половину шестого. Он подошел к окну и
выглянул, машинально отыскивая среди белых и розовых домиков, которыми был
испещрен горный склон перед его
глазами, большой дом Дикки с нависшей над обрывом террасой. Он разглядел
массивную красноватую балюстраду, которой
была обнесена терраса. Там ли еще Мардж? Обсуждают ли они его, Тома? До него
донесся смех, перекрывший не слишком
сильный уличный шум, смех оживленный, звонкий и до того американский, что
прозвучал, словно фраза на родном языке.
На мгновение мелькнули Дикки и Мардж, они пересекли пространство между домами у
дороги и завернули за угол. Том
подошел к окну в другой стене, откуда надеялся разглядеть их получше. Вдоль
гостиничной стены, прямо под его окном,
шла узкая улочка, и Дикки с Мардж появились на ней. Он в своих белых брюках и
кирпичной рубашке, она в юбке с
блузкой. Значит, заходила к себе домой. А может быть, держит часть своей одежды
в доме у Дикки. Они дошли до
маленького деревянного причала. Дикки поговорил с каким-то итальянцем, дал ему
денег, после чего итальянец, приложив
палец к фуражке, отвязал яхту от причала. За их спиной, слева, оранжевое солнце
погружалось в море. Том слышал, как
смеется Мардж, как Дикки что-то крикнул по-итальянски кому-то на причале.
Том понял, что таково их обычное времяпрепровождение, самый обычный день,
похожий на все другие. Вероятно,
сиеста после позднего ленча, потом, на закате, морская прогулка на яхте Дикки.
Потом аперитивы в каком-нибудь кафе на
берегу. Они с удовольствием проводили время по заведенному порядку, как будто
его, Тома, вовсе и не существовало. С
чего бы вдруг Дикки захотелось возвращаться обратно в мир подземок и такси,
крахмальных воротничков и работы с девяти
до пяти? Пусть даже у него будет там машина с шофером и возможность провести
отпуск во Флориде или Мэне. Разве это
идет хоть в какое-то сравнение с возможностью ходить под парусом на яхте в
поношенных рубашке и брюках и ни перед
кем не отчитываться в том, как ты проводишь время, и жить в собственном доме,
где добродушная служанка заботится обо
всем необходимом. И вдобавок иметь достаточно денег, чтобы съездить куда угодно,
если захочется. Дикки - баловень
судьбы, а он, Том, несчастный горемыка. Небось сам же отец и написал Дикки про
Тома как раз то, чего не следовало.
Лучше б Том просто встретился с Дикки где-нибудь в кафе на берегу и завязал
якобы случайное знакомство. Тогда ему,
может быть, и удалось бы рано или поздно убедить Дикки вернуться домой. Но так,
как оно получилось, ничего у него не
выйдет. Надо же было именно сегодня оказаться таким болваном и занудой! Когда
Том подходил к чему-нибудь слишком
серьезно, он всегда терпел неудачу. Он заметил это еще много лет назад.
Теперь надо выждать несколько дней. Но так или иначе, для начала
необходимо понравиться Дикки. Во что бы то
ни стало.
Том переждал три дня. На четвертое утро, ближе к полудню, он пошел на
пляж и нашел Дикки в одиночестве на
том же месте, где и в первый раз, - у серых скал, глубоко заходивших на пляж с
суши.
- Привет! - окликнул его Том. - А где Мардж?
- Здравствуй, здравствуй. Мардж, наверное, заработалась. Она придет.
- Заработалась?
- Она писательница.
- Вот это да!
Дикки затянулся итальянской сигаретой, которую держал в уголке рта.
- Куда ты запропастился? Я думал, ты уехал.
- Приболел, - сказал Том небрежно, бросив свое свернутое полотенце на
песок, однако же не слишком близко к
полотенцу Дикки.
- Наверное, расстройство желудка, как поначалу у всех, кто сюда
приезжает?
- Витал между жизнью и туалетом, - улыбнулся Том. - Но теперь в полном
порядке.
Он и вправду был все это время так слаб, что даже не выходил из
гостиницы, но зато ползал по номеру вслед за
лучами солнца, падавшими на пол из окон, чтобы в следующий раз появиться на
пляже уже не таким белым. Остатки своих
слабых сил посвятил изучению итальянского разговорника, купленного в холле
гостиницы.
Том спустился к морю, уверенно вошел в воду до пояса и стал плескать себе
на плечи. Зашел поглубже, до
подбородка, немножко подержался на воде и вышел на берег.
- Я хотел бы угостить тебя виски у себя в гостинице перед ленчем, -
сказал Том, - И Мардж тоже, если она придет.
Вообще-то хочу отдать тебе халат и носки.
- А, конечно. Спасибо. Я с удовольствием выпью. - И Дикки снова уткнулся
в свою итальянскую газету.
Том растянулся на полотенце. Часы в деревне пробили час.
- Похоже, что Мардж уже не придет, - сказал Дикки. - Пожалуй, мне пора.
Том встал. Они направились к "Мирамаре". За всю дорогу обменялись лишь
двумя словами: Том пригласил Дикки
на ленч, а тот отказался, дескать, прислуга уже приготовила ленч дома. Они
поднялись к Тому в номер, и Дикки примерил
халат и приложил носки к своим босым ступням. И халат и носки оказались впору,
и, как и предвидел Том, Дикки пришел в
восторг от халата.
- И еще вот это. - Том вынул из ящика комода квадратную коробочку в
аптечной упаковке. - Твоя мать посылает
тебе капли для носа.
Дикки улыбнулся:
- Они мне больше не нужны. У меня был гайморит. Но я возьму их, чтоб у
тебя не валялись.
Теперь Дикки получил все, и Тому больше нечего было ему предложить.
Сейчас, он знал, Дикки откажется с ним
выпить. Он проводил Дикки до двери.
- Знаешь, твой отец ужасно переживает из-за того, что ты не возвращаешься
домой. Просил поговорить с тобой,
вразумить, чего я, конечно, делать не собираюсь. Но все же что-нибудь ответить
ему я должен. Я обещал написать.
Дикки, уже взявшись было за ручку двери, обернулся:
- Не знаю, что папаша себе вообразил. Что я тут спиваюсь или еще что.
Может, и слетаю домой на несколько дней
этой зимой, но оставаться там не собираюсь. Здесь мне лучше. Если я вернусь
насовсем, папаша начнет приставать, чтобы я
работал на его верфи. Не даст заниматься живописью. А я люблю заниматься именно
живописью и ничем другим. И хочу
жить своим умом.
- Понимаю. Но он сказал, что не будет пытаться заставлять тебя работать в
его фирме, разве что ты сам захочешь
трудиться в конструкторском отделе, а это, он говорил, тебе нравится.
- Ну ладно, мы с папашей уже обсуждали все это. Тебе-то все равно
спасибо, что передал папашино поручение и
шмотки. Очень мило с твоей стороны. - И Дикки протянул ему руку.
Том не мог заставить себя пожать ее. Это был полный крах, провал. Это
означало, что с мистером Гринлифом все
кончено. И с Дикки тоже.
- Должен сказать тебе еще кое-что, - проговорил он с улыбкой. - Твой отец
специально прислал меня сюда, чтобы я
уговорил тебя вернуться домой.
- В каком смысле? - Дикки нахмурился. - Оплатил тебе дорогу?
- Да.
Это была последняя возможность: сейчас он либо позабавит Дикки, либо
оттолкнет его. Сейчас Дикки или
расхохочется, или выйдет, возмущенно хлопнув дверью. Но вот появилась улыбка,
рот Дикки растянулся до ушей. Старая
улыбка, запомнившаяся Тому.
- Оплатил тебе дорогу! Ну, знаешь ли... На такую, значит, пошел крайнюю
меру?
Дикки снова закрыл дверь и остался в номере.
- Он подошел ко мне в одном баре в Нью-Йорке, - сказал Том. - Я говорил
ему, дескать, я совсем не так уж близко с
тобой знаком, но он настаивал, что, если я поеду в Европу, это может помочь. Я
сказал, мол, попытаюсь.
- А как он вышел на тебя?
- Через Шриверов. Я с ними почти не знаком, но тем не менее... Я,
дескать, твой приятель и могу на тебя хорошо
повлиять.
Они оба рассмеялись.
- Не думай, я не собираюсь обирать твоего отца, - сказал Том. - Найду
работу в Европе и со временем верну ему
проездные. Он оплатил билет туда и обратно.
- Пусть это тебя не волнует! Он запишет эти деньги на счет расходов
фирмы. Воображаю, как папаша подходит к
тебе в баре! Что это был за бар?
- "У Рауля". Точнее, он увидел меня в "Зеленой клетке" и оттуда шел за
мной.
Том хотел прочитать на лице Дикки, говорит ли ему что-нибудь название
"Зеленая клетка", ведь бар очень
популярный. Но нет. Судя по лицу Дикки, это название ему ничего не говорило.
Они спустились выпить в гостиничный бар. Выпили за здоровье Герберта
Ричарда Гринлифа.
- Да, ведь сегодня воскресенье, - вспомнил Дикки. - Мардж была в церкви.
Пошли к нам на ленч. По воскресеньям
у нас всегда цыпленок. Ты же знаешь, старая американская традиция - есть но
воскресеньям цыпленка.
Дикки предложил зайти за Мардж - вдруг она еще дома. Они взобрались на
несколько крутых ступенек, ведущих от
шоссе, пересекли часть чужого сада и вновь поднялись по крутым ступенькам. Дом у
Мардж был замызганный,
одноэтажный, выходивший в запущенный сад. Вдоль тропки, ведущей к двери, в
беспорядке валялись два ведра и
поливальный шланг, а на присутствие женщины указывал томатного цвета купальник,
вывешенный сушиться. Через
открытое окно Том увидел заваленный бумагами стол с пишущей машинкой.
- Привет, - сказала Мардж, открывая дверь. - Здравствуйте, Том! Где вы
пропадали все это время?
Она предложила им выпить, но оказалось, что джипа у нее в бутылке на
донышке.
- Не важно, сейчас все равно пойдем ко мне, - сказал Дикки. Он расхаживал
по комнате, служившей Мардж и
гостиной и спальней, с таким хозяйским видом, будто и сам наполовину живет
здесь. Наклонился над цветочным горшком,
в котором росло какое-то крошечное растеньице, нежно тронул пальцем его листик.
- Сейчас Том тебя рассмешит, - сказал
он. - Расскажи ей, Том.
Том набрал воздуху в легкие и заговорил. Он сумел рассказать эту историю
очень смешно, и Мардж хохотала так,
будто в жизни не слышала ничего более забавного.
- Когда я увидел, что он входит к "Раулю", я был готов спастись бегством
через туалет!
Том молол языком, не напрягаясь, и одновременно думал о том, как высоко
поднялись его акции у Дикки и
Мардж. Это было видно по их лицам.
Дорога к дому Дикки и вполовину не показалась такой длинной, как в первый
раз. Восхитительный запах жареного
цыпленка долетел до террасы. Дикки приготовил коктейли. Том принял душ, потом
Дикки принял душ и, выйдя на террасу,
налил себе коктейль, в точности как в прошлый раз, по атмосфера была совершенно
другой.
Дикки сел в плетеное кресло, перекинув ноги через подлокотник.
- Расскажи еще что-нибудь, - сказал он, улыбаясь. - Чем ты вообще-то
занимаешься? Говорил, хочешь найти
работу?
- А что, ты можешь предложить мне работу?
- Не то чтобы...
- Я могу делать многое. Утюжить мужские костюмы, сидеть с детьми, вести
бухгалтерские книги. У меня
непризнанный талант ко всяческой цифири. Как бы ни надрался, ни один официант не
обсчитает. Умею подделывать
подписи, водить вертолет, играть в кости, изображать кого угодно, стряпать...
Могу устроить "театр одного актера" в
ночном клубе, если штатный затейник болен. Хватит или продолжить? - Том,
подавшись вперед, загибал пальцы,
перечисляя свои таланты. Он мог и продолжить.
- Что за "театр одного актера"?
- А вот, - Том вскочил, - вот, например. - Он принял позу: уперся рукой в
бок, выставил вперед ногу. - Леди Ослиц
опробует американскую подземку. В Лондоне она в метро ни ногой, но теперь хочет
привезти домой как можно больше
американских впечатлений.
Том разыграл целую пантомиму: показал, как дама ищет монетку, но
оказывается, что она не пролезает в щель
автомата, дама покупает жетон, запутывается в поисках нужной лестницы. Показал
смятение и страх, в которые приводят
леди шум и сама долгая поездка без остановки, и как она снова запутывается в
поисках выхода (в этом месте на террасу
вышла Мардж, и Дикки сказал, что это, дескать, англичанка в подземке, по Мардж,
похоже, не поняла и спросила: "Чточто?"),
проходит в дверь, которая, несомненно, ведет в мужской туалет, судя по
тому, как ее всю передергивает от ужаса,
когда натыкается то на одно, то на другое. Ужас все нарастает, и дело
заканчивается обмороком. Том изящно упал в обморок
на диван-качалку.
- Блеск! - завопил Дикки и захлопал в ладоши.
Мардж не смеялась. Она, казалось, была озадачена. Ни Том, ни Дикки не
потрудились объяснить ей, в чем соль.
Том подумал: скорее всего, юмор такого сорта все равно не в ее вкусе.
Том отхлебнул мартини, очень довольный собой.
- Вам я как-нибудь покажу что-нибудь другое, - сказал он, обращаясь к
Мардж, но на самом деле хотел дать понять
Дикки, что у него есть и еще кое-что в запасе.
- Ленч готов? - спросил Дикки у Мардж. - Я умираю с голоду.
- Чертовы артишоки еще сырые. Ты же знаешь свою печку. - Она улыбнулась
Тому. - Дикки любит все
старомодное, разумеется, если не ему самому приходится этим пользоваться. У него
здесь только печка, которая топится
дровами. И еще он отказывается купить холодильник.
- Это одна из причин, но которой я сбежал из Америки, - сказал Дикки. -
Покупать все эти вещи в стране, где нет
проблем с прислугой, все равно что выбрасывать деньги на ветер. Если Эрмелинда
сможет приготовить обед за полчаса, ей
нечем будет себя запять. - Он встал. - Пошли, Том, покажу свои картины.
Следом за Дикки Том прошел в большую комнату, куда заглядывал пару раз по
дороге в душ и обратно. Комнату с
двумя окнами, под которыми стояла длинная кушетка, и большим мольбертом
посередине.
- Это портрет Мардж, сейчас я как раз над ним работаю.
Том изобразил живой интерес. По его мнению, портрет был плохой. Вероятно,
другого мнения и не могло быть. Он
не передавал непосредственной восторженности ее улыбки. Лицо было красное, как у
индианки. Не будь Мардж
единственной блондинкой в округе, никто бы не понял, что это именно она.
- И еще куча пейзажей, - сказал Дикки со смешком, притворно скромничая,
хотя явно ждал от Тома комплиментов,
ибо нескрываемо гордился своими пейзажами. Все они были сделаны наспех, как
попало, и все ужасно одинаковые. Почти в
каждом сочетание кирпичного и цвета электрик: кирпичные крыши и скалы, яркое,
цвета электрик, море. Того же цвета
были глаза на портрете Мардж.
- Мои опыт в сюрреалистическом стиле, - сказал Дикки, разворачивая на
коленях еще одно полотно.
Том поморщился. Ему было стыдно, будто он сам написал такую картину.
Несомненно, это тоже был портрет
Мардж, хотя и с длинными, похожими на змей волосами. И что хуже всего, в одном
глазу был крошечный пейзаж
Монджибелло с горами и домами, в другом - пляж, на котором теснились маленькие
красные человеческие фигурки.
- Вот это мне нравится больше всего, - сказал Том.
Да, мистер Гринлиф верно оценил способности сына. Занятия живописью
заполняли жизнь Дикки, уводя его от
реальных тягот и забот, так же как заполняли они жизнь тысяч других бездарных
дилетантов в Америке. Но отцу-то было
обидно, что Дикки попал в этот разряд людей. Он жаждал для сына совсем другого
будущего.
- Великим художником мне не бывать, - сказал Дикки. - Но заниматься
живописью для меня большое
удовольствие.
- Ну да. - Тому хотелось поскорее забыть эти картины, забыть, что Дикки
занимается живописью. - Может,
покажешь мне дом?
- Ну конечно! Ты еще не видел гостиную?
Дикки открыл дверь в коридор, ведущий в большую комнату с камином,
диванами, книжными полками и окнами
на три стороны: одно выходило на террасу, другое на участок позади дома, третье
- в сад перед домом. Дикки сказал, что
летом он не пользуется этой комнатой, оставляет ее на зиму в качестве перемены
декорации. Комната походила не на
гостиную, а скорее на приют интеллектуала-книгочея. Такую комнату Том не ожидал
здесь увидеть. Он посчитал Дикки не
слишком умным парнем, который большую часть своей жизни проводит в играх и
забавах. Возможно, в этом он ошибся.
Но вряд ли ошибся в другом - в интуитивном ощущении, что сейчас Дикки скучает и
нуждается в человеке, который бы его
развлекал.
- А наверху что? - спросил Том.
Наверху не было ничего интересного: спальня Дикки в углу дома над
террасой, скудно обставленная, почти голая.
Кровать, комод и кресло-качалка как бы затерялись каждый по отдельности в этом
пустом пространстве. Кровать узкая,
чуть пошире односпальной. Остальные три комнаты на верхнем этаже вообще не
обставлены, во всяком случае, не
приспособлены для жилья. В одной хранились дрова и лежала груда обрезков холста.
И нигде ни малейших следов
пребывания Мардж, в том числе и в спальне Дикки.
- Как насчет того, чтобы как-нибудь прошвырнуться в Неаполь? - спросил
Том. - По дороге сюда я мало что увидел.
- Отлично, - одобрил Дикки. - Мы с Мардж как раз собираемся туда в
субботу. Ужинаем там почти каждую
субботу, а вернуться позволяем себе на такси или нанимаем извозчика.
Присоединяйся.
- Я-то имел в виду поехать утром и в будний день, чтобы посмотреть город,
- сказал Том, стараясь избежать
участия Мардж в экскурсии. - Или ты целыми днями рисуешь?
- Нет. По понедельникам, средам и пятницам ходит двенадцатичасовой
автобус. Если хочешь, поедем завтра.
- Вот и чудесно, - сказал Том, все еще опасаясь, что Дикки пригласит
девушку. - Мардж католичка? - спросил он,
когда они спускались но лестнице.
- Да еще какая! Полгода назад ее обратил в веру один итальянец, в
которого она по уши втрескалась. Вот был
мастер молоть языком! Он провел здесь несколько месяцев, поправляясь после
несчастного случая на лыжах. Потеряв
Эдуарда, Мардж утешается в объятиях его религии.
- А я подумал, она влюблена в тебя.
- В меня? Что за глупости!
Когда они вернулись на террасу, ленч был уже готов. Мардж собственноручно
испекла песочное печенье.
- Ты знал в Нью-Йорке Вика Симмопса? - спросил Том у Дикки.
У Вика был этакий светский салон, где собирались художники, писатели,
артисты балета. Но Дикки его не знал.
Том назвал еще два-три имени. Тот же результат.
Том надеялся, что после кофе Мардж уйдет. Но она осталась. Когда она на
минуточку вышла, Том сказал:
- Как насчет поужинать у меня в гостинице сегодня вечером?
- Спасибо. Когда прийти?
- Давай в половине восьмого. Попьем еще коктейлей перед ужином. Раз уж за
все платит твой папаша, - добавил
Том с улыбкой.
Дикки рассмеялся.
- Чудесно. Коктейли и бутылка доброго вина. Мардж, - обратился он к
девушке, как раз в это время вернувшейся на
террасу, - мы сегодня ужинаем в "Мирамаре", нас любезно приглашает мой папаша
Гринлиф-старший.
Значит, Мардж тоже придет, тут уж ничего не поделаешь. Но в конце концов,
ведь счет оплачивает отец Дикки.
Ужин получился приятный, однако в присутствии Мардж Том не мог говорить
свободно, о чем хотелось. Более
того, в ее присутствии отказывало остроумие. Но Мардж была знакома кое с кем из
посетителей ресторана и после ужина,
извинившись, пересела со своей чашечкой кофе за другой столик.
- Сколько собираешься здесь пробыть? - спросил Дикки.
- Наверное, неделю. А может, и подольше.
- Дело в том, что... - Скулы у Дикки порозовели. Кьянти привело его в
доброе расположение духа. - Если
собираешься побыть здесь подольше, отчего бы тебе не перебраться ко мне? Зачем
тебе жить в гостинице, если, конечно,
для этого нет особой причины?
- Большое спасибо.
- В комнате прислуги, которую я тебе не показывал, есть кровать.
Эрмелинда уходит ночевать к себе домой. В доме
достаточно мебели, чтобы обставить тебе комнату, если захочешь переехать.
- Ну разумеется, хочу. Кстати, твой папаша дал мне на расходы шестьсот
долларов и около пятисот у меня еще
осталось. Я считаю, на эти деньги мы оба должны немного развлечься. Как ты
насчет этого?
- Пять сотен! - сказал Дикки уважительно, будто сроду не видал такой кучи
денег. - На них можно купить
небольшой автомобиль.
Том не поддерживал идею покупки автомобиля. Ему хотелось слетать на
самолете в Париж. Но тут вернулась
Мардж.
На следующее утро состоялся переезд.
В одну из комнат наверху Дикки с Эрмелиидой водворили шкафчик и несколько
стульев, и Дикки прикрепил к
стенам кнопками несколько репродукций с мозаичным портретом в соборе Святого
Марка. Том помог Дикки перетащить
наверх узкую железную кровать из комнаты прислуги. Еще до полудня все было
готово. У обоих слегка кружилась голова
от фраскати, которое они потягивали но время работы.
- Мы все-таки едем в Неаполь? - спросил Том.
- Обязательно. - Дикки посмотрел на часы. - Сейчас без четверти. Успеем
на двенадцатичасовой автобус.
Они не взяли с собой ничего, кроме курток и Томовой книжки дорожных
чеков. Когда подошли к почте, автобус
только что подъехал. Они стояли у двери, поджидая, пока пассажиры выйдут. Вдруг
Дикки бросился к одному из них,
рыжему парню в яркой спортивной рубашке, американцу.
- Дикки!
- Фредди! - завопил Дикки. - Что ты здесь делаешь?
- Приехал повидаться с тобой! И с семейством Чекки. У них я и остановлюсь
на несколько дней.
- Бесподобно! Сейчас мы с приятелем едем в Неаполь. Том! - Дикки поманил
к себе Тома и познакомил с
приезжим.
Американца звали Фредди Майлз. Том нашел его омерзительным. Он терпеть не
мог рыжих, в особенности
именно такого типа - морковного цвета волосы, белая кожа и веснушки. Карие с
рыжим оттенком глаза Фредди так и
бегали. Иногда казалось даже, что он косит. А возможно, он был просто из тех,
кто не может смотреть в глаза людям, с
которыми разговаривает. И еще он был толстый. Том отвернулся, ожидая, когда
приятели закончат разговор. Из-за них
задерживался автобус. Дикки с Фредди говорили о катанье на лыжах, уславливались
встретиться тогда-то и тогда-то в
декабре в каком-то городе, о котором Том никогда не слыхал.
- В Кортино соберется целая компания, человек пятнадцать, - сказал
Фредди. - Отлично проведем время, не хуже
чем в прошлом году. И пробудем там три недели. Хватило бы только денег.
- Я-то продержусь, - сказал Дикки. - Увидимся вечером, Фред.
Том влез в автобус вслед за Дикки. Сидячих мест не было. Они втиснулись
между тощим мужчиной, от которого
разило, и двумя крестьянками, от которых разило еще сильнее. На выезде из
деревни Дикки вспомнил, что Мардж сегодня
придет, как обычно, на ленч, ибо вчера они подумали, что из-за переезда Тома
экскурсия в Неаполь не состоится. Автобус
остановился, пронзительно взвизгнув тормозами и накренившись так, что все
стоявшие пассажиры потеряли равновесие.
Дикки высунул голову в окно и позвал:
- Джиио! Джино!
Маленький мальчик, игравший на дороге, подбежал к автобусу и взял
протянутую ему бумажку в сто лир. Дикки
сказал что-то по-итальянски, мальчик ответил: "Subito"Сию минуту (ит.)",
синьор!" - и побежал вверх по дороге, Дикки
поблагодарил шофера, автобус снова тронулся.
- Я велел ему сказать Мардж, что мы вернемся вечером, но, скорее всего,
очень поздно, - сказал Дикки.
- Правильно.
Автобус высадил пассажиров на большой шумной площади в Неаполе, и их
тотчас же окружили ручные тележки с
виноградом, инжиром, печеньем, пирожными, арбузами; подростки пронзительными
голосами предлагали свой товар -
авторучки и заводные игрушки. Толпа расступалась перед Дикки.
- Я знаю подходящее место для ленча, - сказал он. - Настоящую
неаполитанскую пиццерию. Ты любишь пиццу?
- Люблю.
Эта пиццерия находилась на такой крутой и узкой улочке, что машина не
смогла бы проехать. Дверь была
занавешена длинными нитями бисера, на каждом столике стоял графин с вином, а
столиков во всем заведении было только
шесть. Заведение, где можно сидеть и потягивать вино часами, и никто тебя не
потревожит. Дикки с Томом просидели там
до пяти, пока Дикки не сказал, что пора идти в Галерею. Дикки извинился, что не
повел Тома в Музей искусств, где, по его
словам, были представлены подлинники Леонардо да Винчи и Эль Греко, но, сказал
он, туда они могут сходить в другой
раз. Все это время Дикки говорил о Фредди Майлзе, и Том находил эту беседу столь
же неинтересной, сколь и внешность
самого Фредди. Отец Фредди был воротилой гостиничного бизнеса, а сам он -
драматургом, но, по-видимому, самозваным,
потому что написал всего две пьесы и ни одна из них не увидела подмостков
Бродвея. У Фредди был дом в Капьсюрмер, и
Дикки гостил у него с месяц перед приездом в Италию.
- Вот это я люблю, - с чувством сказал Дикки, когда они пришли в Галерею.
- Сидеть за столиком и наблюдать за
прохожими людьми. Это так расширяет кругозор. Англосаксы совершают большую
ошибку, что не наблюдают за людьми,
сидя за столиком на тротуаре.
Том кивнул. Это он уже слышал. От Дикки же ожидал чего-нибудь более
глубокого и оригинального. Дикки был
неординарно красив: продолговатое лицо с тонкими чертами, живые умные глаза,
достоинство в осанке и манерах,
независимо от того, как он одет. Сейчас на нем были стоптанные сандалии и
грязноватые белые брюки, но, глядя, как он
сидит, как болтает по-итальянски с официантом, принесшим кофе, можно было
подумать, что вся Галерея принадлежит
ему.
- Чао! - крикнул он молодому итальянцу, проходившему мимо.
- Чао, Дикки!
- У этого пария Мардж по субботам меняет свои дорожные чеки, - объяснил
Дикки Тому.
Хорошо одетый итальянец поздоровался с Дикки за руку и подсел к их
столику. Том прислушивался к их беседе поитальянски,
время от времени понимая отдельные слова. Он начал ощущать
усталость.
Вдруг Дикки обратился к нему:
- Хочешь съездить в Рим?
- Конечно, - ответил Том. - Прямо сейчас?
Он встал и полез в карман за мелочью, чтобы оплатить счета, которые
официант подсунул каждому под кофейную
чашку.
У итальянца был длинный серый "кадиллак" с занавесками на окнах,
музыкальным гудком и орущим радио,
которое они с Дикки с удовольствием старались перекричать. Дорога до окраин Рима
заняла часа два. Когда проезжали по
Аппиевой дороге, Том, полулежавший на сиденье, выпрямился. Итальянец сказал, что
выбрал этот маршрут исключительно
ради Тома, дабы показать достопримечательность, которую тот еще не видел.
Местами машину сильно трясло. Итальянец
объяснил, что здесь намеренно оставлена в первозданном виде древнеримская
брусчатка, чтобы современные
автомобилисты знали, каково было римлянам ездить по этой дороге. По обе стороны
тонули в полумраке плоские поля,
похожие, как показалось Тому, на заброшенные кладбища, где лишь кое-где
сохранилось какое-нибудь надгробие или
руины склепа. Итальянец высадил их посреди улицы где-то в Риме и коротко
попрощался.
- Он очень спешит, - объяснил Дикки. - У него свидание с любовницей, а в
одиннадцать возвращается ее муж. Вот
тот самый мюзик-холл, куда я хотел тебя повести. Заходи.
Они купили билеты на вечернее представление. До начала оставался еще час,
и они пошли на Виа Венето, сели за
столик на тротуаре перед кафе и заказали аперитив. Том отметил, что в Риме у
Дикки не было знакомых или, по крайней
мере, никто из них не прошел мимо, хотя вообще-то проходили сотни итальянцев и
американцев. В спектакле мюзик-холла
Том, хоть и очень старался, почти ничего не понял, Дикки предложил уйти, не
дожидаясь конца представления. Потом они
наняли извозчика и совершили прогулку по городу, от одного фонтана к другому,
через Форум и вокруг Колизея. Взошла
луна. Том по-прежнему чувствовал некоторую сонливость и одновременно был
возбужден первым свиданием с Римом. Оба
ощущения сливались в особое состояние восприимчивости и размягченности. Они с
Дикки сидели в одинаковых позах -
тяжело развалившись на сиденьях, закинув ногу на ногу, оба в сандалиях, - и,
когда Том взглядывал на ногу Дикки,
касавшуюся его сиденья, ему казалось, что он смотрит в зеркало. Они с Дикки были
одного роста и примерно в одной
весовой категории. Может быть, Дикки чуть потяжелее. У них был один и тот же
размер купального халата, носков и,
вероятно, рубашек тоже.
Том расплатился с кучером, и Дикки сказал:
- Спасибо, мистер Гринлиф.
К часу ночи после ужина, за которым распили полторы бутылки вина на
двоих, настроение стало еще лучше. Они
брели, распевая, обняв друг друга за плечи, и, завернув в темноте за угол,
умудрились налететь на девушку и сбить ее с ног.
Рассыпавшись в извинениях, помогли ей подняться и предложили проводить до дому.
Она отказывалась, они настаивали,
подхватив ее под руки с двух сторон. Она сказала, что ей надо успеть на такой-то
номер трамвая. Дикки и слышать об этом
не хотел, он остановил такси. Дикки и Том благопристойно сидели, скрестив руки,
на откидных сиденьях, как два лакея, и
Дикки забавлял ее беседой, заставляя смеяться. Том понимал почти все, что
говорил Дикки. Улочка, где они остановились,
была такая узенькая, будто приятели вернулись в Неаполь. Они помогли девушке
выйти из машины, она сказала "grazie
tante"""Большое спасибо" (ит.)." и попрощалась с обоими за руку, потом исчезла в
черноте подъезда.
- Ты слышал? - сказал Дикки. - Она никогда еще не встречала таких
симпатичных американцев, как мы.
- Сам знаешь, как поступило бы в подобном случае большинство американских
наглецов. Ее бы изнасиловали.
- Интересно, где мы находимся? - спросил Дикки, поворачиваясь кругом.
Ни тот, ни другой понятия не имели, где находятся. Они прошли несколько
кварталов, но не обнаружили никакого
ориентира или знакомого названия улицы. Справили малую нужду у какой-то темной
стены, потом наобум пошли дальше.
- Когда рассветет, увидим, где мы, - весело сказал Дикки. Он посмотрел на
часы. - Осталось каких-нибудь два-три
часика.
- Ну вот и отлично.
- А зато проводили домой симпатичную девушку. Ведь правда, мы не
внакладе? - спросил Дикки. Он слегка
пошатывался.
- Ну конечно нет. Я люблю девушек, - сказал Том, хотя вид у него был
недовольный. - Хорошо, что Мардж не
поехала с нами. Уж тогда бы мы никак не могли проводить девушку домой.
- Это еще неизвестно, - раздумчиво сказал Дикки, глядя вниз, на свои
заплетающиеся ноги. - Вообще-то Мардж не
такая...
- Я в том смысле, что, будь она с нами, мы бы постарались устроиться на
ночь в гостинице. Наверно, мы бы и
сейчас сидели в этой паршивой гостинице. И половины не увидели в Риме!
- Это уж точно!
Дикки грубо тряс его за плечо. Том старался освободиться из его хватки
пли поймать его руку. "Дик-ки-и-и!" Том
открыл глаза. Перед ним был полицейский.
Том приподнялся и сел. Он находился в парке. Дикки сидел рядом с ним на
траве и очень самоуверенно
втолковывал что-то полицейскому по-итальянски. Том на ощупь проверил, на месте
ли квадратик его дорожных чеков. Да,
они были у него в кармане.
- Passporti! - снова грозно произнес полицейский, и снова, так же
самоуверенно, Дикки пустился в объяснения.
Том понимал все, что говорил Дикки. Что они американцы, а паспортов у них
при себе нет, ибо они только на
минутку вышли полюбоваться звездами. Тома разбирал смех. Он встал, и оба
отправились восвояси, хотя полицейский
продолжал орать им вслед. Дикки оглянулся и что-то сказал ему, учтивым тоном
разъясняя то, чего тот еще не понял. Во
всяком случае, полицейский не стал их преследовать.
- Ну и вид у нас, - сказал Дикки.
Том кивнул. На брюках на колене была длинная прореха. Вероятно, он где-то
упал. У обоих костюмы мятые, в
пятнах от травы, пропитавшиеся пылью и потом, хотя сейчас Тома и Дикки знобило.
Они зашли в первое попавшееся кафе
и заказали кофе с молоком и сладкие булочки. Потом выпили по нескольку рюмок
итальянского бренди, противного на
вкус, но согревшего. После чего их разобрал смех. Приятели все еще были пьяны.
К одиннадцати часам добрались до Неаполя и как раз успели на автобус,
идущий в Монджибелло. Они с
наслаждением предвкушали, как еще раз приедут в Рим, но уже при полном параде, и
посетят все те музеи, куда не попали в
этот раз.
И с таким же наслаждением предвкушали, как, растянувшись на пляже в
Монджибелло, будут загорать на
послеполуденном солнце. Но на пляж так и не попала. В доме у Дикки вымылись под
душем, потом Повалились каждый в
свою кровать и проспали до четырех часов, когда их разбудила Мардж. Она была
недовольна, что Дикки не сообщил ей
телеграммой о своем намерении провести ночь в Риме.
- Конечно, ты не обязан отчитываться, где ты проводишь ночи. Но ведь я
думала, ты в Неаполе, а в Неаполе может
случиться всякое.
- О-о-о, - протянул Дикки, переглянувшись с Томом. Он в это время готовил
им всем троим "Кровавую Мэри".
Том хранил загадочное молчание. Уж он-то не собирался рассказывать Мардж,
что они делали. Пусть себе
воображает все, что взбредет в голову. Дикки не скрывал, что они очень здорово
повеселились. Мардж оглядывала Дикки,
не одобряя его похмелья, его небритого лица, как и того, что он продолжает пить.
Когда Мардж бывала очень серьезна, в ее
глазах появлялось выражение, придававшее ей умудренный и старообразный вид,
вопреки немного детской манере
одеваться, растрепанным ветром волосам и всему скаутскому облику. Сейчас она
смотрела взглядом матери иди старшей
сестры, выражающим извечное женское неодобрение разрушительным играм, в которые
играют маленькие мальчишки и
взрослые мужчины. Мол, уж эти мне бабники! А может, она ревнует. Догадывается,
что за эти сутки у Дикки с ним, Томом,
именно потому, что он тоже мужчина, сложилась связь более тесная, чем та,
которая когда-либо могла бы соединить ее с
Дикки, даже если бы он ее любил. А он не любил. Однако скоро она расслабилась, и
этот особый взгляд исчез. Дикки ушел,
оставив Тома и Мардж на террасе. Том спросил Мардж, что за книгу она пишет. Она
сказала, что пишет книгу о
Монджибелло с фотографиями, которые сама снимает. Мардж рассказала, что она из
Огайо, и показала фотографию
родительского дома, которую всегда носит с собой в сумочке. Обычный деревенский
коттедж, но это родной дом, сказала
она с улыбкой. Ее речь казалась Тому отвратительной и по лексике, и по
произношению. Но он постарался быть с ней
особенно милым. Ведь все преимущества теперь на его стороне. Он проводил ее до
ворот, и они дружески распрощались. Но
ни он, ни она ни словом не обмолвились о встрече сегодня вечером или завтра. Без
сомнения, Мардж немного сердилась на
Дикки.
В следующие три или четыре дня они виделись с Мардж лишь на пляже, и во
время этих встреч она была с ними
обоими заметно холоднее обычного. Улыбалась, говорила столько же, сколько и
раньше, а возможно, и больше, но теперь,
казалось, только из вежливости, желая скрыть холодок. Том заметил, что Дикки это
небезразлично, хотя, очевидно, он не
настолько обеспокоен, чтобы объясняться с Мардж без свидетеля. Ведь с тех пор,
как Том переехал к Дикки, они наедине не
виделись. Том с Дикки не расставались ни на минуту.
Наконец Том, желая показать, что тоже заметил нечто касающееся Мардж,
упомянул мимоходом, что она ведет
себя странно.
- С ней бывает. Она человек настроения, - сказал Дикки. - Может быть, у
нее хорошо пошла работа. Когда выдается
такая полоса, она ни с кем не общается.
Отношения Дикки и Мардж явно были именно такими, как Том и предположил с
самого начала. Мардж была
гораздо больше привязана к Дикки, чем он к ней.
Во всяком случае, Том не давал Дикки скучать. У него в запасе была масса
историй про людей, которых он знавал в
Нью-Йорке. Подчас правдивых, а подчас и выдуманных. Каждый день они вдвоем
выходили в море на яхте Дикки. О
предстоящем отъезде Тома больше не упоминалось. Дикки явно нравилось его
общество. Когда Дикки хотелось порисовать,
Том не попадался ему на глаза, сам же всегда был готов бросить любое занятие,
чтобы пойти с Дикки погулять, или
покататься на яхте, или просто посидеть и поболтать. Похоже, Дикки нравилось и
то, что Том серьезно занимается
итальянским. Он ежедневно проводил два-три часа за грамматикой и разговорниками.
Том написал мистеру Гринлифу, что вот уже несколько дней живет у Дикки,
что Дикки упоминал о своем
намерении слетать зимой в Америку и к тому времени, возможно, Тому удастся
убедить его побыть дома подольше. Это
письмо, сообщавшее, что он живет у Дикки, выглядело более обнадеживающим, чем
предыдущее, где говорилось, что Том
остановился в гостинице в Монджибелло. Он писал также, что, когда кончатся
деньги, он постарается устроиться на работу,
вероятно, в одну из двух местных гостиниц. Это мимоходом брошенное замечание
преследовало две цели: напомнить
мистеру Гринлифу, что шестьсот долларов не бесконечны, а также показать, что он,
Том, не дармоед какой-нибудь, а
молодой человек, готовый и стремящийся заработать себе на жизнь собственным
трудом. Тому хотелось произвести такое
же выгодное впечатление и на Дикки, и перед тем, как запечатать письмо, он дал
ему прочитать.
Прошла еще одна неделя с благодатной погодой, с днями упоительного
безделья, когда самым большим
физическим усилием для Тома было ежедневно взбираться по крутым ступеням,
возвращаясь с пляжа, а умственным -
болтать по-итальянски с Фаусто, двадцатитрехлетним парнем, которого Дикки
специально нанял в городке трижды в
неделю заниматься с Томом.
Как-то раз они отправились на яхте на Капри. Остров находился довольно
далеко, из Монджибелло его не было
видно.
Том многого ожидал от этой поездки, но Дикки был не в духе, что с ним
иногда случалось, и расшевелить его так и
не удалось. Он повздорил с хозяином причала, где они привязали "Летучую мышь".
Дикки даже не захотел прогуляться по
чудесным улочкам, расходившимся в разные стороны от площади. Посидели в кафе на
площади, выпили по две-три рюмки
мятного ликера, а потом Дикки захотел уехать обратно, чтобы засветло добраться
до дому, хотя Том выражал готовность
оплатить счет в гостинице, если б Дикки согласился переночевать. Том решил, что
это не последняя их поездка на Капри, а
сегодняшний день надо списать со счетов и забыть.
Пришло письмо от мистера Гринлифа (оно разминулось с письмом от Тома),
где тот повторял свои доводы в
пользу возвращения Дикки домой в Штаты, желал Тому успеха и просил
незамедлительно сообщить о результатах. Том
послушно взялся за перо еще раз. Письмо мистера Гринлифа было выдержано в
отвратительно деловом стиле, ну точно как
если бы он ревизовал на верфи партию доставленных деталей, и Тому было нетрудно
выдержать свой ответ в таком же
стиле. Он был навеселе, когда писал письмо, потому что сел за него как раз после
ленча, а они всегда были навеселе после
ленча, за которым пили вино. Восхитительное легкое опьянение, которое легко как
преодолеть при помощи двух-трех
чашечек черного кофе и непродолжительной прогулки, так и усилить, выпив еще
стакан за неспешными будничными
послеполуденными занятиями. Смеха ради Том подпустил в свое письмо толику
надежды. Подражая стилю мистера
Гринлифа, написал:
"...Если не ошибаюсь, Ричард уже не столь тверд в своем намерении
провести здесь еще одну зиму. Как я и обещал
Вам, сделаю все, что в моих силах, чтобы отговорить его от этого намерения, и со
временем, хотя, возможно, это
произойдет только ближе к Рождеству, по-видимому, сумею убедить его остаться в
Штатах, куда он собирается полететь в
гости".
В этом месте Том невольно улыбнулся. На самом деле они с Дикки обсуждали,
не отправиться ли им этой зимой в
круиз по греческому архипелагу, и Дикки отказался от мысли слетать домой хотя бы
на несколько дней, если только к тому
времени матери не станет уж совсем худо. Они обсуждали также возможность
провести январь и февраль - самые
неприятные в Монджибелло месяцы - на Мальорке. И Том был уверен, что Мардж с
ними не поедет. Обсуждая планы
путешествий, ни он, ни Дикки никогда не упоминали о ней, хотя Дикки сделал
ошибку, проговорившись ей мимоходом, что
они с Томом собираются куда-нибудь поехать зимой. Ох уж этот Дикки с его
дурацкой откровенностью!
И теперь, хотя Том знал, что Дикки по-прежнему тверд в своем намерении
поехать только вдвоем с ним, Дикки
был более обычного внимателен к Мардж именно потому, что понимал: жестоко с их
стороны не пригласить ее тоже. Оба
старались прикрыть эту жестокость, внушая ей, что собираются путешествовать по
дешевке и, значит, в наихудших
условиях. На судах, перевозящих скот, будут спать на палубе вместе с крестьянами
и всякое такое. Условия вовсе не
подходящие для девушки. Но Мардж по-прежнему выглядела удрученной, и Дикки
старался загладить свою вину тем, что
теперь чаще приглашал ее на ленч или на ужин. Иногда, когда они поднимались с
пляжа в гору, Дикки подавал ей руку,
чтобы помочь, хотя Мардж чаще всего тут же отнимала свою. Порой она высвобождала
руку с таким видом, будто на самом
деле готова умереть за то, чтобы Дикки держал ее руку в своей.
А когда они пригласили Мардж поехать с ними в Геркуланум, она отказалась.
- Думаю, мне лучше остаться дома. А вы развлекайтесь в своей мужской
компании, - сказала она, с трудом
изобразив улыбку.
- Что ж, на нет и суда нет, - согласился Том и тактично ушел в дом, чтобы
Дикки с Мардж могли поговорить на
террасе наедине, если им захочется.
Том стоял у большого окна в мастерской Дикки, скрестив на груди руки, и
смотрел на море. Он любил смотреть в
окно на голубое Средиземное море и думать о том, как они с Дикки поплывут по
нему, куда им вздумается. Танжер, София,
Каир, Севастополь... К тому времени, как у него кончатся деньги, думал Том,
Дикки, возможно, так привяжется и
привыкнет к нему, что сочтет само собой разумеющимся, чтобы они продолжали жить
вместе. Они вдвоем вполне могут
прожить на пятьсот долларов - ежемесячный доход Дикки. С террасы доносились
голоса. Дикки говорил просительным
тоном, Мардж отвечала односложно. Потом закрылись ворота. Мардж ушла. А ведь
собиралась остаться на ленч. Том
перемахнул через подоконник и вышел к Дикки на террасу.
- Она рассердилась на что-нибудь? - спросил Том.
- Нет. Думаю, считает, будто мы не принимаем ее в компанию, что-то в этом
роде.
- Но мы как раз ее приглашали.
- Речь не только об этом случае. - Дикки медленно ходил взад и вперед по
террасе. - Она теперь даже не хочет ехать
со мной в Кортино.
- Ну, до декабря еще передумает.
- Сомневаюсь, - сказал Дикки.
Мардж явно изменила свое решение насчет Кортино из-за того, что он, Том,
тоже поедет туда. Дикки пригласил его
на прошлой педеле. Когда они вернулись из поездки в Рим, Фредди Майлза уже не
застали: Мардж сказала, что ему
внезапно пришлось отправиться в Лондон. Но Дикки обещал написать Фредди, что
приедет с приятелем.
- Дикки, может быть, ты хочешь, чтобы я уехал? - спросил Том, уверенный,
что Дикки этого не хочет. - Боюсь, я
каким-то образом расстроил ваши с Мардж отношения.
- Что за глупости! Какие такие отношения?
- Ну, если смотреть с ее точки зрения.
- Нет, просто я чувствую себя в моральном долгу перед ней. А в последнее
время я вел себя не слишком красиво.
Мы с тобой вели себя не слишком красиво.
Дикки наверняка имел в виду, что они с Мардж вместе коротали прошлую
долгую зиму с ее смертельной скукой,
когда, кроме них, в деревне не было американцев, и не следовало ему пренебрегать
ею теперь только потому, что появился
еще кто-то.
- Может, мне поговорить с ней насчет Кортино? - предложил Том.
- Тогда она уж точно не поедет, - бросил Дикки и пошел в дом.
Том услышал, как он велел Эрмелииде повременить с ленчем: ему еще не
хочется есть. Хотя Дикки говорил поитальянски,
Том явственно расслышал, как он сказал: ему не хочется. Дал понять,
что он, Дикки, единственный хозяин в
доме. Дикки вернулся на террасу, прикрывая рукой зажигалку, от которой
прикуривал сигарету. У Дикки была красивая
серебряная зажигалка, но при малейшем ветерке она начинала барахлить. Кончилось
тем, что Том вытащил свою
безобразную, но тут же ярко вспыхнувшую зажигалку. Такую же безобразную и такую
же надежную, как пушка или танк. И
дал ему прикурить. Хотел предложить Дикки выпить, но вовремя спохватился: это не
его дом, хотя три бутылки гилби,
стоящие сейчас на кухне, он купил на свои деньги.
- Сейчас третий час, - сказал Том. - Может, прогуляемся? По дороге зайдем
на почту.
Луиджи иногда открывал почту в половине третьего, а иногда только в
четыре. Кто его знает, а вдруг она открыта...
Они молча спустились с холма. Том пытался догадаться, что же именно Мардж
сказала о нем Дикки. Его вдруг
придавило тяжестью вины, даже лоб покрылся испариной. Чувство вины было
неопределенным, но очень сильным, как
если бы Мардж уличила его в воровстве или каком-либо другом постыдном поступке.
Дикки не стал бы вести себя так, как
сейчас, только из-за того, что Мардж была с ним холодна. Как всегда, спускаясь с
холма, Дикки шел наклонившись вперед,
высоко выбрасывая костистые колени. Том непроизвольно перенял эту его походку.
Сейчас Дикки вдобавок еще и низко
опустил голову и засунул руки глубоко в карманы шорт.
Единственный раз он нарушил молчание, чтобы поздороваться с Луиджи и
поблагодарить за письмо, которое тот
ему передал. Для Тома почты не было. Письмо, полученное Дикки, было из банка в
Неаполе: бланк с впечатанной на
машинке суммой - $500.00. Дикки небрежно сунул бланк в карман, а конверт
выбросил в мусорную корзину. Вероятно,
извещение о том, что ежемесячная сумма поступила на счет. Дикки как-то упомянул,
что его банк в США переводит ему
деньги через Неаполитанский банк. Они пошли дальше вниз, и Том подумал, что они,
как обычно, спустятся на шоссе в том
месте, где оно огибает отвесную скалу на другой стороне, но Дикки остановился у
каменных ступенек, ведущих к дому
Мардж.
- Пожалуй, я поднимусь, поговорю с Мардж, - сказал он. - Я ненадолго, по
ты меня не жди.
- Отлично, - ответил Том, вдруг почувствовав себя покинутым и несчастным.
Он проводил глазами Дикки, взбиравшегося по крутым ступенькам,
вырубленным в каменной стене, затем резко
развернулся и пошел обратно к дому.
На полпути остановился, внезапно ощутив желание спуститься к Джордже и
выпить (по мартини у Джорджо был
всегда омерзительный) и в то же время другое - пойти к Мардж под предлогом, что
хочет извиниться перед ней, и
отомстить им, застав врасплох и вызвав у них раздражение. Он вдруг почувствовал,
что вот сейчас, в это самое мгновение
Дикки обнимает ее или, по крайней мере, прикасается к ней, и ему захотелось
увидеть это своими глазами, хотя от одной
мысли о том, что увидит, его затошнило. Он опять развернулся и пошел к дому
Мардж. Осторожно закрыв за собой
калитку, хотя дом находился намного выше и они, наверное, все равно не услышали
бы, Том через две ступеньки побежал
вверх. На последнем пролете замедлил шаг. Он скажет: "Послушай, Мардж, если это
я виноват, что все так получилось,
извини меня. Мы ведь тебя приглашали сегодня с нами, и это было от чистого
сердца. По крайней мере, я приглашал тебя
от чистого сердца".
Дойдя до этого места, откуда просматривалось окно Мардж, Том остановился,
увидев, что Дикки обнимает ее за
талию. Дикки целовал ее. Нежно чмокал в щечку и улыбался ей. До окна не было и
пяти метров, но в комнате темновато, а
снаружи все залито ярким солнцем, так что Тому приходилось всматриваться с
напряжением. Вот Мардж, словно в экстазе,
приблизила свое лицо вплотную к лицу Дикки. Самое омерзительное, подумал Том,
что Дикки-то целует ее понарошку, он
просто пользуется дешевым, легким, шитым белыми нитками приемом, чтобы удержать
ее дружбу. Нет, самое
омерзительное - это ее толстый зад, обтянутый юбкой в крестьянском стиле, бугром
выступающий из-под руки, которая
обнимает ее за талию. Но Дикки! Кто мог ожидать от него такого?
Том повернулся и побежал по ступенькам вниз. Ему хотелось завопить. Всю
дорогу домой он бежал бегом и, войдя
наконец в ворота, запыхавшись, прислонился к ограде. Несколько минут посидел на
кушетке в мастерской Дикки, сбитый с
толку, ошеломленный. Этот поцелуй... не похоже, что он был первым. Том подошел к
мольберту Дикки, инстинктивно
стараясь не смотреть на скверную картину, схватил резинку, лежавшую на палитре,
и, в ярости швырнув ее в окно,
проследил глазами, как она, описав дугу, исчезла из виду где-то по направлению к
морю. Схватил со стола Дикки еще
несколько резинок, металлические перья, угольные карандаши, обломки пастели и
один за другим стал швырять эти мелкие
предметы в угол или выбрасывать в окно. Его тело словно бы вышло из-под
контроля, в то время как мозг работал
невозмутимо и логично. Он выбежал на террасу, собираясь вскочить на перила и
исполнить на них танец или встать на
голову. Но вид бездны по ту сторону остановил его.
Том поднялся в комнату Дикки и несколько минут мерил ее шагами, засунув
руки в карманы. Когда же наконец
Дикки придет домой? А вдруг он останется там до вечера? Вдруг решил вправду
переспать с Мардж? Том распахнул дверцу
платяного шкафа. Наткнулся на отлично отглаженный, по виду новехонький серый
костюм: Том никогда не видел его на
Дикки. Он вытащил костюм. Снял шорты и надел серые брюки. Переобулся в ботинки
Дикки. Открыв нижний ящик
гардероба, вынул чистую рубашку в синюю и белую полоску.
Он выбрал темно-синий шелковый галстук и тщательно завязал узел. Расчесал
волосы и сделал пробор в другом
месте - там, где у Дикки.
- Мардж, ты должна понять, что я тебя не люблю, - сказал Том своему
отражению в зеркале голосом Дикки, с
присущим тому повышением тона на словах, какие хотел подчеркнуть, с негромким и
коротким гортанным призвуком в
конце фразы, который мог быть милым или неприятным, доверительным или холодным в
зависимости от настроения
Дикки.
- Мардж, прекрати!
Том внезапно повернулся и сделал движение, будто схватил Мардж за горло.
Он тряс ее, душил, а она поникала все
ниже. Наконец безжизненно опустилась на пол, и тогда он оставил ее в покое. Том
тяжело дышал. Он повел рукой по лбу,
как это часто делал Дикки, полез в карман за носовым платком и, не найдя его
там, взял платок из верхнего ящика. Потом
снова занял свое место перед зеркалом. Даже его полуоткрытый рот был в точности
такой же, как у Дикки, когда тот,
бывало, наплавается до изнеможения: с чуть отвисшей нижней губой, обнажавшей
зубы.
- Ты знаешь, почему мне пришлось это сделать, - сказал он, все еще тяжело
дыша. Он обращался к Мардж, хотя
смотрел в зеркало на себя, наблюдал за собой. - Ты встала между мной и Томом...
Нет, у нас совсем не то, что ты подумала!
Но все же мы тесно связаны друг с другом.
Он повернулся, переступил через воображаемый труп и крадучись подошел к
окну. За поворотом дороги разглядел
неясные очертания лесенки, ведущей наверх к дому Мардж. Дикки не было видно ни
на ступеньках, ни на той части дороги,
которая попадала в поле его зрения. Может быть, в это самое мгновение они спят
друг с другом, подумал Том, и
отвращение еще туже сдавило ему горло. Он представил себе, как это происходит.
Неуклюжие, топорные движения, Дикки
не удовлетворен, а Мардж в восторге. Она будет в восторге, даже если он станет
мучить ее! Том метнулся обратно к
гардеробу и взял с верхней полки шляпу. Это была маленькая серая тирольская
шляпа с двумя перьями - зеленым и белым.
Том надел шляпу, лихо сдвинул ее набекрень. Он был поражен: теперь, в головном
уборе, он стал точной копией Дикки. Что
их различало, так это цвет волос - у Тома они были темнее. А так нос, но крайней
мере его общие очертания, узкий
подбородок, брови, если он сдвинет их нужным образом...
- Что ты делаешь?!
Том повернулся кругом. В дверях стоял Дикки. Вероятно, когда Том
выглядывал в окно, Дикки находился прямо
под ним, у ворот.
- Так... развлекаюсь, - сказал Том проникновенным голосом, к которому
всегда прибегал, когда его застигали
врасплох. - Не сердись, Дикки.
Дикки приоткрыл было рот, потом снова закрыл его, будто от ярости слова
застряли в горле. Но Том и так знал, что
слова эти самые резкие. Дикки сделал шаг в комнату.
- Дикки, прости меня, если...
Дикки с такой силой захлопнул дверь, что Том умолкнул. Дикки, сердито
хмурясь, стал расстегивать рубашку, как
будто Тома здесь вовсе не было. Но ведь и в самом деле это была его комната, и
неизвестно, что здесь делает Том.
- Снимай мои вещи, - приказал Дикки.
Том начал раздеваться. Пальцы от унижения одеревенели. Слова Дикки были
для него большим ударом, потому
что до сих пор тот все время предлагал ему поносить то одно, то другое из своей
одежды. Теперь уже не предложит никогда.
Дикки посмотрел Тому на йоги.
- И ботинки тоже? Ты что, совсем рехнулся?
- Нет. - Вешая костюм в шкаф, Том постарался овладеть собой. Потом
спросил: - Ну что, помирился с Мардж?
- У нас с Мардж все в порядке, - отрезал Дикки, и тон его говорил: а ты
не лезь, ты нам посторонний. - И вот еще
что я хочу, чтобы ты усек, - добавил он, буравя Тома глазами. - Я не голубой.
Если ты так обо мне думаешь, ошибаешься.
- Голубой? - Том слабо улыбнулся. - Мне никогда и в голову не приходило,
что ты голубой.
Дикки хотел что-то сказать, но передумал. Он выпрямился и расправил
плечи, да так, что на загорелой груди
проступили ребра.
- Мардж считает, ты сам голубой.
- Почему? - Том почувствовал, как кровь отливает от его лица. Слабым
движением ноги сбросил второй ботинок и
поставил оба в шкаф. - Почему она так думает? Разве я дал повод? - Он
почувствовал дурноту. Ему еще никогда не говорили
об этом прямо в глаза, открыто.
- По тому, как ты себя ведешь, - рявкнул Дикки и вышел из комнаты.
Том поспешил влезть в собственные шорты. До сих пор он прятался от Дикки
за дверцей шкафа, хотя и был в
трусах и майке. Только потому, что Дикки к нему хорошо относится, Мардж грязно
оболгала его, думал Том. А у Дикки не
хватило мужества возмутиться и опровергнуть это.
Оп спустился на террасу, где Дикки, стоя у бара, готовил себе коктейль.
- Дикки, я хочу раз и навсегда прояснить этот вопрос. Я тоже не голубой и
не хочу, чтобы про меня так думали.
- Ну и ладно, - отрезал Дикки.
Примерно таким же топом Дикки отвечал, когда Том спрашивал, знает ли он
такого-то и такого-то в Нью-Йорке.
Кое-кто из ребят, о которых он спрашивал, и вправду был голубым, и Том часто
подозревал Дикки в том, что он ему соврал,
а на самом деле знал их. Ну и ладно! Как бы то ни было, кто первый заговорил на
эту тему? Сам Дикки. Том молчал, мозг
его перебирал и отбрасывал варианты фраз, которые он бы мог произнести. Резких,
примирительных, приятных,
враждебных. В его памяти всплыли некоторые нью-йоркские компании и люди, с
которыми он одно время общался, но в
конце концов прекратил всякое знакомство. Со всеми без исключения. А теперь он
считал, что лучше бы ему никогда не
знать их. Они ему покровительствовали, потому что он их развлекал, но у него
никогда ничего не было ни с кем из них!
Двое или трое приставали к нему, но он отверг их домогательства. Правда,
вспомнил, как потом старался загладить это.
Приносил лед для виски, подбрасывал на такси, хотя ему было совсем не по дороге
с ними. Как боялся потерять их
расположение! Ну и дураком же он был! И еще вспомнил тот унизительный случай,
когда Вик Симмонс сказал ему: "Ох,
ради бога, Томми, заткнись!" Это было в компании, и он, Том, возможно в третий
или четвертый раз в присутствии Вика,
заявил: "Я никак не могу разобраться, кто мне нравится - мужчины или женщины,
так что решил не иметь дело ни с теми,
ни с другими". Том врал, что ходит к психоаналитику, потому что все остальные
ходили. Сочинял ужасно забавные
небылицы о своих сеансах у психоаналитика, чтобы развлечь публику на вечеринках.
И эта фраза насчет мужчин и женщин
вполне годилась для развлечения публики, он преподносил ее очень смешно. Но вот
Вик велел ему ради бога заткнуться, и
Том уже больше никогда не повторял ее, да и психоаналитика больше никогда не
поминал. Сейчас он подумал: а вообще-то
в этой шутке была большая доля правды. По сравнению с другими он - самый
невинный и чистый человек на свете. В этомто
и вся парадоксальность нынешней ситуации с Дикки.
- У меня такое чувство, что я... - начал Том, но Дикки даже не стал его
слушать. У его губ появилась суровая
складка, он отвернулся и ушел со своим коктейлем в угол террасы.
Том шагнул за ним с некоторым страхом: а вдруг Дикки вышвырнет его с
террасы в буквальном смысле или просто
повернется к нему и скажет: "Пошел вон из моего дома"? Том тихо спросил:
- Ты влюблен в Мардж, Дикки?
- Нет. Но мне ее жалко. Я к ней хорошо отношусь. Она всегда была очень
мила со мной. Нам случалось отлично
проводить время вместе. Тебе этого не попять.
- Отчего же, я понимаю. Я с самого начала так и подумал, что с твоей
стороны отношение чисто дружеское, а она в
тебя влюблена.
- Да, так и есть. Знаешь, как оно бывает: дабы не причинить боли женщине,
которая в тебя влюблена, делаешь
порой то, что вовсе не в твоем духе.
- Само собой. - Том снова помедлил, тщательно подыскивая слова. Он попрежнему
внутренне трепетал от страха,
хотя видел: Дикки больше на него не сердится, не собирается выгонять из дому. И
сказал уже более спокойно: - Могу себе
представить, что в Нью-Йорке вы не встречались бы так часто... Или вообще бы...
Но в этой дыре так одиноко...
- Ты попал в самую точку. Я с ней не спал и не собираюсь. Но постараюсь
сохранить ее дружбу.
- А чем же я помешал вашей дружбе? Я ведь тебе сказал, если из-за меня
расстроится твоя дружба с Мардж, лучше
уж я уеду.
Дикки посмотрел на него:
- Нет, не то чтоб ты помешал чем-то определенным, но невооруженным глазом
видно, тебе не по вкусу ее
общество. Когда ты делаешь усилие, чтобы сказать ей любезность, невооруженным
глазом видно, что ты делаешь усилие.
- Виноват... - сказал Том сокрушенно. Да, он был виноват: сделал
недостаточное усилие, схалтурил там, где надо
было выдать первоклассную работу.
- Ладно, не будем об этом говорить. У нас с Мардж все в порядке, - сказал
Дикки с вызовом. Он отвернулся и стал
смотреть на море.
Том пошел на кухню сварить себе кофе на плите. Ему не хотелось
использовать эспрессо, потому что Дикки трясся
над своим аппаратом и не любил, чтобы им пользовался кто-нибудь, кроме него
самого. Том собирался взять чашку кофе к
себе наверх и посидеть над итальянским в ожидании прихода Фаусто. Сейчас не
время искать примирения с Дикки. Пусть
потешит свою гордость. Он не будет разговаривать с Томом час-другой, а в пять,
посидев недолго за мольбертом,
поднимется к нему, и все будет так, будто эпизода со шмотками никогда и не было.
В одном Том был уверен: Дикки рад его
присутствию. Надоело жить одному, и Мардж тоже надоела. От щедрот мистера
Гринлифа у Тома еще осталось триста
долларов, и на эти деньги они здорово погуляют в Париже. Без Мардж. Дикки очень
удивился, когда Том сказал, что в
Париже был только проездом, не покидая вокзала.
Пока кофе не вскипел, Том убрал еду, предназначавшуюся для их
сегодняшнего ленча. Поставил две-три
кастрюльки на большие кастрюли с водой, чтобы до них не добрались муравьи. В
кухне нашел брикетик свежего масла, два
яйца и пакет с четырьмя булочками. Все это Эрмелинда купила им на следующий день
на завтрак. Им приходилось
покупать каждый день понемногу, поскольку не было холодильника. Дикки хотел
потратить на холодильник часть денег
своего отца, несколько раз заводил об этом разговор. Том надеялся, что он
передумает, потому что тогда у них останется
совсем мало на путешествие, а сам Дикки на свои пятьсот долларов жил очень
аккуратно. В каком-то смысле он знал счет
деньгам, хотя на причале и в городке раздавал налево и направо огромные чаевые и
каждому нищему подавал по бумажке в
пятьсот лир.
К пяти часам Дикки пришел в норму. Судя по тому, что последний час он у
себя в мастерской насвистывал, ему
сегодня хорошо работалось. Дикки вышел на террасу, где Том учил итальянскую
грамматику, и стал поправлять его
произношение.
- Они редко ясно выговаривают "voglio""Хочу (ит.).", - сказал он. -
Говорят "io vo'presentare mia amica Marge""Я
хочу представить мою подругу Мардж (ит.).". - Дикки протянул свою длинную руку в
сторону и назад. Разговаривая поитальяиски,
он всегда жестикулировал. Изящно, словно дирижировал оркестром,
исполняющим легато. - Ты бы поменьше
зубрил грамматику и побольше прислушивался к Фаусто. Я научился итальянскому на
улицах.
Дикки, улыбаясь, вышел в сад и зашагал по дорожке, навстречу Фаусто,
который как раз входил в ворота.
Том напряженно вслушивался в итальянские фразы, которыми, смеясь,
обменивались эти двое, старался разобрать
каждое слово.
Фаусто, улыбаясь, появился на террасе, сел в кресло, положив на перила
босые ноги. Он всегда или улыбался, или
хмурился, причем выражение его лица менялось ежеминутно. Дикки сказал, что он
один из немногих в городке, кто
говорит на правильном итальянском языке, а не на южном диалекте. Фаусто вообщето
жил в Милане, а в Монджибелло
приехал на несколько месяцев погостить у тетки. Он приходил неукоснительно и
пунктуально три раза в неделю между
пятью и половиной шестого, и они сидели на террасе, прихлебывали вино или кофе и
болтали примерно час. Том изо всех
сил старался запомнить все, что Фаусто говорил о скалах, море, о политике
(Фаусто был коммунистом, членом
коммунистической партии, и, как утверждал Дикки, очень любил демонстрировать
американцам свой партбилет. Его
забавляло их удивление, ибо он не производил впечатления человека, у которого
может быть партбилет), о бурной
сексуальной жизни некоторых из местных - ни дать ни взять коты с кошками. Иногда
Фаусто с трудом находил тему для
разговора и тогда просто таращил глаза на Тома и хохотал. Но Том делал большие
успехи. Впервые в жизни занятия
доставляли ему удовольствие, и он проявлял недюжинное упорство. Хотел говорить
по-итальянски не хуже Дикки и
полагал, что для этого потребуется еще один месяц, если он будет заниматься так
же усердно.
Том словно на крыльях перемахнул через террасу и вбежал в мастерскую
Дикки.
- Хочешь поехать в Париж в гробу?
- Что-о-о? - Дикки оторвал глаза от очередной акварели.
- Я договорился с одним итальянцем у Джорджо. Мы отправимся из Триеста,
поедем в гробах в багажном вагоне в
сопровождении нескольких французов. И получим по сто тысяч лир на брата. Помоему,
это связано с наркотиками.
- Наркотики в гробах? Разве этот трюк еще не устарел?
- Мы говорили по-итальянски, так что я не все понял. Но он сказал, что
там будет три гроба и, возможно, третий с
настоящим покойником. В него же они спрячут наркотики. Как бы там ни было, а мы
в выигрыше: доберемся до Парижа, да
еще обогатим свой жизненный опыт. - Том стал вынимать из карманов пачки "Лаки
страйк", которые купил для Дикки у
уличного торговца. - Что скажешь?
- Считаю, что это грандиозная затея. Не каждому так повезет - прокатиться
в Париж в гробу!
На лице Дикки появилась странная усмешка, будто он морочит голову Тому,
прикидываясь, что вроде бы клюнул
на это предложение, тогда как на самом деле и не думает его реализовывать.
- Я серьезно, - сказал Том. - Он вправду искал двух парией, которые
согласились бы ему помочь. В гробах якобы
находятся тела французов, убитых в Индокитае. Сопровождающие французы - это
якобы родственники одного из них или,
возможно, всех троих.
Он не совсем точно передал объяснения того итальянца, но все же
достаточно похоже. И ведь двести тысяч лир -
это больше трехсот долларов, масса денег на гульбу в Париже. А Дикки, когда речь
заходила о Париже, все время увиливал
от прямого ответа.
Дикки внимательно посмотрел на него, вынул изо рта кривой бычок,
оставшийся от итальянской сигареты,
которую курил, и открыл пачку "Лаки страйк".
- Может, тот парень, с которым ты говорил, сам накачался наркотиками?
- Ты в последние время такой осторожный, аж противно, - рассмеялся Том. -
Куда девалась твоя решительность?
Похоже, просто мне не веришь. Пошли, покажу того человека. Он ждет меня у
Джордже. Его зовут Карло.
Дикки не двинулся с места.
- Тот, кто предлагает такую работенку, никогда не станет раскрывать все
карты. Возможно, им и в самом деле
нужно отправить парочку бандюг из Триеста в Париж, но я не понимаю зачем.
- Хочешь, пойдем вместе, поговорим с ним. Если ты мне не веришь, хоть
поглядишь на него.
- Само собой. - Дикки вдруг встал. - Я даже считаю это своим долгом, раз
мне предлагают сто тысяч лир.
Прежде чем выйти из мастерской вслед за Томом, Дикки закрыл томик стихов,
лежавший переплетом вверх на
кушетке. У Мардж было много стихотворных сборников. В последнее время Дикки
пристрастился к их чтению.
Тот человек сидел за столиком в углу бара Джордже, там же, где его
оставил Том. Том улыбнулся и кивнул:
- Привет, Карло! Posso sedermi?"Можно я сяду? (ит.)"
- Si, si"Да, да (ит.).", - ответил итальянец, указав на стулья вокруг
столика.
- Это мой приятель, - старательно выговорил Том по-итальянски. - Он хочет
знать, с работой все в порядке? Все
точно насчет этой поездки по железной дороге?
Том наблюдал, как итальянец смерил взглядом Дикки с головы до ног, и
молниеносно раскусил его. Это было
просто поразительно: темные, жесткие, как мозоли, глаза итальянца не выразили
ничего, кроме вежливого интереса, но за
долю секунды он, казалось, сумел вобрать в себя оценить подозрительное, несмотря
на легкую улыбку, выражение лица
Дикки, его загар, какой можно приобрести, лишь лежа месяцами на пляже, его
поношенные тряпки итальянского
производства и американские кольца.
Улыбка раздвинула бесцветные вялые губы итальянца, и он глянул на Тома.
- Allora?"Ну? (ит.)" - поторопил с ответом сгоравший от нетерпения Том.
Итальянец поднял рюмку сладкого мартини и выпил.
- С работой-то все точно. Только, думаю, твой дружок для нее не годится.
Том посмотрел на Дикки. Тот наблюдал за итальянцем настороженно, с тою же
неопределенной улыбкой, которая
вдруг показалась Тому презрительной.
- Ну ладно. По крайней мере, ты убедился, что я тебе не соврал, - сказал
Том.
Дикки хмыкнул, все еще уставившись на незнакомца, как будто перед ним
было вызывавшее любопытство
животное, которое он мог бы и убить, если б принял такое решение.
Дикки мог свободно поговорить с Карло по-итальянски, но не произнес ни
слова. Три недели назад, подумал Том,
Дикки подхватил бы эту идею. Он бы не сидел тут словно провокатор или
полицейский сыщик в ожидании подкрепления,
чтобы арестовать Карло.
- Ну, - сказал наконец Том, - так ты мне веришь?
Дикки глянул на него:
- Насчет работы? Почем мне знать?
Том выжидательно посмотрел на итальянца.
Тот пожал плечами.
- По-моему, говорить больше не о чем, - сказал он по-итальянски.
- Не о чем, - согласился Том.
Его трясло от ярости. Черт бы побрал этого Дикки! А тот переводил взгляд
с грязных ногтей итальянца на грязный
воротник его рубашки, на темное некрасивое лицо, свежевыбритое, по давно не
мытое: места, где только что была щетина,
гораздо светлее, чем кожа над и под ними. Но в темных, холодно-благожелательных
глазах итальянца было больше силы,
чем в глазах Дикки. А Том, наглухо запертый в самом себе, не сумел бы выразить
того, что хочет, по-итальянски, хотя ему
было что сказать и Дикки и Карло.
- Niente, grazie"Ничего не надо, спасибо (ит.).", Берто, - спокойно
сказал Дикки официанту, который подошел
принять заказ. Он посмотрел на Тома: - Пошли?
Том вскочил так резко, что его стул опрокинулся. Он поднял его и кивком
попрощался с итальянцем. Чувствуя себя
обязанным извиниться перед ним, он был не в состоянии произнести даже обычные
слова прощания. Итальянец тоже
кивнул и улыбнулся. Следом за Дикки, за его длинными ногами в белых брюках, Том
вышел из бара. На улице Том сказал:
- Я хотел, чтобы ты, по крайней мере, убедился: я тебе не врал. Надеюсь,
убедился.
- Правильно, ты мне не врал, - сказал Дикки улыбаясь. - Скажи, что с
тобой случилось?
- Нет, это ты скажи, что с тобой случилось, - набросился на него Том.
- Этот человек - проходимец. Ты это хотел от меня услышать? Ну вот,
пожалуйста!
- И ты считаешь это достаточным, чтобы задирать перед ним нос? Что
плохого он сделал лично тебе?
- А по-твоему, я должен ему в ножки поклониться? Я навидался всяких
проходимцев. Этот городок кишмя кишит
ими. - Дикки нахмурил свои светлые брови. - Нет, ты скажи, черт побери, что с
тобой случилось? Ты хочешь принять это
дурацкое предложение? Успеха тебе!
- Теперь уж не смогу, даже если б захотел. Ты все испортил.
Дикки остановился посреди дороги, посмотрел на Тома. Они спорили так
громко, что редкие прохожие
оглядывались на них.
- Получилось бы забавное приключение, - сказал Том, - по ты предпочел
посмотреть с другой стороны. Месяц
назад, когда мы ездили в Рим, ты сам считал что-то в этом роде забавным
приключением.
- Ой, нет. - Дикки покачал головой. - Ты что-то путаешь.
Для Тома было мучительным и крушение его планов, II неспособность
выразить свои мысли и чувства.
Мучительно было и то, что на них оглядывались. Том заставил себя продолжить
путь. Сначала шел напряженными
мелкими шажками, пока не удостоверился, что Дикки идет вместе с ним. Лицо у
Дикки было озадаченное и
недоумевающее, а озадачен он был его, Тома, отношением к происшедшему. Том
жаждал объясниться, жаждал пробиться к
сознанию Дикки так, чтобы тот понял его и они снова стали бы чувствовать
одинаково. Месяц назад они с Дикки
чувствовали одинаково.
- Ты все испортил, - повторил Том. - Незачем было вести себя так. Этот
парень не сделал тебе ничего плохого.
- По виду он настоящий проходимец, - возразил Дикки. - Если он тебе так
нравится, ради бога, вернись к нему! Ты
вовсе не обязан поступать так, как поступаю я.
Теперь остановился Том. Ему вдруг захотелось и вправду вернуться,
необязательно к итальянцу. Главное -
расстаться с Дикки. Потом напряжение внезапно отпустило. Плечи, заныв,
расслабились, он часто задышал ртом. Сейчас он
скажет:
"Ладно, Дикки, все в порядке" - помирится с ним, заставит его забыть эту
историю. Но слова застряли в горле. Том
не мог оторвать взгляда от голубых глаз Дикки под все еще нахмуренными,
выгоревшими до белизны бровями. Глаза были
блестящими и ничего не выражали. Просто два маленьких кусочка голубого студня с
черной точкой посредине.
Равнодушные, не выказывающие никакого отношения к нему, Тому. Говорят, глаза -
зеркало души, в них отражается
любовь. Только через глаза можно заглянуть в душу человека и увидеть, что на
самом деле в ней происходит. А в глазах
Дикки Том увидел сейчас не больше, чем если бы взглянул на жесткую,
бесчувственную поверхность зеркала. У Тома
заныло в груди, и он закрыл лицо руками. Как будто кто-то вдруг похитил у него
Дикки.
Нет, они не были приятелями. Они совсем не знали друг друга. Эта мысль
поразила Тома, как ужасная истина,
верная на все времена, верная для всех людей, которых он знал в прошлом и
которых узнает в будущем. Все они какое-то
мгновение вот так стояли или будут стоять перед ним, " он снова и снова
убеждался и будет убеждаться, что никогда не знал
и не узнает их, а хуже всего - что он всегда какое-то время будет заблуждаться,
думая, будто знает их и будто между ними и
им существует полная, гармония и сходство. На миг немое потрясение, вызванное
этой мыслью, показалось ему
невыносимым. Это нашло на него как припадок, и он едва устоял на ногах. Слишком
уж много всего на него навалилось:
чужая страна, другой язык и то, что Дикки его ненавидит. Все, что его окружало,
было посторонним и враждебным.
Он почувствовал, что Дикки пытается оторвать его руки от лица.
- Что с тобой случилось? - спросил Дикки. - Этот тип дал тебе наркотик?
- Нет.
- Ты уверен? Может быть, подсыпал в коктейль?
- Нет. - Первые капли вечернего дождя упали Тому на голову. Послышались
раскаты грома, Небо тоже было
враждебным. - Я хочу умереть, - вполголоса сказал Том.
Дикки потянул его за руку. Том споткнулся о порог. Они очутились в
маленьком баре напротив почты. Дикки
заказал бренди, уточнил: итальянского бренди, считая, очевидно, что французского
Том недостоин. Том выпил три рюмки
этого сладковатого, отдающего лекарством поила. Он и выпил это как лекарство,
как волшебное снадобье, которое вернет
его к тому, что, по свидетельству его мозга, являлось реальной
действительностью: к запаху сигареты в руке Дикки, к
причудливой текстуре дерева под его пальцами, из которого сделана стойка бара, к
ощущению давления на желудок, будто
кто-то приставил кулак к пупку и крепко нажимает на него, к четкому предощущению
долгого пути наверх по крутым
ступеням отсюда до дома, к тупой боли в икрах, которую он почувствует после
этого.
- Я в порядке, - сказал Том спокойным, проникновенным голосом. - Не знаю,
что со мной случилось. Может, жара
достала.
Легкий смешок. Вот так и надо вести себя в реальной действительности: со
смехом отмести, представить глупостью
то, что было самым важным из происшедшего с ним за эти пять недель, с тех пор
как он встретился с Дикки. А может быть,
из происшедшего с ним за всю жизнь.
Дикки ничего не сказал. Только взял в рот сигарету, вынул из своего
черного бумажника крокодиловой кожи две
бумажки по сто лир и положил на стойку. Тома больно задело, что он ничего не
сказал, как задело бы ребенка, который был
болен и, возможно, всех замучил, но все равно ждет хотя бы доброго слова, когда
болезнь прошла. Но Дикки не выказал
никакой теплоты. Купил еще бренди с таким же равнодушием, как купил бы первому
встречному, если б тот был болен и
без денег. "Дикки не хочет, чтобы я ехал с ними на Кортино", - подумал вдруг
Том. Эта мысль пришла ему в голову не
впервые. Мардж передумала и снова собиралась в Кортино. Когда Дикки с Мардж
прошлый раз ездили в Неаполь, они
купили огромных размеров термос, чтобы взять его с собой в Кортино. Его, Тома,
они не спросили, как ему нравится новый
термос, да и вообще ни о чем не спросили. Они просто-напросто тихо и постепенно
исключили его из своих приготовлении
к поездке. На самом деле Дикки надеялся, что еще до поездки в Кортино он, Том,
уберется восвояси. Недели две назад
Дикки обещал показать ему какие-то лыжные маршруты в окрестностях Кортино,
отмеченные у него на карте. Потом
однажды вечером Дикки сидел и изучал карту, по Тому не сказал ни слова.
- Пошли? - спросил Дикки.
Том поплелся за ним из бара, как собака за хозяином.
Когда вышли на дорогу, Дикки сказал:
- Если ты в состоянии сам дойти домой, я, пожалуй, забегу к Мардж.
- Я в порядке, - ответил Том.
- Ну вот и отлично. - И уже на ходу Дикки обернулся и сказал: - Может,
зайдешь за почтой? Как бы я потом не
забыл.
Том кивнул. Он зашел на почту. Получил два письма. Одно ему самому от
мистера Гринлифа, другое Дикки от
кого-то в Нью-Йорке, кого Том не знал. Остановившись в дверях, Том распечатал
письмо мистера Гринлифа, почтительно
развернул лист с машинописным текстом. Письмо было на внушительном фирменном
бланке, название компании набрано
бледно-зеленым, посредине торговая марка, изображающая штурвал.
"10 ноября 19...
Дорогой Том!
Учитывая, что Вы провели с Дикки уже больше месяца, а он по-прежнему не
выказывает намерения вернуться
домой, я могу прийти лишь к одному выводу: ваша миссия оказалась
безрезультатной. Очевидно, Вы вполне искренне
заблуждались, сообщая в своем письме, что Дикки рассматривает возможность
возвращения. Но честно говоря, из его
письма от 26 октября я не вынес такого впечатления. Более того, он, как мне
кажется, утвердился в своем решении остаться
в Монджибелло.
Хочу, чтобы Вы знали, что моя супруга и я признательны Вам за все усилия,
предпринятые Вами ради пас и
нашего сына. Отныне я считаю Всю свободным от каких бы то ни было обязательств
по отношению ко мне. Надеюсь, что
Ваши усилия за последний месяц не слишком затруднили Вас и что путешествие было
для Вас приятным, несмотря на
неудачу, которую Вы потерпели в достижении главной цели.
Примите привет и благодарность как от моей супруги, так и от меня.
Ваш Г. Р. Гринлиф".
Это был последний удар. С бесстрастием, даже большим, чем в его обычно
выдержанных в холодном деловом стиле
письмах, поскольку речь шла об увольнении и выражалась благодарность лишь из
вежливости, мистер Гринлиф простонапросто
давал ему пипка под зад. Он, Том, потерпел поражение. "Надеюсь, что
Ваши усилия за последний месяц, не
слишком затруднили Вас..." Какая злая ирония! Мистер Гринлиф даже не написал,
что был бы рад встретиться с Томом,
когда тот вернется в Америку.
Том машинально передвигал ноги, поднимаясь вверх по холму. Он представил
себе, как в эту самую минуту Дикки
сидит у Мардж и рассказывает ей про встречу с Карло в баре и про то, как странно
вел себя Том на обратном пути. Том знал,
что скажет Мардж: "Неужели ты не можешь от него отделаться?" Ему пришло в голову
пойти и объясниться с ними,
заставить их выслушать себя. Том повернулся, посмотрел на непроницаемый
квадратный фасад дома Мардж, на пустые
глазницы темных окон. Его джинсовая куртка намокла под дождем. Он поднял
воротник. Быстро пошел дальше вверх, к
дому Дикки. По крайней мере, с гордостью подумал Том, он не пытался выманить у
мистера Гринлифа дополнительных
денег, хотя и мог бы. Даже с соучастием Дикки, если бы подъехал к нему с этой
идеей в свое время, когда Дикки был
расположен к нему. Любой другой так и поступил бы. Любой другой. А он, Том, пет.
Это уже кое-что, не так ли?
Он стоял в углу террасы, не сводя глаз с едва различимой линии горизонта,
ни о чем не думая, ничего не чувствуя,
кроме слабого, как во сне, ощущения утраты и одиночества. Дикки и Мардж были
где-то далеко, и о чем они сейчас говорят,
не имело значения. Он был одинок. Значение имело только это. Он ужаснулся. От
страха засосало под ложечкой.
Том услышал, как открылись ворота, и обернулся. Дикки поднимался по
дорожке, улыбаясь. Как показалось Тому,
натянуто, из вежливости.
- Что ты делаешь тут под дождем? - спросил Дикки, ныряя в дверь прихожей.
- Дождь так освежает, - пошутил Том. - Тебе письмо.
Он отдал Дикки его письмо, а полученное от мистера Гринлифа засунул
поглубже в карман.
Том повесил куртку в шкаф в прихожей. Дикки читал письмо, в нескольких
местах разразился громким смехом, а
когда он дочитал, Том спросил:
- Как ты думаешь, Мардж захочет поехать с нами в Париж?
Похоже, Дикки удивился:
- Думаю, что захочет.
- Ну так пригласи ее, - весело сказал Том.
- Я не уверен, что сам поеду в Париж, - сказал Дикки. - Вообще-то я не
прочь переменить обстановку, но в Париж...
- Он закурил сигарету. - С таким же успехом можно съездить в Сан-Ремо или Геную.
Чем плоха Генуя?
- Но Париж... разве может Генуя сравниться с Парижем?
- Нет, конечно. Зато она не так далеко.
- Но когда же мы все-таки поедем в Париж?
- Не знаю. Когда-нибудь. Париж никуда не денется.
Том вслушивался в звук слов, сохранившийся в его ушах, стараясь что-либо
понять по интонации. Позавчера
Дикки получил письмо от отца. Отдельные фразы он прочитал вслух, и они вместе
посмеялись над ними. Но всего письма,
как делал раньше, читать вслух не стал. Без сомнения, мистер Гринлиф написал
сыну, что Том Рипли ему надоел, а
возможно, высказал подозрение, что Том просто воспользовался его деньгами для
собственного увеселения. Дикки и над
этим бы посмеялся месяц назад, но не теперь.
- Я просто думаю, что, пока у меня еще осталось немного денег, надо
съездить на них в Париж, - настаивал Том.
- Поезжай один. У меня сейчас нет настроения. Надо беречь силы для
Кортино.
- Ладно. Тогда давай махнем в Сан-Ремо, - сказал Том, притворившись, что
его это вполне устраивает, а на самом
деле чуть не плача.
- Договорились.
Том быстро прошел из прихожей на кухню. Из угла на него надвинулась
огромная белая глыба холодильника. Том
собирался выпить виски со льдом, но теперь вдруг стало противно прикоснуться к
этому чудовищу. Не так давно он вместе
с Дикки и Мардж провел в Неаполе целый день, глядя на холодильники, тщательно
осматривая лотки для льда,
пересчитывая, сколько в каком холодильнике приспособлений. Прошло немало
времени, пока Том начал отличать одну
марку от другой, а Дикки с Мардж занимались этим с упоением молодоженов. Затем
они провели еще несколько часов в
кафе, обсуждая сравнительные достоинства всех виденных ими холодильников, и
только после этого решились купить тот,
какой им понравился больше других. Теперь Мардж появлялась у них в доме чаще,
чем прежде, потому что хранила в
холодильнике часть своих продуктов. Кроме того, забегала попросить льда.
Внезапно Том понял, почему он так ненавидит
этот холодильник. Его покупка означала, что Дикки не тронется с места. Что не
состоится путешествие по греческим
островам этой зимой и Дикки не переедет в Париж или Рим, как они планировали в
первые недели жизни Тома в
Монджибелло. Владелец холодильника этого никогда не сделает. Ведь на весь
городок было не больше четырех
холодильников и владеть им было очень почетно, тем более что этот экземпляр был
оснащен шестью лотками для льда и
таким числом полок на дверце, что всякий раз, когда ее открывали, перед глазами
представал целый супермаркет.
Том палил себе виски, но класть лед не стал. Руки у него дрожали. Не
далее как вчера Дикки спросил у него: "На
Рождество домой поедешь?" Спросил мимоходом, в разговоре о пустяках, но Диккито,
черт побери, отлично знал, что Том
не поедет домой на Рождество. У него и дома-то никакого нет, и Дикки это знает.
Том все рассказал ему про тетю Дотти.
Это был прозрачный намек, вот что это было. Мардж строила грандиозные планы на
Рождество. Она приберегла банку
консервированного английского рождественского пудинга и собиралась купить
индейку у какого-нибудь крестьянина. Том
представлял, какие сопли она разведет, какие приторные сантименты. Непременная
рождественская елка, может быть
вырезанная из картона. "Тихая ночь". Пойло из взбитых яиц с сахаром и ромом.
Трогательные подарки для Дикки. Мардж
вяжет. Она постоянно берет домой носки Дикки и штопает их. И во время этого
рождественского праздника оба они, Дикки
и Мардж, тонко и вежливо дадут понять Тому, что не принимают его в свою
компанию. Каждое доброе слово, которое они
ему скажут, будет стоить им немалых усилий. Представлять себе все это было
невыносимо. Хорошо, он уедет. Он сделает
что угодно, лишь бы избежать этого ужасного Рождества с Дикки и Мардж.
Мардж сказала, что не хочет ехать в Сан-Ремо. Она как раз была в ударе,
ей хорошо писалось. Мардж работала
урывками, но вдохновению, и Тому казалось, что семьдесят пять процентов времени
она, по ее собственному выражению,
лентяйничает. Она возвещала об этом с веселым смешком. "И дрянная же у нее
небось получится книга", - думал Том. Ему
приходилось встречаться с писателями. Нельзя писать книгу левой ногой, по полдня
валяясь на пляже и размышляя о том,
что бы такое съесть на ужин. Но Том был доволен, что она оказалась в ударе как
раз в то время, когда они с Дикки собрались
в Сан-Ремо.
- Я буду тебе признательна, Дикки, если ты поищешь там этот одеколон, -
сказала она. - Ну, ты знаешь,
"Страдивари". Я не могла найти его в Неаполе. В Сан-Ремо он обязательно должен
быть, там ведь так много магазинов с
французскими товарами.
Том живо представил себе, как они с Дикки в Сан-Ремо тратят целый день на
поиски этого одеколона, как уже
потратили несколько часов в одну из суббот в Неаполе.
Они взяли на двоих только один чемодан Дикки, так как собирались провести
в Сан-Ремо всего лишь три ночи и
четыре дня. Дикки немного оживился, но Тома не покидало ужасное предчувствие
конца, ощущение, что это их последняя
совместная поездка. Вежливое оживление Дикки в поезде было похоже на оживление
хозяина, которому до смерти надоел
гость, и, боясь, что тот заметит это, он в последнюю минуту старается как-то
сгладить впечатление. Впервые в жизни Том
чувствовал себя незваным назойливым гостем. В поездке Дикки рассказывал ему о
Сан-Ремо и о том, как провел там
неделю с Фредди Майлзом, когда только приехал в Италию. Сан-Ремо - крошечный
городок, но он славится как
международный центр торговли, и люди пересекают французскую границу, чтобы
сделать там покупки. Тому пришло в
голову, что Дикки старается навязать ему этот город. Потом он постарается
убедить Тома остаться там и не возвращаться с
ним в Монджибелло. Город стал отвратителен Тому еще до того, как он его увидел.
Когда уже подъезжали, Дикки сказал:
- Кстати, Том... Мне очень неприятно говорить тебе это, боюсь, ты ужасно
обидишься. Но я бы предпочел поехать в
Кортиио-д'Ампеццо только вдвоем с Мардж. Я думаю, что такой вариант предпочла бы
и она. В конце концов, я ей многим
обязан и уж в такой малости, как приятный отдых, не могу ей отказать. Ты, помоему,
не так уж и любишь кататься на
лыжах.
Том похолодел и оцепенел, но постарался, чтобы ни один мускул у него на
лице не дрогнул. Надо же - свалил все на
Мардж!
- Ладно, - сказал он. - Само собой.
Том беспокойно разглядывал карту, которую держал в руках, в отчаянных
поисках какого-нибудь другого места
поблизости от Сан-Ремо, куда можно было бы поехать, хотя Дикки уже вынул из
сетки их чемодан.
- Мы ведь, кажется, недалеко от Ниццы, верно? - спросил Том.
- Недалеко.
- И от Капиа. Мне хотелось бы побывать в Каине, раз уж я добрался до этих
краев. Как-никак тоже Франция, -
добавил он с оттенком упрека.
- Что ж, я думаю, это можно. У тебя паспорт с собой?
Паспорт у Тома был с собой. Они сделали пересадку и прибыли в Канн в тот
же вечер часов в одиннадцать.
Том нашел город очень красивым: изгиб гавани, от которого в обе стороны
расходились огоньки, образуя длинную
тонкую серповидную линию; изысканный, даже в это время года сохраняющий
тропический вид главный проспект; фасады
дорогих отелей. Франция! Она была не такой кричащей, как Италия, и более
шикарной, Том чувствовал это даже в темноте.
Они пошли в гостиницу на ближайшей улице, параллельной главному проспекту, она
называлась "Грей-д'Альбион". Дикки
сказал, что эта гостиница достаточно изысканная, но там с них не снимут
последнюю рубашку. Том же был рад заплатить
сколько угодно, лишь бы остановиться в лучшем отеле с видом на море. Они
оставили чемодан у себя в номере и пошли в
бар отеля "Карлтон", самый, по словам Дикки, фешенебельный бар в Канне. Как и
предсказывал Дикки, в баре было не
много народу, поскольку в Канне в это время года народу вообще было негусто. Том
предложил выпить по второй рюмке,
но Дикки отказался.
На следующее утро они позавтракали в кафе и пошли прогуляться по пляжу.
Под брюки надели плавки. День был
холодный, но не настолько, чтобы уж совсем нельзя было искупаться. В Монджибелло
они купались, когда было и
похолоднее. На пустынном пляже лишь кое-где, на большом расстоянии друг от
друга, сидели люди, да группка мужчин
играла в какую-то игру на каменной набережной. Волны нависали над берегом и
разбивались на песке с зимней
свирепостью. Теперь Том разглядел, что группа мужчин на набережной делает
акробатические фигуры.
- Похоже, это профессиональные спортсмены, - сказал он. - Все в
одинаковых желтых плавках.
Том с интересом наблюдал, как акробаты начали строить живую пирамиду:
один становится другому на выпуклое
мускулистое бедро, а другой хватает за предплечье партнера. Он слышал их
возгласы: "Алле" и "Раз-два".
- Давай посмотрим, - сказал Том. - Сейчас достроят пирамиду до самой
вершины.
Он остановился и стал смотреть, как самый маленький, паренек лет
семнадцати, взобрался на плечи среднего из тех
троих, которые стояли выше всех. Он стоял, балансируя, раскинув руки в стороны,
как бы в ожидании аплодисментов.
- Браво! - закричал Том.
Паренек улыбнулся Тому, потом соскочил, гибкий, как тигр.
Том посмотрел на Дикки. Тот, глядя на двоих мужчин, сидевших поблизости
на берегу, с кислым видом
продекламировал:
Как тучи одинокой тень,
Бродил я, сумрачен и тих,
И встретил в тот счастливый день
Толпу нарциссов золотых.
В тени ветвей у синих вод
Они водили хоровод.
"Строфа из хрестоматийного стихотворения У. Вордсворта "Нарциссы". Пер.
А. Ибрагимова. БВЛ. Поэзия
английского романтизма XIX в. М.: Художественная литература, 1975."
Том испугался, потом почувствовал резкий укол стыда, такого же стыда, как
в тот день в Монджибелло, когда
Дикки сказал: "Мардж считает, что ты голубой". Да, все верно, эти акробаты -
гомики. Возможно, Каин кишмя кишит
гомиками. Ну и что? Том сжал кулаки в карманах брюк. Он вспомнил насмешку тети
Дотти: "Маменькин сыпок!
Маменькин сынок до мозга костей. В точности как его папаша". Дикки стоял
скрестив руки, глядя на море. Том сделал над
собой усилие и тоже отвел глаза от акробатов, хотя они, конечно, были
интереснее, чем море.
- Будешь купаться? - спросил Том, храбро расстегивая рубашку, хотя вода
вдруг показалась ему ледяной.
- Не думаю, - сказал Дикки. - Ты оставайся, смотри на акробатов. А я
пойду в гостиницу.
Он повернулся и пошел, не дождавшись ответа.
Том стал торопливо застегиваться, не спуская глаз с Дикки, который уходил
прочь, пересекая пляж по диагонали,
чтобы не приближаться к акробатам, хотя следующая лесенка на набережную была
вдвое дальше, чем та, возле которой те
строили свою пирамиду. Ну и черт с ним, подумал Том. Что он корчит из себя,
какого дьявола задирает нос? Как будто в
первый раз в жизни увидел педика. А ведь ясно, что представляет собой сам Дикки,
тут ошибки быть не может. Почему бы
ему хоть раз, в виде исключения, не расслабиться? Какое сокровище он потеряет?
Том бежал вслед за Дикки, и полдюжины
колких замечаний вертелось у него в мозгу. Потом Дикки оглянулся на него -
холодно, брезгливо, - и первая же колкость
застряла у Тома в горле.
В тот же день они уехали в Саи-Ремо, не дожидаясь трех часов, чтобы не
платить в гостинице за вторые сутки. Это
была идея Дикки, хотя не он, а Том заплатил по счету за одну ночь три тысячи
четыреста тридцать франков, а на
американские деньги десять долларов и восемь центов. Том же купил билеты на
поезд до Сан-Ремо, хотя у Дикки были
полные карманы франков. Дикки привез с собой из Италии свой чек на ежемесячный
перевод и получил по нему деньги в
франках; он вычислил, что будет выгоднее потом поменять франки на лиры, ибо в
самое последнее время курс франка резко
повысился.
В поезде Дикки все время молчал. Притворившись, что его клонит в сон,
сидел, скрестив руки и закрыв глаза. Сидя
напротив. Том не сводил глаз с Дикки, с его костистого надменного красивого
лица, с его рук, украшенных двумя
кольцами: одно с зеленым камнем, другое - золотой перстень, печатка. В голове у
Тома мелькнула мысль украсть кольцо с
зеленым камнем, когда он будет уезжать. Сделать это не составит труда: Дикки
снимает кольцо, когда идет купаться в море.
Иногда снимает его даже дома, собираясь под душ. Том украдет кольцо в самый
последний день. Он уставился на
опущенные веки Дикки. Его с такой силой охватило безумное чувство, смесь
ненависти и любви, раздражения и
разочарования, что у него перехватило дыхание. Захотелось убить Дикки. Мысль об
этом приходила в голову и раньше.
Прежде, одни, или два, или три раза, словно внезапный порыв под влиянием гнева
или разочарования. Порыв длился лишь
миг, и после него Тому становилось стыдно. Сегодня он думал об этом целую
минуту, потом вторую, потому что все равно
расставался с Дикки и теперь уже вроде бы не было никаких причин стыдиться. Он
потерпел неудачу во всех отношениях.
Он ненавидел Дикки, потому что, с какой стороны ни посмотреть на все
случившееся, в этой неудаче не был виноват сам
Том. Дело было не в каком-то его неверном шаге, а только в ослином упрямстве
Дикки. И его вопиющей грубости! Он,
Том, предлагал Дикки дружбу, товарищество, уважение - все, что только мог
предложить. Но Дикки ответил черной
неблагодарностью, а теперь вот и прямой враждебностью. Дикки просто-напросто
вышвырнул его, как ненужную вещь.
Если он убьет Дикки во время этой поездки, можно будет свалить все на несчастный
случай. Он просто скажет... И вдруг
ему в голову пришла блестящая мысль: он сам станет Дикки Гринлифом. Все, что
умеет Дикки, умеет и он. Сначала поедет
в Монджибелло и соберет вещи Дикки, наплетет Мардж каких-нибудь небылиц,
поселится в Риме или Париже, будет
ежемесячно получать чек, адресованный Дикки, и подделает его подпись. Он одним
махом влезет в шкуру Дикки. Сможет
полностью подчинить себе мистера Гринлифа-старшего. Связанная с этим планом
опасность и неизбежная
кратковременность его успеха, что он смутно осознавал, только подхлестывали. он
стал размышлять над тем, как это
осуществить.
На море? Но Дикки так хорошо плавает! В скалах? Столкнуть Дикки со скалы
во время прогулки не составит труда.
Но Тому представилось, как Дикки ухватится за него, Тома, и утащит вместе с
собой. Воображая эту картину, он так
напрягся на своем сиденье, что закололо в икрах, а под ногтями рук выступила
кровавая кайма. Надо будет снять с него и
второй перстень. Надо будет покрасить свои волосы в более светлый топ.
Разумеется, он все равно не сможет жить в таком
месте, где обитает хоть один человек, лично знавший Дикки. Ему надо быть похожим
на Дикки лишь до такой степени,
чтобы пользоваться его паспортом. Он и так похож на Дикки. А если он...
Дикки открыл глаза, посмотрел на него в упор, и мгновенно Том
расслабился, тяжело завалился в самый угол,
откинув назад голову и закрыв глаза, как если бы был мертвецки пьян.
Дикки потряс его за колено и спросил:
- Том, что с тобой?
- Ничего, я в порядке, - ответил Том, выдавив легкую улыбку.
Дикки снова отвалился на спинку. Он, казалось, сердится, и Том знал
почему: ему было неприятно выказать Тому
даже столь малый знак внимания. Том улыбнулся про себя: здорово он разыграл
расслабленность и реакция у него
оказалась отличная, а ведь если бы Дикки увидел выражение его лица... То-то бы
удивился!
Сан-Ремо. Цветы, цветы, цветы... Снова променад вдоль берега, большие и
маленькие магазины, французские,
английские, итальянские туристы. Другая гостиница, с цветами на балконах. Где
можно это осуществить? Сегодня ночью в
узком переулке? В час ночи в городе будет темно и безлюдно, только бы удалось
заставить Дикки допоздна не ложиться
спать. На море? День был немного пасмурный, но не холодный. Том ломал голову над
своим замыслом. Нетрудно сделать
это и в гостиничном номере. Но как избавиться от трупа? Труп должен исчезнуть,
исчезнуть без следа. А раз так, остается
только море. Но ведь на море Дикки гораздо сильнее, чем он сам. На пляже есть
лодочная станция, где можно нанять
весельную или маленькую моторную лодку. Том заметил, что в каждой моторной лодке
лежит круглый мешок с цементом
на канате - примитивный якорь.
- Покатаемся на лодке? - спросил Том, стараясь, чтобы голос не выдал, как
сильно ему этого хочется. Но голос всетаки
выдал, и Дикки посмотрел на него удивленно, потому что с той минуты, как
они прибыли сюда, Тому в первый раз
чего-то захотелось.
С десяток моторных лодочек, бело-голубых и бело-зеленых, было
пришвартовано к маленькому причалу, и хозяин
был очень рад, что заполучил клиентов, ведь утро было холодное и довольно-таки
мрачное. Дикки смотрел вдаль на
Средиземное море, подернутое легкой дымкой, хотя дождя, похоже, не ожидалось.
Просто был серенький денек. Облака не
собирались рассеяться, и солнце, вероятно, так и не проглянет. Было примерно
половина одиннадцатого, то располагающее
к лени время после завтрака, когда впереди долгое итальянское утро.
- Ладно. Берем лодку на час, покатаемся вокруг бухты, - сказал Дикки и
тут же прыгнул в лодку. Легкая улыбка
говорила о том, что это не первая его поездка и он радостно предвкушает, как
будет предаваться сентиментальным
воспоминаниям о других утренних морских прогулках в Сан-Ремо или о какой-то
одной, определенной, - может быть с
Фредди или Мардж. Флакон одеколона для Мардж оттопыривал карман вельветовой
куртки Дикки. Они купили его пять
минут назад в лавке, как две капли воды похожей на американскую аптеку на
главной улице провинциального городка.
Хозяин лодочной станции завел двигатель и спросил у Дикки, умеет ли тот с
ним обращаться, и Дикки сказал, что
да. На дне, как заметил Том, лежало одно весло. Дикки взялся за руль. Лодка
стала удаляться от города.
- Бр-р-р, холодно! - крикнул Дикки. Он улыбался, ветер развевал его
волосы.
Том смотрел по сторонам. С одной - вертикальная скала, совсем такая же,
как в Монджибелло, с другой - почти
плоская полоса земли, которая неясно брезжила в тумане, парящем над водой. Сразу
не определишь, в каком направлении
лучше плыть.
- Ты знаешь окрестности? - спросил он у Дикки, стараясь перекричать шум
двигателя.
- Не-а, - весело ответил Дикки. Он наслаждался поездкой.
- Трудно управлять этой штуковиной?
- Ни капельки! Хочешь попробовать?
Том колебался. Дикки по-прежнему правил в открытое море.
- Нет, спасибо. - Том огляделся по сторонам. Слева была видна парусная
лодка. - Куда мы едем? - крикнул он.
- Какая разница, - улыбнулся Дикки.
Разницы и вправду не было никакой.
Внезапно Дикки сделал крутой поворот вправо - такой крутой, что обоим
пришлось нагнуться и опереться о борт,
чтобы выровнять лодку. Стена белых брызг поднялась с левой стороны, а когда она
постепенно опала, за ней оказался
пустынный горизонт. И снова они помчались в никуда по пустынному морю, Дикки с
улыбкой выжимал из двигателя
максимальную скорость. Его голубые глаза, устремленные в пустынное море,
улыбались.
- В маленькой лодке скорость кажется гораздо больше, чем на самом деле! -
крикнул Дикки;
Том кивнул, улыбкой изобразив понимание. Но его душа ушла в пятки. Если с
лодкой вдруг что-то случится, не
было ни малейшей надежды добраться до берега. Во всяком случае, у него, у Тома.
Но зато можно было и не опасаться, что
кто-то увидит с берега, чем они тут занимаются. Дикки снова повернул вправо, на
этрт раз почти незаметно, направляя
лодку к длинной плоской полосе земли, прикрытой серым туманом. Но на таком
расстоянии никто бы не увидел, если бы
Том ударил Дикки, набросился на него, или поцеловал его, или столкнул за борт.
Том покрылся испариной, телу под
одеждой было жарко, на лбу же выступил холодный пот. Он боялся, но не моря, а
Дикки. Он чувствовал, что сделает это,
теперь уже не удержится, и, может быть, удержаться уже не в его власти. И что
победа не обязательно будет за ним.
- Думаешь, мне слабо искупаться? - крикнул Том и начал расстегивать
куртку.
Дикки только рассмеялся, неотрывно глядя вдаль по курсу лодки. Том
продолжал раздеваться. Снял ботинки и
носки. Под брюками у него, так же как и у Дикки, были плавки.
- Если ты полезешь в воду, я тоже полезу! - крикнул Том. - Ну как, будешь
купаться? - Он хотел, чтобы Дикки
сбавил скорость.
- Я? Обязательно. - Дикки резко заглушил мотор двигателя. Он отпустил
руль и снял куртку. Лодка качалась, теряя
инерцию движения. - Ну давай же, - сказал Дикки, кивком показав на брюки Тома,
которые тот еще не снял.
Том искоса глянул на сушу. Город виднелся расплывчатым бело-розовым
пятном. Он взял в руки весло, небрежно,
будто играя, и, когда Дикки стал стягивать брюки, поднял весло и опустил ему на
голову.
- Эй! - сердито закричал Дикки, наполовину соскользнув с банки. Он
изумленно поднял свои светлые брови,
казалось, его сознание уже начало мутиться.
Том встал и снова ударил веслом, резко, со звуком, напоминающим щелчок
натянутой и отпущенной резинки.
- Черт побери, - пробормотал Дикки, глядя на Тома сердито, свирепо, хотя
уже и не мог сосредоточить на нем
взгляда своих голубых глаз, взгляда, из которого уходило сознание.
Том неумело ударил веслом по голове Дикки сбоку. Кромка весла нанесла
рану, на глазах у Тома палившуюся
кровью. Дикки извивался на дне лодки. Издал нечто среднее между стоном и ревом -
звук, испугавший Тома своей
громкостью. Том три раза ударил его сбоку по шее, орудуя веслом, как дровосек
топором. Лодка качалась, вода плескала
Тому на ногу, которой он упирался в борт.
Он рассек Дикки лоб, в этом месте проступила широкая кровавая дорожка. На
мгновение Тома охватила усталость,
он отвернулся, но Дикки оказался еще в силах протянуть руки на дне лодки, чтобы
схватить его. Длинные ноги Дикки
выпрямились, чтобы пнуть его. Том ударил Дикки веслом в бок, как штыком. Только
после этого распростертое на дне тело
расслабилось, стало вялым и неподвижным. Том выпрямился, дыхание возвращалось к
нему с мучительной болью. Он
огляделся вокруг. Других лодок не было видно, кругом пустынное море, только
далеко-далеко просматривалось маленькое
белое пятнышко, скользящее справа налево. Быстроходная моторная лодка шла к
берегу.
Том сорвал с пальца Дикки перстень с зеленым камнем. Положил в карман.
Второй перстень сидел плотнее, но его
удалось снять, до крови расцарапав костяшку пальца. Том обыскал карманы брюк.
Французские и итальянские монеты. Он
не стал их брать. Взял брелок, на котором было три ключа. Потом поднял куртку
Дикки и вынул из кармана сверток с
одеколоном Мардж. Сигареты и серебряная зажигалка Дикки, огрызок карандаша,
бумажник крокодиловой кожи во
внутреннем кармане. Все это Том запихнул в собственную вельветовую куртку.
Протянул руку к канату, беспорядочной
грудой свернувшемуся поверх белого мешка с цементом. Конец веревки был привязан
к металлическому концу на носу
лодки. Том попытался отвязать его. Узел был ужасный, промокший, к нему нельзя
было даже подступиться. Очевидно, его
не развязывали гидами. Том в раздражении стукнул по узлу кулаком. Жаль, что не
догадался захватить с собой нож.
Он посмотрел на Дикки. Точно ли он мертв? Том присел, забившись в самую
узкую часть лодки на носу, и стал
наблюдать, не выкажет ли Дикки признаков жизни. Он боялся прикоснуться к нему,
послушать сердце или пощупать пульс.
Потом отвернулся и снова стал яростно дергать за канат, пока не понял, что таким
манером только еще туже затягивает
узел.
Он вспомнил о своей собственной зажигалке. Нашарил ее в кармане брюк.
Зажег и поднес пламя к сухой части
каната. Канат был толщиной около четырех сантиметров. Дело шло медленно, очень
медленно, и Том использовал эти
минуты, чтобы еще и еще раз оглядеться вокруг. Может ли хозяин лодочной станции
разглядеть его на таком расстоянии?
Жесткий серый канат не загорался, только тлел и слегка дымился, медленно
разделяясь надвое, прядь за прядью. Том стал
разрывать его, зажигалка потухла. Том снова зажег ее, продолжая в то же время
тянуть канат. Наконец он разорвался, и
Том, прежде чем испугаться, успел четырежды обернуть его вокруг голых лодыжек
Дикки и завязать огромным
нескладным узлом, переусердствовав надежности ради, - ведь он был не мастер
вязать узлы. Том прикинул длину каната,
примерно десять - двенадцать метров. Теперь он немного успокоился, снова
поверил, что выпутается из этой передряги и
что все делает правильно. Мешок с цементом удержит труп под водой. Течение будет
медленно сносить его, но на
поверхность он не всплывет.
Том бросил мешок с цементом в воду. Он с плеском рассек поверхность и
стал погружаться, оставляя за собой
хвост пузырьков, потом исчез из виду, но продолжал погружаться; наконец канат,
обвязанный вокруг лодыжек Дикки, туго
натянулся, а Тому к тому времени удалось поднять эти лодыжки и взвалить на борт
самую тяжелую часть тела - плечи.
Вялая рука Дикки была теплой и неуклюжей. Плечи невозможно было оторвать от дна,
и Тому казалось, что рука Диккп
растягивается, как резиновая, а само тело остается неподвижным. Том встал на
одно колено и, выбиваясь из сил, поднял
тело до уровня борта. Лодка сильно закачалась. Том вспомнил про море. Море-то и
было страшнее всего. Вернее, только
море угрожало ему. Надо выбросить труп через корму, подумал Том, ведь корма ниже
всего сидит в воде. Он потащил
безжизненное тело к корме, одновременно плавно передвигая канат вдоль борта.
Судя по тому, как свободно двигался
мешок с цементом в воде, он не достиг дна. Затем Том перевернул тело на живот и
начал понемногу выталкивать его из
лодки, начиная с головы и плеч. Голова Дикки была уже в воде, край борта
приходился на пояс, и теперь непомерно
тяжелыми оказались ноги. Они сопротивлялись усилиям Тома, как прежде плечи. Их
словно магнитом притягивало ко дну
лодки. Том набрал воздуху в легкие и все-таки поднял их. Дикки оказался за
бортом, но сам Том потерял равновесие и упал
прямо на рукоятку двигателя. Он взревел.
Том сделал стремительный бросок, чтобы схватить рукоятку, но в то же
самое мгновение лодка свернула в сторону,
описав какую-то безумную дугу. На мгновение Том увидел под собой море и свою
собственную руку, протянутую к воде,
потому что борта, за который он хотел ухватиться, не оказалось на месте.
Том оказался в воде. Он задыхался, стараясь принудить свое тело
подпрыгнуть, чтобы можно было ухватиться за
лодку. Попытка не удалась. Лодка вертелась волчком. Том подпрыгнул еще раз,
потом погрузился еще глубже, так глубоко,
что вода сомкнулась над его головой со смертельной неотвратимой медлительностью
и, однако же, так быстро, что он не
успел вдохнуть воздуха в легкие, а вместо этого втянул носом воду. Лодка
удалялась. Ему и раньше не приходилось видеть,
как лодка вот так вертится волчком: сама она никогда не остановится, надо, чтобы
кто-нибудь забрался в нее и заглушил
двигатель. И теперь, в смертоносной пустынности моря, Том заранее пережил все
ощущения умирающего. Снова, колотя
руками и йогами, погрузился в воду с головой, и сумасшедший шум двигателя
постепенно замер. Его заглушила
заполнившая уши вода, стерев все звуки, кроме тех неистовых звуков, которые
производил он сам своим дыханием,
беспорядочными движениями, отчаянным биением крови. Он снова всплыл на
поверхность и машинально начал,
барахтаясь, продвигаться к лодке. Ведь это был единственный предмет, который
держался на поверхности воды, хотя лодка
вертелась волчком и за нее невозможно было ухватиться. Пока он переводил
дыхание, ее острый нос пронесся мимо него
один, другой, третий, четвертый раз.
Он стал звать на помощь. Единственный результат - наглотался воды. Его
рука коснулась лодки под водой, и нос
лодки оттолкнул ее в сторону, ударив, словно зверь лапой. С неистовым усилием,
старательно уклоняясь от лопасти винта,
он попытался дотянуться до кормы. Пальцы коснулись руля. Он пригнулся, но
недостаточно быстро. Киль, проходя над
головой, стукнул по макушке. Корма снова приблизилась, и он потянулся к ней, и
снова руль выскользнул из пальцев. Зато
другой рукой поймал борт. Он держался за борт вытянутой рукой, по-прежнему
уклоняясь от лопастей винта. С
неожиданным приливом сил сделал бросок к углу кормы и... перекинул руку через
борт. Дотянулся до рукоятки двигателя.
Мало-помалу он заглох. Том прильнул к лодке и какое-то мгновение ни о чем
не думал, лишь испытывал чувство
облегчения. И в то же время не мог поверить, что спасен. И только потом ощутил
жгучую боль в горле, колотье в груди,
затруднявшее дыхание. Он отдыхал то ли две минуты, то ли десять, без единой
мысли в голове, собираясь с силами, чтобы
втащить самого себя в лодку. Наконец сделал медленный разбег в воде, сначала
выпрыгнув, потом погрузившись,
перекинулся через борт и теперь лежал ничком на дне лодки, а его ноги свисали
над водой. Он отдыхал, смутно ощущая
пальцами, что дно лодки скользкое от крови Дикки, которая теперь смешалась с
водой, вытекшей из его собственных носа и
рта. У него еще не было сил пошевелиться, но он уже начал думать, что лодка вся
в крови и вернуть ее хозяину нельзя, что
через минуту надо будет встать и завести двигатель. И о том, в каком направлении
плыть.
Вспомнив о перстнях Дикки, нашарил их в кармане куртки. Они были там, да
и куда, в самом деле, им деться? На
Тома напал приступ кашля, слезы застлали глаза, мешая разглядеть, нет ли другой
лодки поблизости, плывущей сюда. Он
протер глаза. Нет, лодки не было. Только та самая нарядная маленькая лодочка
далеко-далеко все еще носилась по волнам,
описывая широкие дуги, не обращая на него внимания. Том посмотрел на дно своей
лодки. В силах ли он отмыть ее? Он
часто слышал, что кровь очень трудно отмывается. Вообще-то он собирался вернуть
лодку хозяину, а если тот спросит, где
же его друг, сказать, что высадил его на берег в другом месте. Но теперь от
этого придется отказаться.
Том осторожно сдвинул рукоятку двигателя. Лениво работавший вхолостую, он
начал набирать обороты, и даже это
испугало Тома. Но все же двигатель казался не таким уж жестоким и вполне
управляемым, а стало быть, менее страшным,
чем море. Том взял курс к берегу. Но не прямо, а наискосок, на север от СанРемо.
Может быть, удастся найти какое-нибудь
местечко, заброшенную бухточку в скалах, где он сумеет причалить и выйти на
берег. Но что, если лодку найдут? Еще одна
неразрешимая проблема! Он постарался уговорить себя обдумать ее хладнокровно, не
впадая в панику. Но рассудок словно
заклинило. Он никак не мог придумать способ избавиться от лодки.
Теперь уже стали видны сосны, песчаный, пустынный с виду участок
рыжевато-коричневого пляжа и пушистая
зелень оливковой рощицы. Том медленно проехал в обе стороны от этого места -
посмотреть, нет ли там людей. Никого не
было. Тогда он направил лодку к низкому плоскому берегу, почтительно касаясь
рукоятки, чтобы не прогневить двигатель,
как в прошлый раз. И вот он почувствовал, как нос, подрагивая, скребет по дну.
Довернув рукоятку до надписи
"Ferma"""Стоп" (ит.).", заглушил двигатель. Осторожно вылез в воду, глубина
которой в этом месте была примерно
четверть метра, подтащил лодку к берегу так близко, как только смог, затем
перенес из лодки на берег обе куртки, свои
сандалии и одеколон для Мардж. В маленькой, не больше пяти метров в ширину,
бухточке, куда он попал, почувствовал
себя в безопасности, укрытым от людских глаз. Здесь, казалось, не ступала нога
человека. Том принял решение затопить
лодку. Он начал собирать камни размером примерно с человеческую голову, потому
что камни большего размера ему было
не дотащить, и один за другим складывал их в лодку. Под конец пришлось
использовать и камни поменьше, потому что
больших поблизости уже не осталось. Он работал без отдыха, опасаясь, что, если
позволит себе хоть на миг расслабиться,
потеряет сознание от усталости и будет лежать, пока кто-нибудь его не найдет.
Когда груз камней дошел почти до
планшира, столкнул лодку в море и стал раскачивать так, что вода захлестнула
через борт. Лодка начала тонуть, а он шел и
толкал перед собой, пока вода не дошла ему до пояса, а лодка не погрузилась так
глубоко, что он уже не мог до нее
дотянуться. Тогда он с трудом зашагал к берегу и какое-то время полежал ничком
на песке. Он обдумывал, как вернется в
гостиницу, и что там скажет, и что нужно в тот же день уехать из Сан-Ремо,
возвратиться в Монджибелло. И обдумать, что
он расскажет там.
Том вошел в Сан-Ремо на закате, в тот самый час, когда все итальянцы и
другие обитатели города собрались за
столиками на тротуарах, приняв перед этим душ и приодевшись, и теперь
разглядывали прохожих и проезжих, жадные до
любых развлечений, какие мог предоставить курорт. На Томе были плавки и
вельветовая куртка Дикки, а свои слегка
запачканные кровью брюки и куртку он нес в руке. Он брел вяло и безразлично,
поскольку устал до крайности, и все же
старался высоко держать голову, памятуя о сотнях пар глаз, устремленных на него
от бесчисленных кафе, а другого пути в
его отель с видом на море не было. Он успел подкрепить свои силы пятью чашечками
очень сладкого кофе-эспрессо и тремя
рюмками бренди в придорожном баре близ Сан-Ремо. Теперь разыгрывал роль
спортивного молодого человека, который до
самого заката пробыл на море, купаясь и лежа на пляже, потому что, поскольку
хорошо плавал и был закален, такова была
его причуда - плавать в море до заката в холодный день. Он взял ключ у портье,
поднялся к себе в комнату и без сил
повалился на кровать. Решил позволить себе час отдыха, но без сна, потому что,
если он заснет, наверняка проспит. Так он
отдыхал, а когда почувствовал, что глаза слипаются, встал, подошел к
умывальнику, ополоснул лицо, смочил полотенце и
взял его с собой в постель. Лежал, обмахиваясь мокрым полотенцем и стараясь не
заснуть.
Наконец он встал и занялся кровавым пятном на одной из своих вельветовых
брючин. Долго тер его мылом и
щеточкой для ногтей, устал, на время отложил это и начал паковать чемодан. Вещи
Дикки запаковал именно так, как их
всегда паковал сам Дикки, зубную щетку и пасту положил в левый карман на крышке
чемодана. Потом вернулся к брючине.
Его собственная куртка была вся в крови, ее уже никогда не наденешь, и придется
как-нибудь от нее отделаться. Но Том мог
носить куртку Дикки: она была такого же бежевого цвета и почти такого же
размера. В свое время, отдавая шить этот
костюм, Том полностью скопировал костюм Дикки, да и шил его тот же портной в
Монджибелло. Свою куртку он положил
в чемодан. После чего спустился в холл с чемоданом и спросил счет.
Портье поинтересовался, а где же его приятель, и Том ответил, что они
договорились встретиться на вокзале.
Портье был любезен и улыбчив и пожелал Тому "buon' viaggio""Счастливого пути
(ит.).".
Миновав два перекрестка, Том зашел в ресторан и заставил себя съесть
тарелку minestrone"Супа (ит.).", который,
как он полагал, придаст ему сил. Он был все время начеку, опасаясь встретиться с
хозяином лодочной станции. Сейчас
главное, думал он, сегодня же выбраться из Сан-Ремо; если не будет поезда или
автобуса, придется взять такси и доехать до
ближайшего городка.
Но на вокзале выяснилось, что поезд есть, он отходил в двадцать два
двадцать четыре и шел в южном направлении.
Итак, возьмет билет в спальный вагон. Завтра проснется в Риме и пересядет на
поезд, идущий в Неаполь. Вдруг все это
показалось ему до смешного простым и легким, и в порыве самонадеянности он
подумал: а не смотаться ли на пару деньков
в Париж?
- Spetta un momento"Подождите минуточку (ит.).", - сказал он кассиру,
который уже готов был выдать ему билет.
Том ходил кругами вокруг своего чемодана и думал о Париже. Взять да вдруг
решиться на такой неожиданный
экспромт. Взглянуть на Париж одним глазом, провести там, скажем, два дня. Какая,
в сущности, разница, поговорит он с
Мардж или нет. Так же внезапно он отказался от мысли о Париже. Он там не сможет
расслабиться. Ему не терпелось
попасть в Монджибелло и вступить во владение имуществом Дикки.
Белые, туго натянутые простыни в поезде показались Тому самой
удивительной роскошью, с какой он когда-либо
сталкивался. Перед тем как выключить свет, он ласково погладил простыни рукой. А
чистые голубовато-серые одеяла, а
колоссальная мощность маленького вентилятора в черной сетке у него над головой!
На мгновение Том словно впал в транс,
представив себе все удовольствия, которые стали доступны теперь, когда ему
достались деньги Дикки: другие, чем раньше,
постели, дары моря, теплоходы, чемоданы, рубашки; годы свободы, годы
удовольствий. Потом он выключил свет и уснул,
едва положив голову на подушку, - счастливый, довольный и такой уверенный в
себе, каким не был еще никогда в жизни.
В Неаполе он задержался в мужском туалете на вокзале. Вынув там зубную
щетку и пасту Дикки, завернул в его
плащ вместе со своей собственной вельветовой курткой и забрызганными кровью
брюками Дикки. Выйдя из здания
вокзала, пересек улицу и затолкал этот узел в огромный мешок с мусором,
прислоненный к стене. Потом позавтракал
сладкой булочкой и чашкой кофе с молоком в кафе на площади, где находилась
автобусная станция, и сел на все тот же
удобный старый одиннадцатичасовой, идущий в Монджибелло.
Выйдя из автобуса, он чуть ли не нос к носу столкнулся с Мардж. Она была
в купальном костюме и свободном
белом жакете, в котором всегда ходила на пляж.
- Где Дикки? - спросила она.
- В Риме. - Том непринужденно улыбнулся, ответ был давно придуман. - Он
собирается пробыть там несколько
дней. Я приехал за кое-какими его вещами.
- Он там остановился у знакомых?
- Нет, просто в гостинице.
Том снова улыбнулся, как бы в знак прощания, и зашагал с чемоданом в
гору. Через минуту услышал за спиной
стук сандалий на пробке: Мардж трусила за ним. Том подождал ее.
- Ну а как жилось в это время тут, на нашей малой родине? - спросил он.
- Скукота. Как обычно. - Мардж улыбнулась. Она чувствовала неловкость.
Тем не менее дошла вместе с ним до самого дома. Ворота были незаперты, а
большой ключ от террасы Том достал
из-за полусгнившей деревянной кадки с чахлым кустом - там они его обычно
прятали, - и они вдвоем поднялись на террасу.
Стол был немного передвинут. На диване-качалке лежала книга. Мардж явно бывала
тут в их отсутствие. Подумать только,
их не было здесь только трое суток! Тому казалось, что прошел по меньшей мере
месяц.
- Как поживает Спринтер? - весело спросил Том, открывая холодильник и
доставая поднос со льдом. Спринтер был
бездомным псом, которого Мардж подобрала несколько дней назад. Безобразная белая
с черными пятнами дворняга,
Мардж его баловала и закармливала, как любвеобильная старая дева.
- Он убежал. Я и не рассчитывала, что он останется.
- Вот как.
- Судя по твоему виду, вы отлично провели время, - сказала Мардж с легкой
завистью.
- Так оно и было. - Том улыбнулся. - Хочешь выпить?
- Нет, спасибо. Ну и долго ли Дикки пробудет в Риме?
- Как тебе сказать... - Том нахмурил брови, словно бы в раздумье. -
Честно говоря, не знаю. Он говорил, что хочет
посмотреть там довольно много выставок. По-моему, просто рад переменить
обстановку. - Том налил себе порцию джипа,
добавил газированной воды и кусочек лимона. - Скорее всего, вернется через
неделю. Кстати. - Том полез в чемодан и
достал коробку с одеколоном. Бумагу, в которую покупку завернули в лавке,
пришлось сиять, потому что она была
испачкана кровью. - Твой "Страдивари". Мы купили его в Сан-Ремо.
- Ой, спасибо... большое спасибо. - Мардж, улыбаясь, взяла коробку и
стала открывать ее осторожно, с
мечтательным видом.
Не находя себе места, Том слонялся по террасе с рюмкой в руке, не
возобновляя разговора, и с нетерпением ждал,
когда Мардж наконец уйдет.
Первой заговорила она:
- Ну а ты как долго пробудешь?
- Где?
- Здесь.
- Только переночую. А завтра поеду в Рим. Скорее всего во второй половине
дня, - добавил Том, ведь почту он,
вероятно, сможет получить только после двух.
- Наверное, мы больше не увидимся, если, конечно, ты не придешь на пляж,
- сказала Мардж, с усилием изображая
дружелюбие. - На случай, если не увидимся, я уже сейчас пожелаю тебе всего
наилучшего. И передай Дикки, пусть напишет
мне открытку. В какой гостинице он остановился?
- М-м-м... ну как же, черт побери, она называется? Ну знаешь, эта,
поблизости от площади Испании...
- "Англия".
- Точно. Но он, кажется, говорил, что почту собирается получать до
востребования в Американском агентстве. -
Вряд ли она будет пытаться позвонить Дикки по телефону, подумал Том. А на
случаи, если захочет написать, он завтра
зайдет в эту гостиницу за письмом. - Я, наверно, завтра утром приду-таки на
пляж.
- Ну вот и отлично. Спасибо за одеколон.
- Не за что.
Она спустилась по дорожке до ворот. Ушла.
Том схватил чемодан и ринулся вверх по лестнице в спальню Дикки. Выдвинул
верхний ящик комода: письма, две
записные книжки с адресами, два блокнота, цепочка от часов, несколько
разрозненных ключей, страховой полис. Один за
другим он выдвигал ящики и оставлял их открытыми. Рубашки, шорты, сложенные
свитера, непарные носки. В углу
комнаты неряшливая гора папок и блоков бумаги для рисования. Работа предстояла
немалая. Том разделся догола, побежал
вниз и встал под холодный душ. Потом надел старые белые парусиновые брюки Дикки,
висевшие на гвозде в гардеробе.
Том начал с верхнего ящика по двум причинам: во-первых, важно просмотреть
недавно полученные письма - а
вдруг из них выяснится что-либо требующее срочных мер; во-вторых, если Мардж
вздумает прийти еще раз сегодня
вечером, она еще не застанет в доме полного разгрома. Но уже сегодня вечером,
подумал Том, он начнет хотя бы
упаковывать в самый большой чемодан Дикки его лучшие шмотки.
В полночь Том все еще был на ногах. Чемоданы Дикки были уже уложены, и
теперь Том пытался оценить, сколько
стоит мебель и другие домашние принадлежности, решал, что из вещей он откажет
Мардж и как сбыть с рук остальное.
Пусть Мардж берет себе чертов холодильник. Ей это наверняка будет приятно.
Массивный, покрытый резьбой сундук, где
Дикки держал постельное белье, вероятно, стоит несколько сот долларов. Дикки
говорил, что он шестнадцатого века.
Высокое Возрождение. Надо будет поговорить с синьором Пуччи, администратором
гостиницы "Мирамаре", и попросить
его помочь продать дом и обстановку. И яхту тоже. Дикки говорил, что синьор
Пуччи оказывает посреднические услуги.
Том хочет сразу же забрать все пожитки Дикки в Рим, а чтобы Мардж не
удивлялась, увидев, что он забирает такую
кучу вещей на столь, по его словам, короткий срок, он разыграет, будто уже после
их разговора узнал о решении Дикки
вообще переселиться в Рим.
В соответствии с этим он на следующий день часа в три зашел на почту,
получил письмо для Дикки от приятеля из
Нью-Йорка и, хотя на имя Тома никакой почты не было, на обратном пути "читал"
воображаемое письмо от Дикки.
Воображение подсказывало ему точные слова, которые он в случае необходимости
сможет процитировать Мардж. Он даже
заставил себя почувствовать легкое удивление, как если бы и впрямь только что
узнал о неожиданном решении Дикки.
Придя домой, начал укладывать лучшие картины и рисунки Дикки в большую
картонную коробку, которую по
дороге с почты взял в бакалейной лавке у Альдо. Работал спокойно и методично, с
минуты на минуту ожидая прихода
Мардж, но она появилась только в пятом часу.
- Ты еще не уехал? - спросила она, войдя в комнату Дикки.
- Нет. Я сегодня получил письмо от Дикки. Он решил переселиться в Рим. -
Том разогнул спину и легкой улыбкой
дал понять, что это и для него было полной неожиданностью. - Просил меня
привезти все его вещи, сколько смогу
дотащить.
- Переселиться в Рим? На какой срок?
- Не знаю. Уж во всяком случае, до весны. - Том снова стал упаковывать
холсты.
- Он не приедет всю зиму? - Это был чуть ли не вопль отчаяния.
- Нет, не приедет. Пишет, что, может быть, даже продаст дом. Пишет, что
еще не решил.
- Вот те на! Что же такое случилось?
Том пожал плечами:
- Ясно одно: собирается провести зиму в Риме. Пишет, что сообщит и тебе.
Я думал, ты тоже сегодня получила
письмо.
- Нет, не получила.
Оба помолчали. Том продолжал паковать холсты. Только сейчас он вспомнил,
что и не начинал собирать свои
собственные вещи. Он даже не заходил в свою комнату.
- Но в Кортино-то он все-таки поедет? - спросила Мардж.
- Нет, не поедет. Упомянул, что напишет Фредди и откажется. А ты чтобы
ехала без него. - Том наблюдал за ней. -
Да, чуть не забыл: Дикки пишет, чтобы ты взяла себе холодильник. Найми когонибудь
его перетащить.
Мардж совсем не обрадовалась подарку, лицо ее оставалось таким же
потерянным. Том знал: она сейчас ломает
голову над тем, будет ли он, Том, жить в Риме вместе с Дикки, и, судя по его
веселому настроению, очевидно, считает, что
будет. Том прямо-таки видел, как вопрос вертится у нее на копчике языка. Он
видел Мардж насквозь, как ребенка. Наконец
она спросила:
- Ты будешь жить вместе с ним в Риме?
- Может быть, поживу какое-то время. Помогу ему обустроиться. В этом
месяце хочу съездить в Париж, а где-то в
середине декабря вернусь в Штаты.
Вид у Мардж был удрученный. Наверное, она представила ожидающие ее педели
одиночества, даже если Дикки
будет ненадолго приезжать к ней в гости в Монджибелло. Некому слова сказать
воскресным утром, одинокий ужин в
четырех стенах...
- А где он собирается встречать Рождество? Здесь или в Риме, как ты
думаешь?
Том ответил с оттенком раздражения:
- Вряд ли здесь. По-моему, он хочет, чтобы его оставили в покое.
После этого удара она обиженно умолкла. То ли еще будет, когда она
получит письмо, которое Том собирается
написать ей из Рима! Доброе, ласковое письмо. Ведь Дикки был с ней добр и
ласков. Но сомнений в том, что Дикки больше
никогда не захочет ее видеть, после него не останется.
Через несколько минут Мардж встала и попрощалась, вид у нее был
отсутствующий. Возможно, сегодня же
попытается связаться с Дикки по телефону. Или даже поедет в Рим. Ну и что? Разве
не мог Дикки переехать в другую
гостиницу? Гостиниц в Риме навалом, она проищет его не один день. А если не
найдет ни по телефону, ни лично, подумает,
что он уехал в Париж или куда-нибудь еще вместе с Томом Рипли.
Том проглядел неаполитанские газеты в поисках заметки о том, что в
окрестностях Сан-Ремо найдена затопленная
лодка. Заголовок должен быть примерно такой: "Barca affondata vicino SanRemo"""Лодка
найдена в окрестностях СанРемо"
(ит.).". И наверное, поднимется большой шум из-за пятен крови, если они
еще остались в лодке. Итальянские
газеты с мелодраматическими штампами любят раздувать такие вещи. "Ужасная
находка. Джорджо ди Стефани, молодой
рыбак из Сан-Ремо, вчера в три часа пополудни обнаружил в двух метрах от берега
маленькую моторную лодочку, внутри
залитую кровью..." Но ничего подобного в газетах Том не нашел. Вчера в газетах
тоже ничего не было. Пройдет не один
месяц, пока эту лодку найдут. А может быть, не найдут никогда. А если и найдут,
откуда узнают, что Дикки Гринлиф и Том
Рипли вместе выехали на этой лодке? Они не назывались хозяину лодочной станции в
Сан-Ремо. Итальянец всего лишь дал
им оранжевый билетик, который Том сунул в карман, а потом нашел и уничтожил.
Том уехал из Монджибелло на такси часов в шесть, а перед этим зашел к
Джордже выпить кофе и попрощался с
ним, Фаусто и многими другими их с Дикки общими знакомыми. Он рассказывал всем
одно и то же: что синьор Гринлиф
проведет зиму в Риме, и что он передает всем привет, и что они еще встретятся.
Том выражал уверенность, что Дикки в
ближайшее время приедет в Монджибелло в гости.
Картины Дикки он к тому времени уже послал в Рим багажом на адрес
Американского агентства вместе с
дорожным сундуком и двумя самыми тяжелыми чемоданами - до востребования на имя
Дикки Гринлифа. Свои
собственные два и третий чемодан Дикки взял с собой в такси. Он успел поговорить
с синьором Пуччи в "Мирамаре":
синьор Гринлиф, возможно, захочет продать свой дом с меблировкой, так не возьмет
ли синьор Пуччи это на себя? Синьор
Пуччи охотно взялся. Том поговорил также с Пьетро, сторожем на причале, и
попросил присмотреть покупателя на
"Летучую мышь", потому что синьор Гринлиф скорее всего захочет сбыть с рук яхту
этой зимой. Синьор Гринлиф отдаст ее
за пятьсот тысяч лир, меньше восьмисот долларов, а по такой цепе продать
двухместную яхту, по мнению Пьетро, можно
будет за две-три недели.
В поезде на Рим Том сочинял письмо к Мардж, и занимался этим так усердно,
что запомнил текст наизусть, а
потому, придя в свой номер в гостинице "Хеслер", сел за машинку Дикки, которую
привез в одном из чемоданов, и написал
письмо прямо набело.
"Рим 28 ноября 19...
Дорогая Мардж!
Я решил снять квартиру в Риме и пожить здесь до конца зимы. Просто чтобы
переменить обстановку и на время
удрать из нашего доброго старого Монджи. Я испытываю жгучую потребность побыть
наедине с самим собой. Извини,
что я уехал так внезапно и даже не попрощался. Но ведь на самом деле я не так уж
далеко и время от времени мы будем
видеться. Но сейчас мне ужасно не хочется ехать паковать мое барахло, и я
переложил это бремя на Тома.
Что касается нас с тобой, то не будет вреда, а, возможно, будет большая
польза, если мы на какое-то время
расстанемся. У меня ужасное ощущение, что тебе скучно со мной, хотя мне совсем
не скучно с тобой, и, пожалуйста, не
считай мой отъезд бегством. Наоборот, Рим приблизит меня к реальной жизни.
Монджи меня к ней определенно не
приближает. Причиной моей неудовлетворенности частично была ты. Разумеется, мой
отъезд ничего не решит, но он
поможет мне разобраться в моих чувствах к тебе. Поэтому я считаю, что лучше мне
какое-то время не видеть тебя, и
надеюсь, ты меня поймешь. Если же не поймешь - ну что ж, на нет и суда нет, на
этот риск мне приходится идти. Том
умирает от желания посмотреть Париж, и, возможно, я на пару недель поеду с ним.
Если только не засяду сразу же за
работу. Я познакомился с художником по фамилии Ди Массимо, его работы мне очень
нравятся, он славный старик,
довольно-таки бедный, так что, по-видимому, будет рад взять меня в ученики за
небольшую плату. Я собираюсь писать
картины вместе с ним в его мастерской.
Рим - чудесный город, фонтаны на ночь не выключаются, и всю ночь на
улицах полно народу, в
противоположность нашему славному Монджибелло. Насчет Тома ты ошибаешься. Он
собирается скоро вернуться в
Штаты, а когда именно - это его дело, он ведь в общем-то неплохой парень, и я
ничего против него не имею.
Пока я еще и сам не знаю, где буду жить. Пиши мне на адрес Американского
агентства в Риме. Когда найду
квартиру, сообщу тебе. А пока пусть горят огни в доме, работает холодильник и
твоя машинка тоже. Прости меня, если
я испорчу тебе Рождество, но я думаю, что так скоро нам не следует встречаться,
хочешь обижайся, хочешь нет.
Любящий тебя Дикки".
В гостиницу Том вошел в кепке и, не снимая ее, дал портье паспорт Дикки
вместо своего, хотя, как он заметил, в
гостиницах никогда не смотрят на фотокарточку, а только переписывают помер с
верхней корочки. Он расписался в
регистрационном журнале размашистой, пожалуй, чересчур затейливой росписью
Дикки, с завитушками вокруг крупных
заглавных букв "Р" и "Г". Когда он выходил, чтобы опустить письмо в почтовый
ящик, зашел в аптеку в нескольких
кварталах от гостиницы и купил кое-какую косметику, которая, как он предполагал,
могла ему понадобиться. Он поболтал с
продавщицей-итальянкой, сказал, что покупает макияж для жены, которая потеряла
свою косметичку, а сама нездорова и не
может выйти из гостиницы: обычное расстройство желудка.
Целый вечер он упражнялся в подделке подписи Дикки. Ежемесячный денежный
перевод для него должен был
прийти из Америки менее чем через десять дней.
На следующий день он переселился в "Европу", гостиницу с умеренными
ценами на Виа Венето, поскольку
"Хеслер", по его мнению, слишком бросался в глаза. Обычные завсегдатаи таких
гостиниц - заезжие киношники, и,
возможно, именно здесь остановится Фредди Майлз или еще кто-нибудь из знакомых
Дикки, если надумает приехать в
Рим.
В своем номере Том вел воображаемые беседы с Мардж, Фаусто и Фредди.
Наиболее вероятным был приезд
Мардж. Если он придумывал разговор по телефону, он говорил от имени Дикки, а
если встречу лицом к лицу - от своего
собственного. Допустим, она неожиданно возникнет в Риме, отыщет его гостиницу и
будет настаивать на том, чтобы
подняться к нему в помер. В этом случае Тому придется срочно снять и спрятать
кольца Дикки и переодеться. "Понятия не
имею, - говорил он ей своим собственным голосом. - Ты же его знаешь - вечно ему
хочется от всего удрать. Он предложил
мне несколько дней пожить в его номере - в моем плохо топят... Да ты не
волнуйся, через пару дней он вернется или
пришлет открытку, сообщит, что у него все благополучно. Он поехал с Ди Массимо в
какой-то маленький городок
посмотреть картины в церкви". - "А ты не знаешь, куда он поехал, на север или на
юг?" - "Честное слово, не знаю. Скорее на
юг. Но что это нам даст?" - "Такое уж мое везенье, приехала в Рим - и не
застала. Почему он хотя бы не сказал, куда едет?" -
"Я тебя понимаю. Я его спрашивал. И поискал в номере карту или еще что-нибудь,
что бы навело меня на след. Но не
нашел. Я знаю только, что он позвонил мне три дня назад и предложил пожить в его
номере".
Поупражняться в обратном перевоплощении в самого себя отнюдь не мешало,
ведь когда-нибудь ему, возможно,
понадобится перевоплотиться за какую-нибудь секунду, а между тем он уже успел
почти забыть голос и интонацию Тома
Рипли. Он мысленно беседовал с Мардж до тех пор, пока собственный голос не
зазвучал в его ушах в точности так же, как
он ему запомнился с прежнего времени.
Но чаще всего он выступал в воображении от лица Дикки, негромко ведя
беседу с Фредди, и с Мардж, и с матерью
по междугороднему телефону, и с Фаусто, и с незнакомым человеком на званом
ужине. Он упражнялся, включив
транзистор Дикки, чтобы кто-нибудь из гостиничной обслуги, проходившей по
коридору мимо двери и случайно знающей,
что синьор Гринлиф у себя в номере один, не принял его за чудака. Иногда, если
по радио передавали песню, которая
нравилась Тому, он умолкал и танцевал в одиночестве, по так, как танцевал бы
Дикки с девушкой - однажды он видел, как
Дикки танцует с Мардж в ресторане Джордже и в другой раз - в Неаполе, в
"Апельсиновом саду". Дикки делал размашистые
шаги, но двигался скованно. Не скажешь, что хорошо танцует. Том наслаждался
каждой минутой своей жизни, был ли он
один в номере или ходил по улицам Рима, осматривая достопримечательности и
одновременно подыскивая квартиру. Пока
он остается Дикки Гринлифом, думал Том, ему не грозит ни одиночество, ни скука.
В Американском агентстве, куда он зашел за почтой, к нему обращались
"синьор Гринлиф". В первом письме,
полученном от Мардж, говорилось:
"Дикки!
Признаюсь, ну и удивил же ты меня! Интересно, что это на тебя вдруг нашло
в Риме, или в Сан-Ремо, или где там
это с тобой случилось? Том говорил загадками, своими словами он сказал только,
что собирается жить вместе с тобой. В его
возвращение в Америку я поверю лишь тогда, когда увижу своими глазами, что он
сел на теплоход. Пусть я вмешиваюсь не
в свое дело, но я должна еще раз сказать тебе: ох не нравится мне этот парень! С
моей точки зрения, да и любой другой
скажет то же самое, он просто использует тебя на всю катушку. Если ты хочешь
каких-то перемен к лучшему в своей
жизни, ради бога, отделайся от него! Ну ладно, согласна, может быть, он и не
голубой, он просто ничтожество, что еще
хуже. Он недостаточно нормален, чтобы иметь сексуальную жизнь хоть в какомнибудь
варианте, если ты понимаешь, что я
имею в виду. Однако же меня интересуешь ты, а не Том. Да, конечно, я могу
перебиться несколько недель без тебя, даже
обойтись без тебя на Рождество, хотя о таком Рождестве и думать не хочется.
Лучше бы вообще не думать о тебе, а там - как
ты мне написал - посмотрим, прорежутся у тебя какие-нибудь чувства или нет. Но
невозможно не думать о тебе здесь, в
городке, где над каждой пядью земли витает твой призрак, по крайней мере для
меня, а в этом доме всюду, куда я ни кину
взгляд, все напоминает о тебе - живая изгородь, которую мы вместе сажали, забор,
который мы вместе начали чинить, да
так и не закончили, книги, которые я брала у тебя почитать, да так и не отдала.
И твой стул у стола, это хуже всего.
Продолжаю лезть не в свое дело. Я не утверждаю, что Том причинит тебе
реальное зло, но он исподволь оказывает
на тебя дурное влияние. Знаешь ли ты, что, когда ты с ним, у тебя такой вид,
будто ты этого тайно стыдишься? Ты никогда
не пытался разобраться, почему это происходит? В последние недели ты как будто
начал все это понимать, но теперь ты
снова с ним, и, честно тебе скажу, дружище, это совершенно необъяснимо. Если
тебе и правда все равно, когда он уедет,
умоляю тебя, вели ему укладывать чемоданы! Он никогда не поможет ни тебе, ни
кому другому привести в порядок свои
дела, каковы бы они ни были. На самом деле весьма и весьма в его интересах
запутывать твои дела и водить за нос и тебя и
твоего отца.
Спасибо тебе огромное за одеколон. Я приберегу его - или, во всяком
случае, большую часть - до нашей встречи.
Холодильник я к себе еще не перенесла. Само собой, я отдам тебе его обратно в
любую минуту, когда захочешь.
Возможно, что Том говорил тебе, что Спринтер оправдал свое имя и убежал.
Иногда мне хочется поймать чеккона
и удерживать его при себе, привязав за шею веревкой. Мне надо заняться стеной
моего дома, пока ее не полностью разъело
милдью и она не обрушилась на меня. Буду очень рада, если ты приедешь, да ты и
сам это знаешь.
Обязательно пиши.
Любящая тебя Мардж".
"Рим 12 декабря 19...
Дорогие мама и папа!
Я сейчас в Риме, ищу квартиру, но пока не нашел именно такую, какая мне
нужна. Квартиры либо слишком
большие, либо слишком маленькие, а если снять слишком большую, то все равно
зимой придется запереть все комнаты,
кроме одной, чтобы протопить ее как следует. Я стараюсь найти среднего размера и
по умеренной цене, чтобы иметь
возможность отапливать ее всю, не тратя на это целое состояние.
Простите, что так неаккуратно писал вам в последнее время. Надеюсь, что
теперь, когда жизнь у меня будет
поспокойнее, я исправлюсь. Я вдруг ощутил потребность переменить обстановку, как
вы оба уже давно советовали мне, и
переселился сюда со всеми пожитками, собираюсь даже продать дом и яхту. Я
познакомился с удивительным художником
по имени Ди Массимо, он согласился давать мне уроки живописи у себя в
мастерской. Буду работать как проклятый
несколько месяцев и посмотрю, что получится. Это будет мой испытательный срок. Я
понимаю, что тебя, папа, это не
интересует, но, поскольку ты постоянно спрашиваешь, как я провожу время, вот я и
отвечаю на твой вопрос. До лета буду
вести размеренную жизнь и прилежно трудиться.
Кстати, о трудах, пришли мне, пожалуйста, последние рекламные проспекты
фирмы "Бёрке и Гринлиф". Я хочу
знать, как проводишь время ты, а этих проспектов я не видел уже очень давно.
Мама, прошу тебя, не ломай голову, что подарить мне на Рождество. Мне
решительно ничего не нужно и не
хочется. Как ты себя чувствуешь? В силах ли выходить в свет? Я имею в виду театр
и тому подобное. Как дядя Эдвард?
Передавай ему мой сердечный привет и держи меня в курсе.
Любящий тебя Дикки".
Том прочитал письмо еще раз, нашел, что там слишком много запятых, не
поленился перепечатать и подписал.
Однажды ему попалось на глаза недописанное письмо Дикки к родителям, вставленное
в машинку. Таким образом ему в
общем было известно, в каком стиле выдержаны эти письма. Знал он и то, что Дикки
не тратит на них больше десяти минут.
Если это письмо и отличается от прежних, то лишь более личным характером,
большей эмоциональностью. Прочитав
письмо второй раз, он остался им доволен. Дядя Эдвард - это брат миссис Гринлиф.
Он болен раком и лежит в больнице в
Иллинойсе. Том узнал это из последнего письма миссис Гринлиф к сыну.
Через несколько дней он вылетел в Париж. Перед этим позвонил в "Англию" и
узнал, что на имя Ричарда
Гринлифа не было ни писем, ни телефонограмм. Самолет приземлился в аэропорту
Орли в тот же день. Паспортный
контроль проштемпелевал его паспорт не глядя, так что не надо было высветлять
волосы перекисью и при помощи
специальной жидкости укладывать их волнами и тем более не надо было ради
контролера хмуриться и придавать лицу
напряженное выражение, как у Дикки на фотокарточке. Том снял номер в гостинице
на набережной Вольтера: американцы,
с которыми он завязал случайное знакомство в римском кафе, рекомендовали ее как
удобно расположенную и не
облюбованную соотечественниками. Потом он вышел прогуляться в сырой туманный
декабрьский вечер. Он высоко держал
голову и улыбался. Ему очень правилась атмосфера этого города, атмосфера, о
которой он так много слышал, путаница
улиц, серые фасады домов с мансардами, громкие гудки автомобилей и всюду
писсуары и яркие афишные тумбы. Он решил
сначала не спеша вобрать в себя атмосферу города, возможно потратив на это
несколько дней, и лишь потом пойти в Лувр,
взобраться на Эйфелеву башню и тому подобное. Он купил "Фигаро", уселся за
столиком в кафе "Флора" и заказал коньяк,
поскольку Дикки однажды сказал, что, бывая во Франции, он всегда пьет коньяк.
Том объяснялся по-французски с грехом
пополам, по он знал, что и у Дикки с французским не лучше. Внимание Тома
привлекли люди, которые пялились на него
сквозь остекленный фасад кафе, но никто не вошел и не заговорил с ним. Он
приготовился к тому, что в любую минуту ктолибо
поднимется из-за своего столика, подойдет к нему, Тому, и скажет: "Дикки
Грин-лиф, ты ли это?"
Хотя Том очень мало изменил свою внешность с помощью искусственных
средств, само выражение его лица было
теперь такое же, как у Дикки. Так равнодушно улыбаться посторонним было чуть ли
не опасно, с этой улыбкой уместно
было встречать старого друга или любимого человека. Лучшая и самая характерная
улыбка Дикки, когда он был в хорошем
настроении. Том и был в хорошем па-строении. Он наконец-то попал в Париж. Как
чудесно сидеть в прославленном кафе и
знать, что и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра ты будешь Дикки
Гринлифом! Запонки, белые шелковые рубашки,
даже старые вещи - поношенный коричневый ремень с медной пряжкой, старые
коричневые ботинки из тех, которым, как
утверждала реклама в "Панче", сносу нет, старый горчичного цвета зимний свитер с
обвисшими карманами - эти вещи были
его, и он любил их все. И черную авторучку с маленькими золотыми буквами "Р" и
"Г". И бумажник, потрепанный
бумажник крокодиловой кожи от Гуччи. А денег, чтобы положить в этот бумажник, у
него было навалом.
На следующий день Том был приглашен к одной паре - она француженка, он
американец. Том завязал с ними
разговор в большом кафе на бульваре Сен-Жермен. На приеме оказалось тридцатьсорок
человек, в большинстве люди
средних лет с бесстрастными лицами, а квартира была огромная, холодная,
казенного вида. Похоже, в Европе недостаточное
отопление зимой было таким же признаком особого шика, как мартини безо льда
летом. В Риме Том переехал в гостиницу
подороже, надеясь, что там лучше топят, но в более дорогой гостинице оказалось
еще холоднее. Дом на авеню Клебер, куда
его сейчас пригласили, очевидно, и был шикарным на свой угрюмый старомодный лад.
Дворецкий и горничная, громадный
стол, блюда с запеченными паштетами, нарезанной ломтиками индейкой и маленькими
пирожными, море разливанное
шампанского, но обивка на диване и длинные портьеры на окнах были потертые и,
расползались от старости, а в холле возле
лифта Том заметил мышиные норы. По меньшей мере полдюжины гостей, которым его
представили, были графы и
графини. Тому рассказали, что девушка и парень, пригласившие его, собираются
пожениться, а родители не в восторге.
Атмосфера была натянутой, и Том приложил все силы, чтобы сказать приятное
каждому, даже сурового вида французам,
которым он вряд ли мог сказать больше, чем "C'est tres agreable, n'est-ce
pas?""Очень мило, не правда ли? (фр.)" Он старался
как мог и, во всяком случае, снискал улыбку французской девушки, пригласившей
его. Том считал, что ему очень повезло.
Много ли найдется американцев, никого не знающих в Париже, которым удалось бы
всего через неделю после приезда
получить приглашение во французский дом? Французы, как он слышал, не любили
принимать у себя посторонних. Никто
из присутствующих американцев не среагировал на его фамилию. Том чувствовал себя
совершенно уверенно. Так уверенно
он, насколько помнил, еще никогда не чувствовал себя в гостях. Вел себя именно
так, как ему всегда хотелось вести себя на
приемах. Его жизнь начиналась с чистой страницы, именно так, как он мечтал на
теплоходе из Америки в Европу. Теперь
его прошлое и сотканный из этого прошлого он сам, Том Рипли, перестали
существовать. Он возродился как совершенно
другой человек. Еще одна француженка и двое американцев пригласили его к себе,
но Том отказался, дав всем одинаковый
ответ: "Спасибо, по завтра я уезжаю из Парижа".
Нельзя слишком тесно сходиться с этими людьми. Кто-нибудь знаком еще с
кем-нибудь, кто хорошо знает Дикки,
и это лицо окажется в числе гостей на следующем приеме.
В четверть двенадцатого он распрощался с французской девушкой и ее
родителями. Им, похоже, не хотелось его
отпускать, но он сказал, что желает в полночь быть в Нотр-Дам. В тот день был
сочельник.
Мать французской девушки переспросила его фамилию.
- Месье Грэнлаф, - повторила дочь. - Деки Грэнлаф. Правильно?
- Правильно, - улыбнулся Том.
Спустившись в вестибюль, он вдруг вспомнил о вечеринке, которую Фредди
Майлз намечал в Кортино. Второго
декабря. Почти месяц назад! Он ведь собирался заранее написать Фредди.
Интересно, поехала ли Мардж? Фредди очень
удивится, что Дикки не сообщил, что не приедет. Хорошо бы хоть Мардж, по крайней
мере, ему сказала. Надо срочно
написать Фредди. В записной книжке Дикки был его флорентийский адрес. Это,
конечно, промах, но большой беды нет.
Просто надо иметь в виду, чтобы впредь такое не повторилось.
Том вышел во тьму и направился к ярко освещенной белой Триумфальной арке.
Странное чувство испытал он на
этом приеме: отчуждения и одновременно активного соучастия. Это чувство
вернулось к нему, когда он стоял в задних
рядах толпы на площади перед собором Парижской Богоматери. Народу было так
много, что ему вряд ли удалось бы пройти
внутрь, но репродукторы доносили музыку до краев площади. Французские
рождественские гимны, неизвестные Тому.
"Тихая ночь". Торжественный гимн, а за ним веселый, журчащий. Мужской хор.
Французы вокруг обнажили головы. Том
тоже обнажил свою. Высокий стройный молодой человек с постным лицом, готовый,
однако, улыбнуться каждому, кто к
нему обратится. Так же, как на теплоходе, даже больше, он был исполнен благих
намерений, ощущал себя джентльменом,
никогда и ничем не запятнавшим свою репутацию. Он превратился в Дикки,
добродушного наивного Дикки, улыбающегося
каждому и готового одарить первого встречного тысячей франков. Когда Том уходил
с соборной площади, старик нищий
попросил у него милостыню, и Том дал ему хрустящую синюю тысячефранковую купюру.
Старик расплылся в улыбке и
поднес палец к шляпе.
Том немного проголодался, но собирался лечь спать на голодный желудок,
проведя перед этим часок с итальянским
разговорником. Он вспомнил: он ведь решил набрать два килограмма, чтобы на нем
лучше сидела одежда Дикки, да и лицо
у Дикки было покруглее. Том зашел в бар, заказал бутерброд с ветчиной на длинном
твердом хлебце и стакан горячего
молока, поскольку горячее молоко пил его сосед за стойкой. Молоко было почти
безвкусным, отдавало непорочностью и
чистотой. Том подумал, что, вероятно, такова на вкус церковная облатка.
Из Парижа в Италию он вернулся более длинным путем, заночевал в Лионе, а
затем и в Арле, чтобы посмотреть
места, изображенные на картинах Ван Гога. Ему удалось сохранить веселое и
спокойное расположение духа, хотя погода
стояла ужасная. В Арле, несмотря на то что дождь, подгоняемый свирепым
мистралем, вымочил его до нитки, он
постарался отыскать те точки, где стоял Ван Гог, когда писал тот или иной
пейзаж. В Париже купил великолепный альбом
репродукций Ван Гога, но не мог взять его на улицу в такой дождь, и пришлось
десять раз сходить в гостиницу и обратно,
чтобы убедиться, что он правильно выбрал точку. Он осмотрел Марсель, нашел его
скучным, если не считать главной улицы
Канебьер, и отправился поездом на восток, сделав остановки на один день в СеиТропезе,
Каине, Ницце, Монте-Карло. Обо
всех этих городах он много слышал, и они оказались именно такими, какими он их
себе представлял, хотя сейчас, в декабре,
над ними висели серые зимние тучи и не было веселой толпы на улицах, даже под
Новый год в Ментоле. В своем
воображении Том населял все эти места людьми; мужчины и женщины в вечерних
туалетах спускались по широкой
лестнице казино в Монте-Карло, курортники в ярких купальных костюмах, легкие и
праздничные, как акварели Дюфи,
гуляли под пальмами на Английском бульваре в Ницце. Американцы, англичане,
немцы, шведы, итальянцы... Любовные
приключения, разочарования, ссоры, примирения, убийства. Лазурный берег волновал
Тома, как не волновало ни одно
место в мире, где он побывал. И ведь он был такой крохотный, этот изгиб
Средиземноморского побережья с нанизанными
на него, точно бусы, чудесными названиями - Тулой, Фрежюс, Сен-Рафаэль, Канн,
Ницца, Ментона и, наконец, Сан-Ремо.
В Риме, куда он вернулся четвертого января, его ждали два письма от
Мардж. Она еще не закончила черновой
вариант книги, но послала три четверти рукописи и все фотографии американскому
издателю, с которым связалась
прошлым летом, и он ответил, что идея его заинтересовала. Мардж писала:
"Когда я увижу тебя? Мне очень жаль упускать лето в Европе после того,
как я вытерпела еще одну ужасную зиму,
но все же я думаю поехать домой в начале марта. Да, наконец ко мне пришла тоска
по родине, неодолимая, настоящая.
Милый, как было бы хорошо, если бы мы поехали домой вместе, на одном теплоходе.
Это возможно? Боюсь, что нет. Ты не
собираешься наведаться в Штаты хоть ненадолго зимой?
Я хочу послать все мое барахло (восемь мест багажа, два сундука, три
коробки с книгами и всякой всячиной!)
малой скоростью по воде из Неаполя, а самой поехать через Рим, и, если у тебя
будет настроение, мы бы по крайней мере
еще раз съездили в Форте-деи-Марми и Виареджо и другие места, которые мы любим,
- на прощанье. У меня не то
настроение, чтобы обращать внимание на погоду, которая, конечно, будет
мерзейшая. Я не решилась бы. просить тебя
проводить меня до теплохода в Марсель, но если я поеду из Генуи? А, как ты
думаешь?"
Второе письмо было более сдержанным. Том знал почему: за месяц он не
послал ей даже открытки. Мардж писала:
"Я передумала насчет Ривьеры. Возможно, это сырая погода высосала из меня
всю энергию, а может быть, моя
книга. Так или иначе, я уезжаю раньше, чем думала, 28 февраля на теплоходе
"Конституция". Представляешь, стоит мне
ступить на борт, и я в Америке. Американская кухня, кругом американцы,
расплачиваются долларами в баре... Милый, мне
очень жаль, что я тебя не увижу. Как я могу заключить из твоего молчания, ты.
все еще не хочешь видеть меня, ну так и не
бери в голову. Считай, что сбыл меня с рук.
Разумеется, я надеюсь, что мы еще увидимся, в Штатах или где-нибудь еще.
Если тебе придет в голову совершить
прогулку в Монджибелло до 28-го, ты отлично знаешь, что тебе будут здесь рады.
Твоя, как всегда, Мардж.
P.S. Я даже не знаю, по-прежнему ли ты находишься в Риме".
Мысленным взором Том видел, как она пишет это письмо и плачет. У него
возник порыв написать ей письмо,
сообщив, что он только что вернулся из Греции, и, дескать, получила ли она две
его открытки? Но безопаснее было, чтобы
она уехала в Америку, не зная точно, где он находится. Том не стал ей писать.
Его тревожила, хотя тоже не слишком, возможность того, что Мардж приедет
в Рим повидаться с ним раньше, чем
он подберет себе квартиру. Она может его найти, прочесав все гостиницы, в
квартире же не найдет никогда. Состоятельные
американцы обычно не сообщали о своем приезде в полицию, хотя подразумевалось,
что всякая перемена адреса
фиксируется там. Том однажды разговаривал с американцем, постоянно проживающим в
Риме. Тот снимал квартиру и
говорил, что сам никогда не беспокоился по поводу полиции и она никогда не
беспокоила его. На случай, если Мардж
внезапно нагрянет в Рим, у Тома висела наготове в шкафу его собственная одежда.
Он ничего не изменил в своей
внешности, кроме цвета волос, а это было легко объяснить: мол, выгорели на
солнце. Ну и пусть Мардж отыщет его, ничего
страшного. Первое время Том забавлялся карандашом для бровей - у Дикки брови
были длинные и чуть приподняты к
рискам. И еще накладывал немного грима на кончик носа, чтобы сделать его длиннее
и острее. Но и то и другое было легко
заметить, и он от этого отказался. В перевоплощении главное - проникнуться
настроением и характером человека, роль
которого играешь, да еще усвоить соответствующую мимику. Остальное приложится.
Десятого января Том написал Мардж, что три недели был в Париже один, а
теперь вернулся в Рим, что Том уехал
из Рима месяц назад, сказав, что поедет в Париж, а оттуда в Америку, но в Париже
они не встретились. Что он еще не снял
квартиры в Риме, по ищет ее и, как только найдет, сообщит адрес. Он рассыпался в
благодарности за посылку с
рождественскими подарками:
Мардж прислала ему тот самый свитер с полосками в виде буквы V, который
она еще с октября вязала, то и дело
примеряя на Дикки, альбом живописи раннего Возрождения и бритвенный набор в
кожаном футляре с инициалами "Г. Р.
Г." на крышке. Посылка пришла только шестого января, из-за нее-то он и взялся за
перо. А то еще Мардж подумает, что он
не получил ее, чего доброго, испугается, не случилось ли с ним беды, и кинется
его разыскивать. Он спрашивал, получила
ли она его посылку. Он отправил ее из Парижа и выражал опасения, что она придет
с опозданием. Он приносил извинения
и писал:
"Я снова занимаюсь с Ди Массимо, и, на мой взгляд, получается у меня
недурно. Я тоже соскучился по тебе, но,
если ты пока в силах выносить мой эксперимент, я бы предпочел не видеться с
тобой еще несколько недель (разве что ты
действительно надумаешь вдруг уехать домой в феврале, в чем я до сих пор
сомневаюсь), а ты в это время не пытайся со
мной встретиться. Привет Джордже с женой, и Фаусто, если он еще не уехал, и
Пьетро с пристани..."
Письмо было выдержано в том рассеянном и немного меланхолическом духе, в
каком Дикки всегда писал письма.
Его нельзя было назвать ни теплым, ни холодным, и оно ничего не говорило по
существу.
На самом деле Том уже снял на год квартиру в большом многоквартирном доме
на Виа Империале неподалеку от
Порта-Пинчана, хотя и не предполагал подолгу жить в Риме, особенно зимой. Ему
просто хотелось иметь дом, прочный
тыл, которого у него не было уже много лет. К тому же жить в Риме было
престижно. Рим был частью его новой жизни.
Ему будет приятно сказать где-нибудь на Мальорке, или в Афинах, или в Каире:
"Да, я живу в Риме. У меня там квартира".
Именно так принято говорить в кругу богатых американцев, разъезжающих по свету.
Иметь квартиру где-нибудь в Европе
было для них так же естественно, как иметь гараж у себя на родине. Тому хотелось
также, чтобы его квартира и выглядела
изысканно, если даже он не станет приглашать гостей. Сначала он предпочел не
иметь телефона, даже если номер не будет
включен в телефонную книгу. Но потом установил его, посчитав скорее мерой
предосторожности, чем источником
опасности. В квартире была большая столовая, спальня, нечто вроде маленькой
гостиной, кухня и ванная. Обстановка,
пожалуй, чересчур роскошная, но это подходило к респектабельному району и к
респектабельной жизни, которую он
собирался вести. Квартирная плата составляла сто семьдесят пять долларов в месяц
зимой, включая отопление, и сто
двадцать пять летом.
Мардж ответила восторженным письмом, где сообщала, что только что
получила из Парижа эту красивую
шелковую блузку, которая была для нее совершеннейшим сюрпризом и словно на нее
сшита. Она писала, что на
рождественском ужине в гостях у нее были Фаусто и супруги Чекки, и индейка была
божественной, с орехами и подливкой
из гусиных потрохов. И был рождественский пирог и много других яств. Было все,
кроме него, Дикки. Она спрашивала, что
он поделывает сейчас и о чем думает. И стал ли счастливее? Сообщала, что Фаусто
навестит его по пути в Милан, если он в
ближайшие дни пришлет свой адрес, а можно еще оставить в Американском агентстве
записку для Фаусто, с указанием, где
тот может его найти.
Вероятно, ее хорошее настроение объяснялось тем, что Том, как она
полагала, отбыл через Париж в Соединенные
Штаты. Вместе с письмом Мардж пришло письмо от синьора Пуччи, который сообщал,
что продал в Неаполе три предмета
из меблировки дома за сто пятьдесят тысяч лир и уже нашелся покупатель на яхту,
некий Анастазио Мартино из
Монджибелло, который обещал внести задаток в течение недели. А вот дом вряд ли
удастся продать раньше лета, когда в
городок снова нахлынут американцы. Если вычесть пятнадцать процентов
комиссионных синьора Пуччи, сумма,
вырученная за мебель, составила двести десять долларов, и Том отпраздновал это
событие, заказав в римском ночном клубе
роскошный ужин при свечах, который съел в изысканном одиночестве за столиком на
двоих. Он охотно ужинал или ходил в
театр один. Это давало возможность сосредоточиться на перевоплощении в Дикки
Гринлифа. Он отламывал кусочки хлеба
в точности так, как это делал Дикки, отправлял в рот еду, держа вилку в левой
руке, точно тем же движением, что и Дикки,
благожелательно глазел на соседние столики и на танцующих, погрузившись в такой
глубокий транс, что официанту, дабы
привлечь внимание, приходилось обращаться к нему вторично. Какие-то люди
помахали ему из-за своего столика, и Том
узнал американскую супружескую пару, с которой познакомился на приеме в канун
сочельника в Париже. Он ответил
приветственным жестом. Припомнил даже и фамилию - Саудеры. Больше ни разу за
весь вечер не взглянул в их сторону,
но они уходили раньше его и остановились возле его столика поболтать.
- В полном одиночестве? - спросил муж. Он был навеселе.
- Да. Я каждый год назначаю здесь свидание самому себе, - ответил Том. -
Праздную некий юбилей.
Американец кивнул немного тупо. Он тщетно старался придумать и сказать
что-либо умное, тушуясь, как всякий
американский провинциал из маленького городка, перед истым гражданином мира с
его выдержкой и спокойствием,
деньгами и хорошей одеждой, даже если всем этим щеголял перед ним другой
американец.
- Вы ведь говорили, что живете в Риме? - спросила его жена. - Знаете, мы,
кажется, забыли вашу фамилию, но вас
самого мы помним очень хорошо по тому приему в Париже.
- Гринлиф, - ответил Том. - Ричард Гринлиф.
- Ну да, конечно, - вздохнула с облегчением американка. - У вас здесь
квартира?
Она приготовилась запоминать адрес.
- Сейчас я остановился в гостинице, но собираюсь перебраться в квартиру
со дня на день, как только там закончатся
отделочные работы. Я живу в "Элизео". Может быть, позвоните?
- С удовольствием. Мы здесь проездом на Мальорку, но пробудем еще три
дня, а это масса времени.
- Рад был вас повидать, - сказал Том. - Всего доброго.
Оставшись снова один, Том вернулся к своим потаенным мечтаниям. Надо
будет открыть банковский счет на имя
Тома Рипли и время от времени класть на него сотню или чуть побольше. Дикки
Гринлиф состоял вкладчиком двух банков,
в Неаполе и в Нью-Йорке, на обоих счетах было примерно по пять тысяч. Счет на
имя Рипли он откроет на две тысячи
долларов и положит на него сто пятьдесят тысяч лир за мебель из Монджибелло. Как
ни крути, а обеспечить нужно обоих.
Он побывал на Капитолии и вилле Боргезе, вдоль и поперек исходил Форум и
под чужим именем взял шесть
уроков итальянского у старика по соседству, которого нашел по объявлению в окне.
После шестого урока Том решил, что
теперь по знанию итальянского сравнялся с Дикки. Он дословно запомнил несколько
фраз, в разное время произнесенных
Дикки, в которых, как он теперь знал, были ошибки. Дикки не всегда употреблял
сослагательное наклонение там, где в
итальянском его следует употреблять. Том очень старался не научиться правильно
употреблять сослагательное наклонение.
Том купил темно-красного бархата на шторы в гостиной: те, что там висели,
раздражали его. Он попросил синьору
Буффи, жену управляющего домом, порекомендовать портниху, и та предложила, что
сошьет шторы сама. Она запросила
две тысячи лир, немногим больше трех долларов. Том всучил ей пять тысяч. Он
купил несколько мелочей, чтобы украсить
квартиру, хотя никогда никого к себе не приглашал, за исключением
привлекательного, но не слишком умного молодого
человека, американца, с которым познакомился в кафе "Греко": молодой человек
спросил его, как пройти отсюда в
гостиницу "Эксельсиор". Им было по пути, и Том зазвал его к себе выпить. Тому
хотелось покрасоваться перед парнем и
распрощаться навсегда, что он и сделал, угостив его своим лучшим бренди, показав
квартиру и поразглагольствовав о
приятности жизни в Риме. На следующий день молодой человек уезжал в Мюнхен.
Том тщательно избегал американцев, постоянно проживающих в Риме, которые
стали бы приглашать его к себе и
ожидать от него ответного приглашения, по с удовольствием болтал с американцами
и итальянцами в кафе "Греко" и в
студенческих ресторанчиках на Виа Маргутта. Только одному итальянскому художнику
по имени Карлино, с которым
познакомился в студенческой закусочной на Виа Маргутта, он назвал себя, сказал
также, что занимается живописью и берет
уроки у художника по имени Ди Массимо. Если полиция когда-либо будет
расследовать, что делал Дикки в Риме, когда
Дикки, возможно, давно уж исчезнет и превратится в Тома Рипли, этот художник,
без сомнения, скажет, что Дикки
Гринлиф в январе был в Риме и занимался живописью. Карлино никогда не слышал о
Ди Массимо, но Том описал его так
живо, что Карлино, вероятно, не забудет его до конца своих дней.
Том был один, сам по себе, но совсем не чувствовал себя одиноким. Как
тогда, в Париже, ему казалось, что он
играет на сцене, а публика - целый мир, и он должен постоянно быть во всеоружии,
ибо сделать ошибку было бы
катастрофой. Но он точно знал, что не сделает ошибки. Наверное, такое
своеобразное, восхитительное чувство характерно
для блестящего актера, играющего главную роль и убежденного, что никто не может
сыграть ее лучше, чем он. Он был
самим собой и в то же время другим человеком. Он чувствовал себя безупречным и
свободным, несмотря на то что его
рассудок контролировал каждое движение. Теперь он уже не уставал от этого, как в
первое время. Исчезла потребность
расслабиться, оставшись наедине с собой. С той самой минуты, как он вставал с
постели и шел чистить зубы, он был Дикки
Гринлифом и так же, как Дикки, чистил зубы, отставив в сторону локоть, и так же,
как Дикки, вращал ложку внутри яичной
скорлупы, собирая остатки, так же, как Дикки, неизменно вешал обратно первый
галстук, вынутый из шкафа, и выбирал
второй. Том даже написал картину в манере Дикки.
В конце января Том решил, что Фаусто, по-видимому, уже побывал проездом в
Риме, хотя в последних письмах
Мардж об этом не упоминалось. Мардж писала ему через Американское агентство
примерно раз в неделю. Она спрашивала,
не нужны ли ему носки или шарф, потому что, несмотря на работу над книгой,
свободного времени у нее сейчас
предостаточно. Она вставляла в каждое письмо какую-нибудь забавную историю про
общих знакомых в Монджибелло,
чтобы Дикки не подумал, будто она по нему все глаза выплакала, хотя было
совершенно очевидным - так оно и есть. Не
приходилось также сомневаться, что она не собирается отбыть в феврале в Штаты,
не сделав еще одной отчаянной попытки
встретиться с ним лично. Потому-то она и не жалела трудов на длинные письма и
вязание носков и шарфа, которые, как
был уверен Том, не заставят себя ждать, хотя он и не отвечал на ее письма. Эти
письма были ему противны. Прикасаться к
ним и то было неприятно, и, едва проглядев, он рвал их в клочки и бросал в
мусорную корзинку.
Наконец он написал:
"Я пока отказался от мысли снять квартиру в Риме. Ди Массимо едет на
несколько месяцев на Сицилию, и,
возможно, я поеду с ним, а оттуда еще куда-нибудь. Планы мои неопределенны, но
мне как раз и нравится эта свобода, тем
более в том настроении, какое у меня сейчас.
Не посылай мне носков, Мардж. Честное слово, мне ничего не нужно. Желаю
удачи с книгой".
У Тома был билет на Мальорку: поездом до Неаполя, потом теплоходом из
Неаполя в Пальму в ночь с тридцать
первого января на первое февраля. Он купил два новых чемодана в магазине
"Гуччи", лучшем магазине кожаных изделий в
Риме: один - большой, мягкий, из кожи антилопы, другой - изящный, матерчатый,
желтовато-коричневый, с коричневыми
кожаными ремнями. На обоих были инициалы Дикки. Один из своих собственных двух
чемоданов, более потертый, он
выбросил, а оставшийся, набитый его собственными вещами, держал в стенном шкафу
на всякий пожарный случай. Но Том
не предполагал, что такой случай произойдет. Затопленную лодку в Сан-Ремо так и
не нашли. Том каждый день тщательно
просматривал газеты в поисках сообщения о находке.
Однажды утром, когда Том укладывал чемоданы, кто-то позвонил в наружную
дверь. Он подумал, что это какойнибудь
торговый агент или кто-либо ошибся адресом. Рядом с его звонком не было
таблички с фамилией, и он предупредил
управляющего, что не желает этого, ибо не любит незваных гостей. Позвонили
второй раз, но Том по-прежнему не обратил
внимания и продолжал мечтательно паковаться. Он любил паковаться и, отведя на
это полный день или даже два, любовно
укладывал вещи Дикки в чемоданы, то и дело примеряя перед зеркалом красивую
рубашку или куртку. Он стоял перед
зеркалом, застегивая синюю с белым, с рисунком, изображающим моржей, спортивную
рубашку Дикки, которую тот ни
разу не надевал. И в это время в дверь постучали.
У Тома мелькнула мысль, что это Фаусто. Как раз в духе Фаусто было
выследить его в Риме и сделать ему сюрприз.
Впрочем, что за глупости, наверняка просто ошибка. Но пока он шел к двери, у
него вспотели и похолодели ладони. Еще
немного, и он упадет в обморок, а ведь как нелепо будет выглядеть этот обморок,
и мало ли что может случиться, если его
найдут лежащим на полу. Подумав об этом, он заставил себя двумя руками дернуть
дверь, которую, однако же, ему удалось
приоткрыть едва ли на десять сантиметров.
- Привет! - сказали по-английски из полумpaкa прихожей. - Дикки? Это я,
Фреддн!
Том отступил назад, потянул на себя дверь.
- Он... Заходите, пожалуйста. Его сейчас нет. Он придет попозже.
Фредди Майлз вошел и огляделся. Его некрасивое веснушчатое лицо
поворачивалось во все стороны. Как, черт
побери, ему удалось найти квартиру? Том поспешил стащить с пальцев перстни и
сунуть их в карман. Что еще нужно
сделать? Том быстро обвел глазами комнату.
- Вы живете у него? - спросил Фредди, посмотрев тем самым косым
удивленным взглядом, который делал его
похожим на испуганного идиота.
- Да нет. Я зашел ненадолго, - сказал Том, небрежно снимая рубашку с
моржами. Под ней у него была другая
рубашка. - Дикки вышел перекусить. Кажется, он сказал, что пойдет в "Отелло". И
вернется часа в три.
Наверное, кто-нибудь из Буффи впустил Фредди и показал, в какой звонок
звонить, а также сказал, что синьор
Гринлиф дома. Быть может, Фредди представился старым другом Дикки. Теперь надо
ухитриться выпроводить Фредди из
дому, не столкнувшись внизу с синьорой Буффи, которая всегда приветствовала его
певучим: "Buon' giorno"Добрый день
(ит.).", синьор Гринлиф!"
- Я встречался с вами в Монджнбелло, не так ли? - спросил Фредди. - Ведь
вы Том? Я думал, вы приедете в
Кортино.
- Не получилось, к сожалению. А как было в Кортино?
- Чудесно. Что же случилось с Дикки?
- Разве он вам не написал? Он решил провести зиму в Риме. он говорил мне,
что написал вам.
- Ни словечка. Правда, может быть, он написал во Флоренцию. Но я был в
Зальцбурге, и я давал ему адрес. -
Фредди присел на длинный стол, смяв зеленую шелковую скатерть. Он улыбался. -
Мардж сказала, что он переехал в Рим,
но у нее не было адреса, кроме Американского агентства. Мне просто повезло, что
я узнал адрес этой квартиры. Вчера
вечером я случайно встретился в кафе "Греко" с человеком, который, как
оказалось, знает его адрес. Зачем...
- Кто он? - спросил Том. - Американец?
- Нет, итальянский парнишка. Совсем молоденький. - Фредди уставился на
ботинки Тома. - У вас такие же
ботинки, как у нас с Дикки. Им сносу нет, верно? Свои я купил в Лондоне семь лет
назад.
На ногах у Тома были старые коричневые ботинки Дикки.
- Я свои купил в Америке, - сказал Том. - Может быть, хотите выпить или
вы торопитесь поймать Дикки в
"Отелло"? Вы знаете, где это? Ждать его здесь вряд ли стоит, обычно он приходит
после ленча не раньше трех. Я сам тоже
скоро уйду.
Фредди прогулялся по комнате, дошел до двери в спальню и остановился,
увидев чемоданы на кровати.
- Дикки собирается уезжать или, наоборот, только что приехал? - спросил
он, оборачиваясь.
- Он уезжает. Мардж вам не говорила? Он собирается на Сицилию.
- Когда?
- Завтра. Или сегодня ночью. Не знаю точно.
- Скажите, что происходит с Дикки в последнее время? - спросил Фредди,
нахмурив брови. - С чего это вдруг он
удалился от мира?
- Он говорит, что очень много работал этой зимой, - сказал Том первое,
что пришло в голову. - И теперь ему
хочется побыть одному. Но, насколько мне известно, он остался в дружбе со всеми,
в том числе с Мардж.
Фредди снова улыбнулся и расстегнул пальто - свободное пальто из
верблюжьего сукна, сшитое на заказ.
- Со мной он не останется в дружбе, если будет и дальше подводить меня.
Вы уверены, что он в дружбе с Мардж?
Из разговора с ней у меня создалось впечатление, что они поссорились. Я подумал,
возможно, поэтому-то они и не
приехали в Кортино. - Фредди выжидательно глянул на Тома.
- По крайней мере, я об этом ничего не знал. Желая дать понять Фредди,
что собирается уходить, Том подошел к
стенному шкафу за пиджаком, но вовремя сообразил, что серый пиджак, подходящий к
его брюкам, может быть опознан
как собственность Дикки, если Фредди видел этот костюм на своем приятеле. Том
полез в дальний угол за своими
собственными пиджаком и плащом. Плечи плаща вытянулись, как будто он висел на
вешалке много недель. Впрочем, так
оно и было. Повернувшись, Том увидел, что Фредди не отрывает глаз от серебряного
браслета с личным знаком на его
левом запястье. Это был браслет Дикки, который тот ни разу не надевал в
присутствии Тома. Том нашел его в шкатулке с
запонками. Но, судя по тому, как смотрел на браслет Фредди, он-то видел его и
раньше. Том небрежно надел плащ.
Теперь Фредди смотрел на него с выражением легкого недоумения. Том знал,
что подумал Фредди. Он внутренне
сжался, почуяв опасность. "Ты еще не вышел сухим из воды, - сказал он себе. - Ты
еще не вышел из дому".
- Ну что, готовы? - спросил Том.
- Вы все-таки живете здесь, правда?
- Нет! - улыбнулся Том. Глаза на некрасивом веснушчатом лице под яркорыжей
шевелюрой таращились на него.
Если бы только выбраться из дому, не нарвавшись на синьору Буффи! - Пошли, -
сказал он.
- Как я погляжу, Дикки увешал вас своими драгоценностями.
Том не нашелся что ответить. Лучше бы всего шуткой, но шутка не приходила
в голову.
- Он просто дал мне его поносить, - сказал Том самым своим вкрадчивым
голосом. - Дикки надоело носить его, и
он на время предложил его мне.
Том имел в виду браслет, но вспомнил, что у него еще и серебряный зажим
на галстуке с выгравированной буквой
"Т". Его он купил себе сам. Том чувствовал нарастающую враждебность Фредди
Майлза так же отчетливо, как если бы от
его огромного тела исходил жар, который Том ощущал на расстоянии. Фредди,
здоровенный бугай, наверняка ненавидел
гомосексуалистов и мог зверски избить человека, подозреваемого в этом грехе, в
особенности при таких отягчающих
обстоятельствах. Глаза его пугали Тома.
- Да, я готов, пошли, - мрачно сказал Фредди, вставая. Он подошел к двери
и повернулся всем своим массивным
корпусом. - Вы имеете в виду бар "Отелло" неподалеку от "Англии"?
- Да, - сказал Том. - Он должен быть там к часу дня.
Фредди кивнул.
- Рад был вас повидать, - сказал он неприязненно и закрыл за собой дверь.
Том шепотом выругался. Он приоткрыл дверь и прислушался к быстрым шагам
Фредди, спускавшегося по
лестнице. Он хотел убедиться, что Фредди ушел, не поговорив еще раз с кем-либо
из супругов Буффи. Но вот он услышал
голос Фредди, произносящий: "Добрый день, синьора". Том перегнулся через перила.
Тремя этажами ниже увидел кусок
рукава Фредди. Тот по-итальянски разговаривал с синьорой Буффи. Ее голос
доносился яснее.
- Никого, кроме синьора Гринлифа, - говорила она. - Нет, только он
один... Синьор Ри... Нет, синьор. По-моему, он
сегодня вообще не выходил из дому. Но разумеется, я могу ошибаться. - Она
рассмеялась.
Том с такой силой сжал руками перила, точно это была шея Фредди. Но вот
он услышал шаги Фредди, взбегавшего
вверх по ступеням. Том вернулся в квартиру и запер дверь. Конечно, он может
стоять на своем, утверждая, что не живет
здесь, что Дикки пошел в "Отелло" или что он не знает, где Дикки, но теперь
Фредди не успокоится, пока не найдет своего
друга. А может быть, Фредди потащит его вниз и спросит синьору Буффи, кто он
такой.
Фредди постучал в дверь. Потом повернул ручку, пытаясь войти, но дверь
была заперта. Том нашарил тяжелую
стеклянную пепельницу. Она не помещалась в руке целиком, и пришлось держать ее
за один угол. Он подождал ровно две
секунды, чтобы обдумать, нет ли другого выхода и что он будет делать с трупом.
Но он не мог думать. Этот выход был
единственным. Одной рукой он открыл дверь. Другую руку с пепельницей держал за
спиной.
Фредди вошел в комнату.
- Потрудитесь объяснить мне...
Удар закругленным краем пепельницы пришелся посередине лба. Взгляд у
Фредди был изумленный. Потом его
колени подогнулись, и он упал, точно бык, которого ударили молотком между глаз.
Том пинком ноги захлопнул дверь.
Стукнул Фредди краем пепельницы по затылку. Бил по затылку еще и еще, в ужасе от
мысли, что Фредди, возможно,
просто притворяется и сейчас вдруг схватит Тома ручищей за щиколотки и повалит
на пол. От удара по голове показалась
кровь. Выругавшись про себя, Том побежал в ванную, принес полотенце и подложил
Фредди под голову. Взял Фредди за
запястье, пощупал пульс. Пульс был, но совсем слабенький, и, похоже, трепетание
его тут же замерло, будто Том нажатием
пальцев остановил его. Еще секунда - и пульса не стало. Том прислушался к звукам
за дверью. Он представлял себе робко
улыбающуюся синьору Буффи, которая всегда появлялась у него, когда опасалась,
что пришла не вовремя. Но не было
слышно ни звука. Да и туда, наружу, вряд ли донеслись из квартиры какие-нибудь
звуки. И удары пепельницей, и падение
тела были глухими. Том глянул на тушу на полу, и ему вдруг стало противно и
страшно.
Было всего половина первого, стемнеет еще очень не скоро. А вдруг у
Фредди свидание и его ждут? Может быть,
внизу стоит машина? Том обыскал карманы Фредди. Бумажник. Во внутреннем
нагрудном кармане пальто американский
паспорт. Монеты, итальянские и еще какие-то. Футляр с ключами. Два ключа от
машины на кольце, на котором
выгравировано "Фиат". Он поискал в бумажнике водительские права. Вот они со
всеми данными: "Фиат-1400" с откидным
верхом, 1955. Если машина где-нибудь по соседству, он сможет ее найти. Во всех
карманах Том тщательно поискал
гаражный талон, он так и не нашел его. Подошел к окну на улицу и едва не
улыбнулся, так все оказалось просто: черная
открытая машина стояла на другой стороне, почти перед домом. В машине, похоже,
никого не было.
Тома осенило: теперь он знал, что надо делать. Он стал придавать комнате
определенный вид. Вынул из бара
бутылки с джином и вермутом, поразмыслив, еще и перно, потому что запах у него
резче. Поставил бутылки на длинный
стол и в высоком бокале смешал мартини, положив пару кубиков льда. Отпил из него
немного, чтобы оставить отпечатки
пальцев, перелил часть коктейля в другой бокал, поднес к Фредди, прижал к стеклу
его вялые пальцы и поставил бокал
обратно на стол. Посмотрел на рану и убедился, что кровотечение прекратилось или
вот-вот прекратится и кровь не
просочилась сквозь полотенце на пол. Приподнял Фредди, прислонив его к стене, и
влил ему в глотку неразбавленного
джина из бутылки. Это не очень получилось, большая часть пролилась на рубашку,
но вряд ли итальянская полиция и в
самом деле будет проводить тест на алкоголь в крови. Взгляд Тома нечаянно
остановился на лице Фредди, рвотная судорога
свела ему желудок, и он быстро отвернулся. Больше никогда не надо этого делать.
Голова у него закружилась. Казалось, он
близок к обмороку.
"Еще не хватало, чтобы я сейчас грохнулся в обморок", - подумал Том,
отшатнувшись и пробираясь через комнату
к окну. Неодобрительно поглядев на черную машину, глубоко вдохнул свежий воздух.
Нет, он не упадет в обморок! Он
точно знал, что будет сейчас делать. Перно для них обоих. Еще два бокала с их
отпечатками пальцев и остатками перно. И
пепельницы должны быть полны. Фредди курил "Честерфилд". Потом Аппиева дорога.
Одно из этих темных местечек
позади надгробий. Большие отрезки Аппиевой дороги не освещались фонарями.
Бумажника Фредди не найдут. Мотив
убийства - ограбление.
У Тома в запасе было много часов, но он не успокоился, пока полностью не
привел комнату в должный вид:
дюжина сигарет "Честерфилд" и примерно столько же "Лаки страйк" догорели,
пепельницы были полны окурков. Один
бокал с перно разбит, половина осколков так и осталась на кафеле ванной. И он
странным образом как бы раздвоился: столь
тщательно создавая все эти декорации, представлял себе, как он, Том Рипли, будет
еще более неторопливо убирать все это.
Скажем, сегодня вечером между девятью часами, когда, вероятно, будет найдено
тело, и полуночью, когда полиция может
решить, что есть смысл допросить и его. Ведь кто-либо мог знать о намерении
Фредди заглянуть сегодня к Дикки
Гринлифу. И одновременно точно знал, что как миленький уберет все это к восьми
часам, потому что, согласно версии,
которую он собирался рассказать, Фредди ушел от него в семь (как и на самом деле
Фредди покинет его дом в семь часов), а
Дикки Гринлиф был аккуратист и терпеть не мог беспорядка, даже когда был немного
выпивши. Но смысл всего этого
бардака в квартире заключался в том, чтобы подтвердить для него самого версию,
которую он собирался рассказать и в
которую для этого должен был сам поверить.
И в любом случае завтра утром в десять тридцать Том уедет в Неаполь и на
Мальорку, если только полиция по
каким-либо причинам не задержит его. Если завтра утром прочтет в газетах, что
труп найден, а полиция не сделает попытки
выйти на него, есть смысл добровольно явиться и рассказать: Фредди Майлз был у
него и ушел во второй половине дня.
Правда, врач сможет определить, что смерть наступила где-то в полдень.
А сейчас, средь бела дня, никак нельзя вывезти труп. И надо выбраться из
дому так, чтобы ни одна душа не видела,
независимо от того, удастся ли ему с достаточной долей непринужденности
разыграть, будто он тащит вниз по лестнице
приятеля, упившегося до бесчувствия, или нет. Так, чтобы он мог сказать, мол,
Фредди ушел от него часа в четыре или пять.
Пять или шесть часов ждать темноты было очень страшно, на минуту Том
испугался, что не выдержит. Эта туша на
полу! И он ведь вообще не собирался убивать Фредди. Все это было так некстати -
Фредди, его мерзкие грязные
подозрения... Дрожа, Том сидел на краешке стула и хрустел пальцами. Ему хотелось
выйти прогуляться, по он не решался
оставить в квартире труп. Кстати, если бы они с Фредди действительно пили и
разговаривали, " из квартиры доносился бы
шум. Том включил радио и нашел станцию, по которой передавалась танцевальная
музыка. Он может, по крайней мере,
выпить. Это входит в сюжет пьесы. Он приготовил еще два мартини со льдом. Ему
даже и не хотелось, но он выпил.
Спиртное лишь обострило его восприятие. Он смотрел на труп Фредди -
длинное массивное тело, поверх которого
сбилось в неопрятную груду съехавшее пальто, и не мог собраться с силами или с
духом, чтобы его расправить, хотя это
раздражало. Он думал о том, какой печальной, глупой, нелепой и чреватой
опасностями для него была эта смерть и как
жестоко и несправедливо по отношению к Фредди все получилось. Конечно, он
противный тип, ничего другого не скажешь.
Тупой эгоистичный ублюдок, который насмехался над лучшим другом Тома - Дикки,
безусловно, был его лучшим другом -
только потому, что подозревал его в сексуальных отклонениях. Какой же тут секс?
Какие отклонения? Он взглянул на
Фредди и произнес тихо и с горечью:
- Фредди Майлз, ты стал жертвой собственной испорченности.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Он прождал почти до восьми, потому что часов в семь в доме всегда
происходило наибольшее движение народа.
Без десяти восемь прогулялся вниз по лестнице, дабы убедиться, что синьора Буффи
не возится в холле, дверь к ней
закрыта и в машине Фредди действительно никого нет, хотя он уже спускался часов
в пять посмотреть на машину и
удостоверился, что это точно машина Фредди. Бросил на заднее сиденье его пальто.
Вернулся к себе, встал на колени,
закинул руку Фредди себе на шею, стиснул зубы и поднял его. Пошатываясь,
толчками передвинул тяжелую ношу повыше.
Он уже поднимал сегодня Фредди, чтобы проверить, по силам ли ему это, и оказался
в состоянии пройти не больше двух
шагов по комнате, придавленный тяжестью гигантской туши; сейчас Фредди был так
же тяжел, но разница заключалась в
том, что теперь его - никуда не денешься! - обязательно надо было вытащить из
квартиры. По квартире Том тащил Фредди
волоком, так было чуть легче. Потом вытащил труп на лестницу, локтем захлопнул
дверь и начал спускаться. На середине
ближайшего марша остановился, услышав, что кто-то выходит из квартиры на втором
этаже. Том подождал, пока этот
человек не спустился вниз и не вышел из парадной двери, потом медленно пошел
дальше. На голове у Фредди была шляпа
Дикки, которая скрывала слипшиеся от крови волосы. Перед выходом Том целый час
накачивался смесью джина и перно,
приведя себя таким образом в точно рассчитанную стадию опьянения; он еще мог
двигаться свободно и уверенно и при
этом обрел смелость и даже безрассудство, достаточное, чтобы не дрогнув идти на
риск. Уже с самого начала он заведомо
пошел на риск - могло случиться самое худшее, а именно - что он просто-напросто
рухнет под тяжестью Фредди, не донеся
его до машины. Он поклялся, что ни разу не остановится передохнуть. Он и не
остановился. Никто больше не выходил из
квартир, никто не входил в парадную дверь. В долгие часы ожидания Том изощрялся,
воображая всякие неприятные
неожиданности: синьора Буффи или ее супруг выйдут из своей квартиры в то самое
мгновение, когда он спустится до конца
лестницы, или он сам упадет в обморок, и их с Фредди обоих найдут растянувшимися
на лестнице, или он опустит Фредди,
чтобы передохнуть, а потом не сможет снова поднять его. Том воображал все это с
такой силой, мучаясь в своей квартире на
верхнем этаже, что, когда спустился по лестнице до самого низа и ничего такого
не произошло, ему показалось, что он
спустился с помощью какого-то волшебства с удивительной легкостью, несмотря на
тяжелую ношу.
Он выглянул наружу через стекло двойной парадной двери. Улица выглядела
обычно: прохожий шел по тротуару
на противоположной стороне, но ведь всегда кто-нибудь да идет по тротуару с той
или с другой стороны. Он приоткрыл
первую дверь одной рукой, ногой распахнул ее и протащил тело Фредди. В тамбуре
между дверьми переложил Фредди на
другое плечо и на миг преисполнился гордым сознанием своей физической силы. Но
тут же ошеломила боль, с которой
отходила от напряжения освобожденная рука. Эта рука слишком устала даже для
того, чтобы обхватить труп. Том еще
сильнее стиснул зубы и, шатаясь, ударяясь бедром о каменные перила, преодолел
четыре ступеньки крыльца.
Еще один прохожий, приблизившись, замедлил шаг, будто собираясь
остановиться, но Том продолжал путь.
Если кто-нибудь подойдет, Том дыхнет ему в лицо таким перегаром перно,
что всякая причина спрашивать, в чем
дело, отпадет. Черт бы побрал их всех... Черт бы побрал их всех... Черт бы
побрал их всех, повторял про себя Том, неровным
шагом сходя с тротуара. Прохожие, безобидные прохожие. Теперь их было четверо.
Но двое даже не взглянули на него. Он
остановился, пропуская машину. Затем, сделав несколько быстрых шагов, просунул
голову и одно плечо Фредди в открытое
окно "фиата" и, подпирая тело Фредди своим собственным, переводя дух, огляделся
в свете фонаря на другой стороне,
всмотрелся в тени перед своим домом.
Тут младший отпрыск Буффи выбежал из парадного и пустился бежать по
тротуару, не взглянув в сторону Тома.
Потом прохожий пересек улицу в двух шагах от машины, лишь мельком и с легким
удивлением взглянув на согбенную
фигуру Фредди, которая сейчас выглядела почти естественно, как если бы тот
наклонился к кому-то в машине, разговаривая
с ним, вот только совсем естественно она все-таки не выглядела, и Том это знал.
Но к счастью, мы в Европе, подумал он.
Здесь никто никому не помогает, никто не суется не в свое дело. Будь мы в
Америке...
- Могу я вам помочь? - раздался вопрос по-итальянски.
- Нет-нет, спасибо, - ответил Том по-итальянски с пьяной жизнерадостной
улыбкой. И добавил невнятно поанглийски:
- Я знаю, где он живет.
Прохожий кивнул, тоже улыбнулся и пошел своей дорогой. Высокий худой
мужчина в плаще, с непокрытой
головой, усатый. Том надеялся, что он все забудет. Или запомнит только машину.
Том перевалил Фредди в машину, на
сиденье рядом с водительским. Надел коричневые кожаные перчатки, которые заранее
сунул в карман пальто. Вставил ключ
Фредди в замок зажигания. Стартер послушно заработал, и машина тронулась с
места. Спустились с холма к Виа Венето,
миновали Американскую библиотеку, площадь Венеции. Проехали мимо балкона, с
которого Муссолини произносил свои
речи, мимо гигантского памятника Виктору Эммануилу, через Форум, мимо Колизея.
Великолепный осмотр
достопримечательностей Рима, который Фредди, однако же, совсем не оценил. Похоже
было, будто Фредди заснул на своем
сиденье, как, бывает, засыпают люди, которых утомили достопримечательности.
Старая Аппиева дорога протянулась перед Томом, серая и древняя, в мягком
свете редких фонарей. Черные
обломки гробниц возвышались по обе ее стороны, вырисовываясь на фоне еще не
совсем темного неба. И все же тьмы было
больше, чем света. Почти никакого движения, только одна машина ехала навстречу.
Не многие выберут такую тряскую,
плохо освещенную дорогу в январе после наступления темноты. Разве что любовники.
Разминувшись со встречной
машиной, Том стал осматриваться в поисках подходящего места. Хотел положить
Фредди позади красивой гробницы.
Увидел впереди три или четыре дерева у самого края дороги, а за ними,
несомненно, склеп или остаток склепа.
Поравнявшись с деревьями, Том свернул с дороги и выключил фары.
Немного подождал, вглядываясь то в один, то в другой конец прямой
безлюдной дороги.
До той поры Фредди был податлив, как резиновая кукла. Что там болтают
насчет rigor mortis?"Мертвенная
окоченелость (лат.)." Том грубо выволок вялое тело, лицом в грязь, потащил за
деревья и за небольшую развалину
гробницы, зазубренную полукруглую стену высотой чуть больше метра. Но, подумал
Том, возможно, это обломок
патрицианского склепа, он достаточно хорош для этой свиньи. Том ругался
последними словами, проклиная уродство
Фредди и его тяжесть, и вдруг пнул его ногой в челюсть. Он устал, устал до слез,
Фредди Майлз надоел ему до тошноты. Он
с нетерпением ждал, когда наконец-то сможет отвязаться от него навсегда. На ходу
отметил, что земля сухая и твердая и на
ней не останется следов. Швырнул пальто рядом с трупом, быстро повернулся,
нетвердо зашагал к машине на онемелых
ногах и развернул ее в сторону.
Прежде чем отъехать, вытер рукой в перчатке внешнюю сторону дверцы, чтобы
уничтожить отпечатки пальцев.
Это было единственное место, к которому он прикасался до того, как надел
перчатки. Он припарковал машину на углу
улицы, поворачивающей к Американскому агентству, напротив ночного клуба
"Флорида", и вышел, оставив ключи в замке.
Бумажник Фредди был все еще у него в кармане, хотя итальянские деньги он
переложил в свой собственный, а купюры в
двадцать швейцарских франков и несколько австрийских шиллингов сжег у себя в
квартире. Теперь он вынул бумажник
Фредди и, проходя мимо канализационной решетки, бросил его в щель.
Он сделал только две ошибки, думал Том по дороге домой. Логично было бы,
если бы грабители взяли и пальто,
ведь пальто было хорошее, а также и паспорт, который остался в нагрудном
кармане. Но не всегда грабитель поступает
логично, тем более итальянский. Да и не всякий убийца поступает логично.
Мысленно он вернулся к разговору с Фредди.
"...Итальянский парнишка. Совсем молоденький". Кто-то выследил его, ведь сам он
ни одной живой душе не говорил, где
живет. Как же он так оплошал! Возможно, двое-трое мальчишек-рассыльных знали его
адрес, но мальчишка-рассыльный не
пойдет в кафе "Греко". Как же он так опростоволосился! Том съежился под плащом.
Он воображал смуглое молодое лицо
парня, тяжело дыша идущего за ним по пятам, оглядывающего фасад дома, куда вошел
Том, чтобы запомнить, в каком окне
зажегся свет. Том сгорбился и прибавил шагу, как будто убегал от маньяка.
Около восьми утра Том вышел купить газету. Там ничего не было. Возможно,
пока тело найдут, пройдет не один
день. Вряд ли кто-либо станет обходить со всех сторон не представляющую
исторической ценности гробницу вроде той,
позади которой он положил Фредди. В своей безопасности Том был уверен, но
чувствовал себя разбитым. Из-за тяжелого
похмелья шалили нервы, он не мог доделать ни одного из дел, за которые брался,
вплоть до того, что, не дочистив зубы,
пошел проверить, вправду ли его поезд отправляется в десять тридцать, а не в
десять сорок пять. Поезд отправлялся в
десять тридцать.
К девяти он был полностью готов, одет, а пальто и плащ лежали на кровати.
Он успел поговорить с синьорой
Буффи, сказав, что будет в отлучке не менее трех недель, а то и дольше. Синьора
Буффи была такая же, как всегда, и ни
словом не помянула вчерашнего американского гостя. Том пытался придумать такой
поворот разговора, который позволил
бы ему как бы невзначай выяснить ее истинные мысли по поводу вопросов Фредди, но
не сумел и решил оставить это.
Лучше считать, что все прекрасно. Том старался победить похмелье доводами
рассудка, он ведь выпил самое большее три
мартини и три перно. Он знал, что все дело в самовнушении и похмелье оттого, что
он собирался притвориться, будто
много выпил с Фредди. Этого не понадобилось, но он непроизвольно все еще
притворялся.
Зазвонил телефон, Том снял трубку и мрачно сказал:
- Pronto"Алло (ит.).".
- Синьор Гринлиф? - спросил итальянский голос.
- Да.
- Qui paria la stazione polizia nomero ottantatre. Lei e un amico dl
un'americano chi se chiama Fredderick MeeLayse?"Говорят
из полицейского участка номер восемьдесят три. Вы друг американца
по имени Фредерик Майлезе? (ит.)"
- Фредерик Майлз?
- Да, - сказал Том. Взволнованной скороговоркой полицейский объяснил, что
труп Фредерика Майлезе найден
сегодня утром на старой Аппиевой дороге, а синьор Майлезе вчера какое-то время
был в гостях у него, синьора Гринлифа,
не так ли?
- Да, именно так.
- А в какое время?
- Примерно с полудня до... ну, наверно, часов до пяти или шести. Не помню
точно.
- Не будете ли вы любезны ответить на несколько вопросов?.. Нет, не
трудитесь приезжать. Следователь приедет к
вам. Сегодня в одиннадцать утра вас устроит?
- Буду очень рад помочь, если смогу, - сказал Том, изобразив голосом
подобающее волнение, - но не может ли
следователь прийти прямо сейчас? Мне необходимо уйти из дому в десять.
В трубке прозвучало что-то вроде стона. Полицейский сказал, что это вряд
ли получится, но они попробуют. Если
им не удастся прийти до десяти, они просят его не выходить из дому, это очень
важно.
- Va bene"Хорошо (ит.).", - согласился Том и повесил трубку.
Черт бы их побрал! Теперь он не попадет ни на поезд, ни на теплоход. Его
самым горячим желанием было
выбраться, покинуть Рим и эту квартиру. Он стал собираться с мыслями для
разговора со следователем. Все было очень
просто, даже скучно. Он скажет истинную правду. Они выпили, Фредди рассказывал о
Кортино, они долго беседовали.
Потом Фредди ушел, может быть слегка перебрав, зато в прекрасном настроении.
Нет, он не знает, куда пошел потом
Фредди. Похоже, на вечер у него было назначено свидание.
Том пошел в спальню и поставил на мольберт картину, которую начал писать
несколько дней назад. Краски на
палитре все еще были влажные, потому что он держал палитру в тазу на кухне так,
чтобы на нее капала вода. Он смешал
белую и голубую краски и стал наносить мазки на серовато-голубое небо. Вообще-то
картина была выдержана в любимых
Дикки Гринлифом ярких тонах - красновато-коричневом и кипенно-белом - и
изображала римский пейзаж: открывавшиеся
из окна крыши и стены. Небо было единственным отклонением, но зимой небо в Риме
такое пасмурное, что даже Дикки
написал бы его серовато-голубым, а не цвета электрик. Том нахмурил брови, как
всегда хмурил брови Дикки во время
занятий живописью.
Телефон снова зазвонил. Том вполголоса выругался и пошел снять трубку.
- Алло!
- Алло! Это Фаусто, - прозвучало в трубке, - come sta?"Как дела?(ит.)" -
И знакомый, бьющий ключом, неистовый
молодой смех.
- О-о, Фаусто! Спасибо, хорошо! Извини меня, - продолжал Том, он говорил
по-итальянски голосом Дикки, в
манере Дикки - смеясь и немного рассеянно. - Я пытаюсь писать картину... попытка
с негодными средствами...
Том старался говорить голосом Дикки, только что узнавшего о гибели своего
друга Фредди, и вместе с тем голосом
Дикки в обычное утро, выкладывающегося за работой.
- Можно пригласить тебя на ленч? Мой поезд на Милан отходит в четыре
пятнадцать.
Том тяжело вздохнул, как вздыхал Дикки:
- Я уезжаю в Неаполь. Да, прямо сейчас, через двадцать минут.
Если удастся избежать встречи с Фаусто, незачем и говорить ему о звонке
из полиции. Газеты сообщат новость об
убийстве Фредди не раньше полудня, а то и позднее.
- Но я здесь! В Риме! Дай мне адрес! Я на вокзале! - весело, со смехом
кричал в телефон Фаусто.
- Как ты узнал мой телефон?
- Позвонил в справочное бюро. Там сказали, что ты не даешь своего
телефона, но я наплел целую историю, будто
ты, мол, выиграл в лотерею в Монджибелло. Может, девица из справочного и не
поверила, по на размер выигрыша я не
поскупился. Дом, и корова, и колодец, и даже холодильник. Пришлось перезвонить
три раза, по в конце концов она дала
мне телефон. Дикки, где ты живешь?
- Это не важно. Мы бы встретились за ленчем, если бы мне не надо было на
поезд, но вот видишь...
- Я помогу тащить вещи! Скажи, где ты живешь? Я приеду на такси, и мы
поедем вместе.
- Не успеешь. Давай встретимся на вокзале через полчаса. Поезд в десять
тридцать до Неаполя.
- Договорились.
- Как там Мардж?
- A, innamorata di te!"Влюблена в тебя (ит.).", - сказал, смеясь, Фаусто.
- Ты собираешься встретиться с ней в
Неаполе?
- Да нет, не собираюсь. Мы увидимся через десять минут, Фаусто. Сейчас
мне надо спешить. Arrividerch"До
свидания (ит.).".
- До скорого, Дикки! Пока! - Он повесил трубку.
Когда Фаусто увидит сегодняшние газеты, он поймет, почему Дикки не пришел
на вокзал, а до того будет думать,
что они не встретились случайно. Возможно, Фаусто увидит газеты уже в полдень,
ведь итальянская пресса не упустит
такой сенсации - убийство американца на Аппиевой дороге. После разговора с
полицией Том поедет в Неаполь на другом
поезде, не раньше четырех, когда Фаусто уже не будет на вокзале. И в Неаполе
подождет следующего теплохода до
Мальорки.
Только бы Фаусто не выпытал в справочном бюро еще и его адреса и не
вздумал явиться сюда до четырех часов.
Только бы Фаусто не ввалился в квартиру, когда здесь будет полиция.
Том задвинул два чемодана под кровать, третий поставил в степной шкаф и
закрыл дверь. Он не хотел наталкивать
полицию на мысль, что он собирается вот-вот уехать. Но из-за чего он так
волнуется? Вряд ли они напали на след.
Возможно, кто-нибудь из приятелей Фредди знал, что тот собирается разыскать его
вчера, вот и все. Том взял кисть и
смочил ее в плошке со скипидаром. Пусть полицейские видят, что он не так уж и
расстроен известием о гибели Фредди. Он
даже в силах немного поработать в ожидании допроса, хотя одет был для выхода на
улицу. Он же сказал им, что собирается
уходить. Да, он приятель Фредди, по не слишком близкий.
Синьора Буффи впустила полицейских в половине одиннадцатого. Том смотрел
вниз с лестничной площадки. Они
не остановились расспросить синьору Буффи. Том вернулся в квартиру. В комнате
стоял острый запах скипидара.
Их было двое: постарше, в форме офицера, и помоложе, в форме рядового
полицейского. Тот, что постарше,
вежливо поздоровался и попросил Тома предъявить паспорт. Том предъявил, и офицер
перевел острый взгляд с его лица на
фотокарточку Дикки. Никто доселе не рассматривал ее так пристально, и Том собрал
волю в кулак, готовясь встретить
опасность. Но ничего не произошло. Полицейский вернул паспорт с легким поклоном
и улыбкой. Это был низенький
человек средних лет, похожий на тысячи других итальянцев средних лет, с густыми
с проседью бровями и коротенькими
густыми черными с проседью усами. Он не выглядел ни особенно сообразительным, ни
безнадежно тупым.
- Как его убили? - спросил Том.
- Ударили по голове и по затылку тяжелым предметом, - ответил
полицейский, - и ограбили. Мы полагаем, что он
был пьян, когда уходил от вас вчера?
- Да... немного. Мы с ним выпили. Мы пили мартини и перно.
Полицейский записал это в блокнот, записал и время, которое, по словам
Тома, провел у него Фредди - примерно с
полудня и приблизительно до шести.
Полицейский помоложе с красивым бесстрастным лицом прогуливался по
квартире, заложив руки за спину. С
рассеянным видом наклонился к мольберту, как будто был в музее и один.
- Вы знаете, куда он собирался пойти от вас?
- Нет, не знаю.
- Но вы сочли, что он в состоянии вести машину?
- Да, конечно. Он был пьян, но вполне мог вести машину. Иначе я поехал бы
с ним.
Офицер задал еще один вопрос, и Том притворился, что не совсем понял.
Полицейский задал вопрос вторично,
выбирая другие слова, и, улыбаясь, переглянулся со своим подопечным. Том
переводил глаза с одного на другого, немного
обиженно. Полицейский хотел знать, каковы были отношения между ним и Фредди.
- Он был мой приятель, - сказал Том. - Не слишком близкий. Я не видел его
и не получал от него весточки месяца
два. Я ужасно расстроился, когда сегодня утром услышал об этом несчастье. - Том
придал своему лицу озабоченное
выражение, которое должно было возместить бедность его словаря. Кажется, он
добился своей цели. Допрос был очень
поверхностным, а полицейские, похоже, собирались уйти через две-три минуты.
- В котором часу его убили? - спросил Том.
Полицейский все еще писал. Он поднял свои кустистые брови.
- Очевидно, сразу же после того, как этот синьор ушел от вас, потому что,
по мнению врачей, смерть наступила по
меньшей мере двенадцать часов назад, а может быть, и раньше.
- В котором часу его нашли?
- Сегодня на рассвете. Его нашли рабочие, которые шли по дороге.
- Dio mio!"Боже мой! (ит.)" - пробормотал Том.
- Он не говорил, что собирается совершить прогулку по Аппиевой дороге?
- Нет, - сказал Том.
- Что вы делали вчера после того, как ушел синьор Майлезе?
- Я оставался здесь, - сказал Том и широко повел руками, как сделал бы
Дикки, - а потом немного поспал. А
попозже, в восемь или в половине девятого, вышел прогуляться.
Сосед по дому, чьей фамилии Том не знал, встретился ему вчера примерно
без четверти девять, когда он
возвращался домой, и они сказали друг другу "добрый вечер".
- Вы гуляли один?
- Да.
- А синьор Майлезе уехал отсюда один? Вы не знаете, он не собирался с
кем-нибудь встречаться?
- Не знаю. Он ничего такого не говорил. Интересно, были ли у Фредди
приятели, с кем он вместе жил в гостинице
или где там он остановился? Том надеялся, что полиция не устроит очную ставку с
кем-нибудь из приятелей Фредди, кто
мог быть знаком и с Дикки. Теперь его имя - Ричард Гринлиф - попадет в
итальянские газеты, и адрес тоже. Придется
переезжать. Хлопот не оберешься. Он выругался себе под нос. Полицейский
воззрился на него, по пусть думает, что это он
клянет злую судьбу, постигшую Фредди.
- Ну хорошо, - сказал полицейский, улыбаясь, и закрыл блокнот.
- Вы думаете, что это сделали... - Том попытался подыскать итальянский
эквивалент слову "хулиган", - жестокие,
грубые парни, не так ли? Вы уже напали на след?
- Сейчас мы ищем отпечатки пальцев на машине. Очевидно, убийца остановил
машину на дороге и попросил
подвезти его. Машину мы нашли сегодня поблизости от площади Испании. К вечеру мы
обязательно что-нибудь
обнаружим. Спасибо вам, синьор Гринлиф.
- Di niente!"Не за что!(ит.)" Если я и в дальнейшем смогу чем-нибудь
помочь...
Уже в дверях полицейский обернулся:
- Вы будете на месте ближайшие несколько дней, на случай если у нас
появятся еще вопросы?
Том помялся:
- Вообще-то я собирался завтра поехать на Мальорку.
- Но у нас могут возникнуть вопросы в связи с выяснением личности
подозреваемых, - объяснил полицейский. -
Вы, вероятно, сумеете рассказать, каковы были отношения того или иного лица с
покойным. - Он отчаянно
жестикулировал.
- Это понятно. Но я не так уж хорошо знал синьора Майлза. Я думаю, у него
есть в городе более близкие приятели.
- Кто? - Полицейский снова закрыл дверь и вытащил блокнот.
- Не знаю. Я сказал только, что у него наверняка были приятели, которые
знали его лучше, чем я.
- Простите, по мы все же настаиваем, чтобы вы были на месте ближайшие
несколько дней, - повторил полицейский
невозмутимо, как будто и речи не могло быть о том, чтобы Том стал спорить, хоть
он и американец. - Как только в этом
отпадет необходимость, мы вас известим. Прости - Я те, если это нарушает ваши
планы. Возможно, вы еще успеете все
отменить. Всего доброго, синьор Гринлиф!
- Всего доброго!
Дверь за полицейскими закрылась, и Том остался один. Надо переехать в
гостиницу, подумал он, сообщив в
полицию, куда именно. Он не хотел, чтобы приятели Фредди и Дикки, узнав из газет
его адрес, стали наносить ему визиты.
Том попытался оцепить свое поведение с точки зрения полицейских. Его ответы не
вызвали у них сомнения. Он не стал
разыгрывать ужас по поводу гибели Фредди, но это согласовывалось с тем, что он и
не был особенно близким приятелем
убитого. Нет, все сошло совсем неплохо, если не считать того, что он должен быть
под рукой у полиции.
Зазвонил телефон. Том не снял трубки, подумав, что это Фаусто звонит с
вокзала. Было пять минут двенадцатого,
поезд на Неаполь уже ушел. Когда звонки прекратились, Том снял трубку и позвонил
в "Англию". Он заказал номер и
сказал, что будет через полчаса. Потом позвонил в полицейский участок, он
запомнил его помер - восемьдесят три - и,
проведя в бесплодных переговорах десять минут, потому что никто не знал, кто
такой Ричард Гринлиф, сумел наконец
передать сообщение, что, если синьор Ричард Гринлиф понадобится полиции, его
можно найти в albergo"Гостиница(ит.)."
"Англия".
Не прошло и часу, как он перебрался в "Англию". Ему больно было смотреть
на три чемодана - два
принадлежавших Дикки и один собственный: для того ли он паковал их! И вот как
все обернулось...
В полдень он вышел купить газеты. О том, что его интересовало, сообщала
каждая. "АМЕРИКАНЕЦ УБИТ НА
СТАРОЙ АППИЕВОЙ ДОРОГЕ...", "ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО RICISSIMO AMERICANO"Очень
богатого американца
(ит.)." ФРЕДЕРИКА МАЙЛЗА МИНУВШЕЙ НОЧЬЮ НА АППИЕВОЙ ДОРОГЕ...", "В ДЕЛЕ ОБ
УБИЙСТВЕ
АМЕРИКАНЦА НА АППИЕВОЙ ДОРОГЕ ПОЛИЦИЯ ЕЩЕ НЕ НАПАЛА НА СЛЕД...". Том прочитал
все сообщения от
слова до слова. Никакой зацепки действительно не было или пока еще не было
обнаружено. Ни следов, ни отпечатков
пальцев. Не было и подозреваемых. Но в каждой газете упоминался Герберт Ричард
Гринлиф и указывался адрес его
квартиры - места, где в последний раз видели Фредди. Однако ни в одном из
сообщений не содержалось и намека на то, что
на Герберта Ричарда Гринлифа падает подозрение. В газетах говорилось, что Майлз
был явно нетрезв, и с типичными для
итальянской журналистики подробностями перечислялись напитки: аперитив под
названием "америкапо", шотландское
виски, бренди, шампанское, даже граппа. Упущены были только джин и перно.
Том обошелся без ленча, шагая из угла в угол в своем номере и чувствуя
себя удрученным и загнанным в ловушку.
Он позвонил в бюро путешествий в Риме, где покупал билет на Пальму, и отказался
от него. Ему обещали вернуть двадцать
процентов стоимости. Следующий теплоход до Пальмы отходил через пять дней.
Часа в два настойчиво зазвонил телефон.
- Алло, - сказал Том с нервной, раздраженной интонацией Дикки.
- Привет, Дик. Это Вэн Хаустон.
- О-о, - протянул Том, как будто знал говорившего, но в этом единственном
слове не выразилось ни особого
удивления, ни теплоты.
- Ну как ты? Давненько не видались, а? - спросил охрипший усталый голос.
- Да, давно. Ты где?
- В "Хеслере". Я просматривал чемоданы Фредди вместе с полицией.
Послушай, я хочу с тобой встретиться. Что
там произошло с Фредди вчера? Вечером я пытался найти тебя, ведь Фредди обещал
вернуться в гостиницу к шести. У меня
не было твоего адреса. Что произошло вчера?
- Спроси что-нибудь полегче. Фредди ушел от меня около шести. Мы выпили
немало коктейлей, но мне казалось,
он вполне может вести машину, иначе я, конечно, не отпустил бы его. Он сказал,
машина стоит внизу. Не представляю, что
могло случиться. Разве только кто-то попросил его подвезти, а потом выстрелил в
него из револьвера.
- Но его убили не из револьвера. Я согласен с тобой, возможно, кто-то
силой заставил его поехать на Аппиеву
дорогу или у него был провал в сознании. Ведь ему пришлось пересечь весь город,
чтобы добраться туда. "Хеслер" всего в
нескольких кварталах от твоего дома.
- А разве у него раньше бывали провалы в сознании? Да еще за рулем?
- Послушай, Дикки, нам надо повидаться. Я сейчас свободен, вот только
полиция запретила мне сегодня отлучаться
из гостиницы.
- И мне тоже.
- Послушай, приходи! Оставь записку, где можно тебя найти, и приходи.
- Не могу, Вэн. Полицейские придут примерно через час, и я должен быть
здесь. Позвони попозже. Может,
повидаемся вечером.
- Хорошо. В котором часу?
- Позвони часиков в шесть.
- Договорились. Не вешай нос, Дикки.
- И ты тоже.
- До встречи, - слабо выдохнул Вэн.
Том повесил трубку. Похоже было, что под конец разговора Вэн чуть не
плакал..
Том пощелкал по рычажкам телефонного аппарата, чтобы соединиться с
коммутатором гостиницы. Он попросил,
чтобы всем, кто будет ему звонить, кроме полиции, отвечали, что его пет в
номере. Попросил также передать портье, чтобы
к нему наверх никого не пускали. Как бы кто-либо ни настаивал.
После этого телефон больше не звонил. Часов в восемь, когда уже стемнело,
Том спустился купить вечерние
газеты. Он оглядел маленький холл и гостиничный бар, примыкавший к главному
вестибюлю, высматривая человека,
который мог бы оказаться Вэном. Он был готов ко всему, готов был даже увидеть
Мардж, ждущую его сидя в кресле, по не
увидел даже никого похожего на полицейского шпика. Купил вечерние газеты, пошел
в небольшой ресторанчик в
нескольких кварталах и стал читать. Полиция все еще не напала на след. Том
узнал, что Вэн Хаустон, двадцати восьми лет,
был близким другом Фредди, они вместе совершили путешествие из Австрии в Рим и
собирались отсюда отправиться во
Флоренцию, где, согласно газетной статье, оба постоянно проживали. Полиция
допросила трех итальянских парней, двоих
восемнадцати и одного шестнадцати лет, подозреваемых в совершении "зверского
убийства", но потом их освободили. Том
облегченно вздохнул, прочитав, что на belissimo"Прекраснейшем (ит.)." "Фиате1400"
с откидным верхом не было найдено
свежих и пригодных для целей следствия отпечатков пальцев.
Том медленно жевал свою costoletta di vitello"Телячью котлету (ит.).",
прихлебывая вино и проглядывая каждую
колонку в поисках экстренного сообщения, которое в итальянских газетах иногда
вставляли в номер в последнюю минуту.
По поводу убийства Майлза больше ничего не нашел. Но на последней странице
последней газеты прочитал:
"Barka affondata con macchie di sangue trovata nell' acqua poco fondo
vicino San-Remo""Затопленная лодка с пятнами
крови найдена на неглубоком месте неподалеку от Сан-Ремо (ит. ).".
Том быстро прочел заметку, охваченный большим страхом, чем когда тащил
труп Фредди по лестнице или когда
полицейские явились допросить его. Вот оно, возмездие! Кошмар стал явью,
воплотившимся кошмаром были и сами слова
заголовка. В заметке подробно описывалась лодка, и Том увидел мысленным взором
все, что тогда произошло. Дикки на
корме лодки, мчащейся на полной скорости, Дикки, улыбающийся ему, Тому. Труп
Дикки, погружающийся в воду,
оставляя за собой шлейф из пузырьков. В заметке высказывалось предположение, что
обнаруженные в лодке пятна - следы
крови, но с уверенностью это не утверждалось. Не говорилось, какие шаги полиция
или кто-либо еще собирается
предпринять в связи с этими пятнами. "Но уж что-нибудь полиция обязательно
предпримет", - подумал Том. Хозяин
лодочной станции, вероятно, назовет точную дату, когда пропала лодка.
После этого полиция проверит, кто останавливался в гостиницах в тот день.
Хозяин лодочной станции может даже
вспомнить, что лодку не вернули два американца. Если полиция даст себе труд
проверить проживавших в гостиницах,
фамилия Ричарда Гринлифа бросится им в глаза, как красный флаг. В этом случае,
разумеется, пропавшим без вести
окажется Том Рипли - это он, возможно, был убит в тот день. Воображение Тома
проследило несколько путей. Допустим,
они будут разыскивать труп Дикки и найдут его. Теперь будет считаться, что это
труп Тома Рипли. Дикки будет заподозрен
в убийстве. Следовательно, на него падет подозрение и в убийстве Фредди. Дикки
внезапно превратился в кровожадного
злодея. С другой стороны, хозяин лодочной станции может не припомнить дня, когда
ему не вернули лодку. Если даже он и
припомнит, полиция может не проверить гостиницы. Возможно, итальянская полиция
не настолько заинтересуется этим
делом. Может быть. А может быть, и наоборот. Том сложил газеты, заплатил по
счету и вышел. В гостинице он подошел к
портье и спросил, не звонил ли ему кто-нибудь.
- Да, signer. Questo e questo e questo"Это, и это, и это (ит.).". -
Портье выложил перед ним на конторку записки,
как игрок козырные карты.
Два раза звонил Вэн. Один раз Роберт Гилбертсон. (Кажется, это имя
встречалось ему в записной книжке Дикки?
Надо проверить.) Один раз звонила Мардж. Том взял бумажку в руки и внимательно
прочитал итальянский текст:
синьорина Шервуд звонила в три тридцать пять пополудни и будет еще звонить.
Звонок был междугородний, из
Монджибелло.
- Большое спасибо.
Том кивнул и собрал все записки.
Ему не поправилось, как поглядывает на него портье. Чертовы итальянцы
такие любопытные!
Он сидел у себя в номере, сгорбившись в кресле, курил и размышлял.
Старался вычислить, что по логике вещей
должно произойти само собой, если он ничего не будет делать, и что может
произойти в результате каких-либо его
действий. Очень вероятно, что Мардж примчится в Рим. Очевидно, она звонила в
римскую полицию, чтобы узнать его
адрес. Если заявится к нему, придется снова превратиться в Тома и постараться
убедить ее, что Дикки вышел на какое-то
время, как он пытался убедить Фредди. Если ему это не удастся... Том нервно
потер руки. Надо избежать встречи с Мардж,
вот и все. Особенно сейчас, когда назревает эта история с лодкой. Если он
встретится с Мардж, все пойдет наперекосяк. Все
полетит в тартарары! Но если только он сумеет держаться твердо, не произойдет
решительно ничего. Просто сейчас такой
момент, такая критическая ситуация, в которой сошлись история с лодкой и
нераскрытое убийство Фредди, и потому
навалились затруднения. Но если он сумеет и дальше делать и говорить людям то,
что нужно, с ним решительно ничего не
случится. И скоро опять у него будет семь футов под килем. Он поплывет в Грецию
или в Индию. Или на Цейлон. Куданибудь
далеко-далеко, туда, где ни один старый приятель не постучится в дверь.
Каким же он был дураком, когда думал, что
может позволить себе жить в Риме! С таким же успехом он мог бы выставить самого
себя на обозрение в Лувре.
Он позвонил на вокзал Термини и справился насчет завтрашних поездов в
Неаполь. Их было четыре или пять. Том
записал часы отправления всех. До теплохода на Мальорку пять дней, и это время
он пересидит в Неаполе. Единственное,
что ему нужно, - это разрешение полиции, и, если завтра ничего не случится, он
его получит. Не могут же они вечно
держать взаперти человека, на которого не падает даже тень подозрения, только
для того, чтобы при случае подкинуть ему
вопросик! Нет, завтра ему обязательно разрешат уехать. Должны разрешить. По всем
законам логики.
Он снова поднял трубку и попросил портье, если позвонит мисс Марджори
Шервуд, соединить с ним. По телефону
он за две минуты убедит ее, что все в порядке, что он переселился в гостиницу
только для того, чтобы ему не докучали
телефонными звонками посторонние люди, а полиция могла бы найти его, если
понадобится опознать подозреваемых, на
которых она выйдет. Он скажет Мардж, что завтра или послезавтра вылетает в
Грецию, так что ей не стоит приезжать в Рим.
Кстати, он может полететь в Пальму самолетом из Рима. Раньше ему это не
приходило в голову.
Он прилег на кровать усталый, по еще не готовый раздеться, так как
чувствовал: сегодня еще что-то произойдет.
Попытался сосредоточиться на Мардж. Он представил себе, как в это самое время
она сидит у Джордже или взяла коктейль
в баре гостиницы "Мирамаре" и долго, медленно потягивает его, обдумывая, звонить
Дикки или нет. Он мысленно видел ее
озабоченно нахмуренные брови, взлохмаченные волосы, как она сидит и ломает
голову над тем, что сейчас происходит в
Риме. Она сидит за столиком одна, ей не хочется ни с кем разговаривать. Том
видел, как она встает и идет домой, собирает
чемодан и назавтра идет к двенадцатичасовому автобусу. Он сам перенесся туда,
стоял на дороге перед почтой, кричал ей,
чтобы она не ездила, пытался остановить автобус, но не сумел...
Вся эта сцена растворилась в желто-сером, цвета песка в Монджибелло,
водовороте. Том увидел улыбающегося
Дикки в вельветовом костюме, который был на нем в Сан-Ремо. Костюм весь промок,
галстук превратился в веревку, с
которой капала вода. Дикки наклонился над Томом, потряс его. "Я плавал, - сказал
он. - Том, проспись! Со мной все в
порядке. Я плавал. Я жив". Том извивался, уклоняясь от его прикосновения. Он
услышал, как Дикки смеется над ним,
услышал басовитый счастливый смех Дикки. "Том!" Голос был глубже, сочнее, лучше,
чем самое удачное подражание Тома.
Он заставил себя сесть на кровати. Тело было словно налито свинцом, движения
медленны, будто он пытался всплыть,
находясь глубоко под водой.
"Я плавал!" - звучал голос Дикки, гулко отдаваясь в ушах, словно
доносился сквозь длинный туннель.
Том оглядел комнату, стараясь отыскать Дикки в желтом свете под лампой, в
темном углу у высокого гардероба.
Чувствовал, как глаза его расширились от ужаса, и, хотя знал, что его страх
беспочвенный, все продолжал повсюду искать
Дикки: под полузадернутыми шторами у окна, на полу по другую сторону кровати. Он
сполз с постели, шатаясь пересек
комнату и открыл окно, потом другое. Он был как бы в наркотическом опьянении.
"Кто-то подсыпал какую-то дрянь мне в
вино", - подумал вдруг он. Том встал на колени перед окном, вдыхая холодный
воздух, борясь со слабостью, как с врагом,
который одолеет его, если он не напряжет свои силы до крайности. Наконец смог
дотащиться до ванной и смочил лицо над
раковиной. Слабость прошла. Теперь он знал - наркотик тут ни при чем. Он просто
дал волю воображению. Потерял над
собой контроль.
Том выпрямился и спокойно снял галстук. В точности копируя движения
Дикки, разделся, принял ванну, надел
пижаму и лег в постель. Постарался подумать о том же, о чем думал бы Дикки. Он
подумал бы о матери. В ее последнее
письмо были вложены две любительские фотографии: она и мистер Гринлиф пьют кофе
в гостиной. Сцена, которую Том
видел сам, когда после обеда пил с ними кофе. Он стал сочинять очередное письмо
к родителям. Теперь, к их удовольствию,
стал писать чаще. Надо было успокоить их насчет этой истории с Фредди, поскольку
они были с ним знакомы. Миссис
Гринлиф в каком-то из своих писем спрашивала о Фредди Майлзе. Но, сочиняя
письмо, Том все время прислушивался, не
зазвонит ли телефон, и это мешало сосредоточиться.
Проснувшись, он сразу подумал о Мардж. Потянулся к телефону и спросил, не
звонила ли она ночью. Нет, не
звонила. Возникло ужасное предчувствие, что Мардж сегодня приедет в Рим. Его как
ветром сдуло с постели, но потом,
когда включился в привычный ритуал принятия ванны и бритья, настроение
переменилось. К чему так беспокоиться из-за
Мардж? Он всегда умел с ней справляться. Во всяком случае, она приедет не раньше
пяти или шести, потому что первый
автобус уходит из Монджибелло в полдень, а на такси до Неаполя она вряд ли
раскошелится.
Может быть, сегодня удастся уехать из Рима. В десять он позвонит в
полицию и выяснит.
Том заказал в номер кофе с молоком и булочки, попросил также принести
утренние газеты. Как ни странно, в
газетах не было ни словечка ни об убийстве Майлза, ни о лодке в Сан-Ремо.
Почему? Стало страшно, Том вновь ощутил тот
же ужас, что и прошлой ночью, когда искал Дикки у себя в комнате. Он раздраженно
бросил газеты на стул.
Зазвонил телефон, и Том, покоряясь судьбе, подбежал к нему. Это либо
Мардж, либо полиция.
- Алло?
- Алло. Тут к вам пришли два синьора из полиции, синьор.
- Отлично. Будьте добры, попросите их подняться.
Через минуту он услышал шаги по покрытому ковром коридору. Это были тот
же пожилой полицейский и другой
молодой его подчиненный.
- Добрый день, - вежливо поздоровался офицер со своим обычным легким
поклоном.
- Добрый день. Нашли что-нибудь новенькое?
- Нет? - ответил полицейский с вопросительной интонацией. Он сел на стул,
предложенный Томом, и открыл
коричневый кожаный портфель. - Тут всплыло еще одно обстоятельство. Вы ведь в
приятельских отношениях с другим
американцем, Томом Рипли?
- Да.
- Вы знаете, где он?
- Думаю, вернулся в Америку примерно месяц назад.
Полицейский сверил со своей бумагой.
- Вот как. Надо будет получить подтверждение от отдела въездного контроля
Соединенных Штатов. Видите ли, мы
разыскиваем Тома Рипли. Есть основания думать, что он погиб.
- Погиб? Почему?
После каждой фразы полицейский слегка поджимал губы под густыми,
стального цвета усами, так что казалось,
будто он улыбается. Вчера Том тоже натыкался на эту улыбку как на препятствие.
- Вы вместе с ним ездили в Сан-Ремо в ноябре, не так ли?
Значит, они проверили гостиницы.
- Да.
- Где вы в последний раз видели его? В Сан-Ремо?
- Нет, я встречался с ним в Риме. - Том вспомнил: Мардж знала, что из
Монджибелло он вернулся в Рим. Он ведь
сказал ей, что, дескать, собирается помочь Дикки обустроиться в Риме.
- Когда вы видели его в последний раз?
- Не уверен, что смогу назвать точную дату. Вроде бы месяца два назад.
Кажется, я получил от него открытку из...
Генуи, он писал, что собирается вернуться в Америку.
- Вам кажется?
- Нет, я точно получил, - сказал Том. - Почему вы полагаете, что он
погиб?
Полицейский с сомнением заглянул в свои бумаги. Том посмотрел на
полицейского помоложе, который, скрестив
руки, прислонился к комоду и бесстрастно взирал на него.
- Вы совершили прогулку на лодке вместе с Томом Рипли в Сан-Ремо?
- Прогулку на лодке? Куда?
- На маленькой лодке? Вокруг бухты? - Офицер задавал вопросы спокойно,
неотрывно глядя на Тома.
- Кажется, да. Да, точно. Я вспомнил. А что?
- Дело в том, что найдена затопленная маленькая лодка с пятнами.
Возможно, с пятнами крови. Она пропала
двадцать пятого ноября. Не была возвращена на причал, где ее наняли. Двадцать
пятое ноября как раз тот день, который вы
провели в Сан-Ремо вместе с синьором Рипли.
Полицейский смотрел на него не отводя глаз.
Уже сама мягкость этого взгляда вызывала у Тома раздражение. Это было
нечестно, казалось ему. Тем не менее он
сделал огромное усилие, чтобы вести себя как нужно. Посмотрел на себя как бы со
стороны. Подкорректировал даже свою
позу, сделал ее более непринужденной, положив руку на столбик спинки кровати.
- Но во время этой прогулки с нами ничего не случилось. Все было
благополучно.
- Вы вернули лодку?
- А как же!
Офицер по-прежнему не спускал с него глаз.
- Ни в одной гостинице после двадцать пятого ноября Том Рипли не
зарегистрирован, мы это проверили.
- Правда? Может, вы проверили не все гостиницы?
- Не в каждом маленьком городке или деревне, но во всех более или менее
крупных городах проверили. Мы нашли
вашу фамилию в "Хеслере", вы жили там с двадцать восьмого по тридцатое, и после
этого...
- Том... синьор Рипли не жил вместе со мной в Риме. Он в это время поехал
в Монджибелло и оставался там
несколько дней.
- Где он жил, когда приехал в Рим?
- В какой-то маленькой гостинице. Не помню, где именно. Я у него не был.
- А где были вы?
- Когда?
- Двадцать шестого и двадцать седьмого ноября. То есть сразу же после
Сан-Ремо.
- В Форте-деи-Марми, - ответил Том. - Я сделал там остановку по пути
сюда. Я жил в пансионе.
- В каком?
Том покачал головой:
- Не помню. В каком-то очень маленьком. - В конце концов, подумал он, с
помощью Мардж он сможет доказать,
что Том был в Монджибелло, живой, уже после Сан-Ремо, так что зачем полиция
станет расследовать, в каком пансионе
останавливался Дикки Гринлиф двадцать шестого и двадцать седьмого? Том сел на
край кровати. - Я все же не могу понять,
почему вы думаете, что Том Рипли погиб.
- Мы думаем, что кто-то погиб в Сан-Ремо, - ответил полицейский. - Кто-то
был убит в этой лодке. Для этого и
затопили лодку, чтобы скрыть пятна крови.
Том нахмурился:
- А это точно пятна крови?
Полицейский пожал плечами.
Том тоже пожал плечами:
- Наверно, не меньше двух сотен человек нанимали в тот день лодки в СанРемо.
- Нет, гораздо меньше. Человек тридцать. Правда ваша, это мог быть любой
из тридцати... или любая пара из
пятнадцати, - добавил он с улыбкой. - Мы даже не знаем фамилий всех этих людей.
Но мы начинаем считать Тома Рипли
пропавшим без вести.
Теперь полицейский отвел глаза и смотрел в угол комнаты, судя по
выражению лица, он думал о чем-то
постороннем. Или он наслаждался теплом, идущим от радиатора позади его стула?
Том нетерпеливо переменил позу. Ему был ясен ход мысли в этой итальянской
башке. Дикки Гринлиф второй раз
оказался на месте происшествия или поблизости от места, где произошло убийство.
Пропавший без вести Том Рипли
совершил прогулку на лодке двадцать пятого ноября вместе с Дикки Гринлифом.
Следовательно... Том нахмурил брови и
выпрямился.
- Вы хотите сказать, что я лгу, когда говорю, будто видел Тома Рипли в
Риме числа первого декабря?
- Нет, что вы, я вовсе не хочу этого сказать! - Полицейский сделал
примирительный жест. - Я только хотел узнать
от вас о вашем путешествии вместе с синьором Рипли после Сан-Ремо, поскольку мы
не можем его найти. - Он обнажил
желтоватые зубы в широкой улыбке.
Том расслабился, раздраженно пожав плечами. Было совершенно очевидно, что
итальянская полиция не собиралась
с бухты-барахты обвинять американского гражданина в убийстве.
- Простите, что не могу сказать вам точно, где он находится в данную
минуту. Почему бы вам не поискать его в
Париже? Или в Генуе? В любом случае он остановится в маленькой гостинице, он
всегда предпочитал именно такие.
- У вас сохранилась открытка, которую он прислал вам из Генуи?
- Нет, не сохранилась.
Том запустил пальцы в волосы, как делал иногда Дикки, когда сердился. На
короткое мгновение сосредоточился на
том, чтобы еще полнее перевоплотиться в Дикки Гринлифа, прошелся, как тот,
разок-другой по комнате и сразу
почувствовал себя лучше.
- Вы знакомы с кем-нибудь из приятелей Тома Рипли?
Том покачал головой:
- Нет. Я и с ним-то самим не слишком хорошо знаком, или, во всяком
случае, недолго. Не знаю, много ли у него
приятелей в Европе. Кажется, есть знакомый в Фаэнце. И кто-то во Флориде. Но я
не помню их фамилий.
Если этот итальяшка думает, что он скрывает фамилии приятелей Тома, чтобы
уберечь их от полицейских
расспросов, то пусть себе так думает.
- Хорошо, мы наведем справки, - сказал полицейский и убрал свои бумаги.
За время разговора он сделал в них не
меньше дюжины пометок.
- Кстати, пока вы не ушли, - сказал Том раздраженным и искренним тоном
Дикки. - Я хотел спросить, когда мне
можно уехать из города. Я собирался на Сицилию. Мне бы очень хотелось уехать
сегодня же, если это возможно. Я
предполагаю остановиться в гостинице "Пальма" в Палермо. Вам будет очень просто
связаться со мной, если понадоблюсь.
- Палермо, - повторил полицейский. - Ebbene"Ну (ит.).", это, пожалуй,
возможно. Разрешите я позвоню?
Том закурил итальянскую сигарету, а офицер попросил к телефону капитана
Ауличино и затем стал совершенно
бесстрастно излагать, что синьор Гринлиф не знает, где сейчас находится синьор
Рипли, что тот, возможно, вернулся в
Америку, а возможно, по мнению синьора Гринлифа, находится во Флоренции или
Фаэнце. "Фаэнца, - четко выговаривая,
повторил он, - в округе Болонья". Когда его собеседник записал это, офицер
сказал, что синьор Гринлиф хочет уехать в
Палермо сегодня.
- Хорошо. - Полицейский повернулся к Тому: - Да, вы можете ехать в
Палермо сегодня.
- Хорошо. Спасибо. - Том проводил двоих полицейских до двери. - Если
выясните, где Том Рипли, прошу сообщить
мне, - простодушно сказал он.
- Само собой. Мы будем держать вас в курсе, синьор. Всего доброго.
Оставшись один, Том стал, насвистывая, вновь упаковывать те немногие
вещи, которые вынул из своего чемодана.
Он гордился своей идеей назвать Сицилию вместо Мальорки, поскольку Сицилия - это
еще Италия, а Мальорка уже
заграница, и, само собой, итальянская полиция скорее выпустит его, если он
останется на территории страны. Потом он
вспомнил: в паспорте Тома Рипли пет отметки, что он еще раз побывал во Франции
после поездки в Сап-Ремо. А ведь он
сказал Мардж, что Том Рипли собирается поехать в Париж и оттуда в Америку. Если
они будут спрашивать Мардж, был ли
Том Рипли в Монджибелло после Сап-Ремо, она может добавить, что после этого он
поехал в Париж. А если ему придется
снова стать Томом Рипли и предъявить свой паспорт полиции, они увидят, что он
больше не был во Франции после поездки
в Канн. Ну что ж, он скажет, что передумал и решил остаться в Италии. Это в
общем-то пустяки.
Том, нагнувшийся над чемоданом, резко выпрямился. А вдруг все это
ловушка? Может быть, отпуская на
Сицилию, его просто будут держать на веревке подлиннее, создавая видимость, что
он вне подозрений. Хитрый маленький
ублюдок этот полицейский. Он один раз назвал свою фамилию. Том попытался
припомнить ее. Равини? Роверини? Ну
хорошо, а что они выиграют, держа его на более длинной веревке? Он сказал им
точно, куда отправляется. Не собирался
никуда бежать. Хотел лишь одного - выбраться из Рима. Во что бы то ни стало
выбраться из Рима! Он швырнул в чемодан
последние шмотки, с силой захлопнул крышку и запер чемодан на ключ.
Снова телефонный звонок. Том схватил трубку:
- Алло?
- О Дикки! - С придыханием.
Мардж, и, судя по чистоте и громкости звука, она находится внизу.
Ошарашенный, он сказал голосом Тома:
- Кто его спрашивает?
- Это Том?
- Мардж! Привет! Где ты?
- Я внизу. Дикки там? Можно мне подняться?
- Поднимайся через пять минут, - сказал Том со смешком. - Я еще не вполне
одет.
Служащий гостиницы всегда отсылал посторонних в телефонную будку возле
лестницы. Никто из них не мог
подслушать разговора.
- Дикки там?
- В данную минуту нет. Он вышел с полчаса назад, но вот-вот вернется.
Если хочешь его разыскать, я знаю, где он.
- Где?
- В восемьдесят третьем полицейском участке. Ой, нет, я ошибся, в
восемьдесят седьмом.
- У него неприятности?
- Нет, он просто отвечает на вопросы. Его вызвали на десять часов. Дать
тебе адрес?
Он жалел, что заговорил голосом Тома: ведь так легко было выдать себя за
слугу или какого-либо приятеля Дикки.
За кого угодно. И сказать ей, что Дикки ушел на целый день.
Мардж выдохнула:
- Не-е-т, я подожду его.
- А, вот адрес, - сказал Том, как будто только что нашел его. - Виа
Перуджа, двадцать один. Ты знаешь, где это?
Сам-то он этого не знал, просто хотел послать ее в направлении,
противоположном Американскому агентству, куда
намеревался сходить за почтой перед отъездом из Рима.
- Я не хочу туда идти, - сказала Мардж. - Если не возражаешь, поднимусь и
подожду вместе с тобой.
- Понимаешь... - Он рассмеялся своим, Тома Рипли, характерным смешком,
который Мардж хорошо знала. - Дело в
том, что ко мне с минуты на минуту должны прийти. Это деловое свидание. Разговор
насчет будущей работы. Хочешь верь,
хочешь нет, по закоренелый бездельник Том Рипли собирается взяться за работу.
- Вот как, - сказала Мардж без всякого интереса. - Ну а что там с Дикки?
Почему ему пришлось пойти в полицию?
- Да только потому, что они с Фредди немного выпили в тот самый день. Ты
же читала газеты? В газетах их
невинный междусобойчик ужасно раздут только потому, что эти болваны никак не
могут напасть на след.
- Дикки давно здесь живет?
- Здесь? Нет, только со вчерашнего вечера. Я-то был на севере страны.
Когда узнал насчет Фредди, приехал в Рим
повидаться с Дикки. Если бы не полиция, я бы сроду его не нашел.
- Кому ты рассказываешь! Я просто с ног сбилась, и мне тоже пришлось
обратиться в полицию. Я так
переволновалась! Что ж он не позвонил мне... к Джордже или еще куда-нибудь.
- Я ужасно рад, что ты приехала, Мардж. Дикки будет в восторге, когда
тебя увидит. Он беспокоился, что ты
подумаешь, когда прочтешь газеты.
- Честное слово? - спросила Мардж недоверчиво, но с явным удовольствием.
- Может, подождешь меня у "Анджело"? Это бар немного дальше по улице,
которая начинается напротив пашей
гостиницы и ведет к лестнице на площади Испании. Я постараюсь минут через пять
выбраться, и мы с тобой выпьем виски
или по чашечке кофе, идет?
- Ладно. Но ведь есть же бар прямо в гостинице.
- Я не хочу, чтобы мои будущий босс видел меня в баре.
- Ну хорошо. "Анджело", говоришь?
- Не найти этот бар невозможно. Улица начинается прямо напротив
гостиницы. Пока.
Он закончил паковаться, осталось только взять куртки из гардероба. Он
снял трубку и попросил подготовить ему
счет и прислать кого-нибудь за вещами. Затем приготовил багаж для посыльных,
аккуратно сложив все вместе, и, не садясь
в лифт, спустился по лестнице. Хотел посмотреть, может, Мардж все еще ждет его в
вестибюле или задержалась, чтобы
позвонить кому-нибудь еще. Вряд ли она была уже внизу, когда к нему приходили
полицейские. Между их уходом и
звонком Мардж прошло минут пять. Том надел только что купленный плащ и шляпу,
чтобы скрыть осветленные волосы, а
лицу придал робкое, чуть испуганное выражение, присущее Тому Рипли.
В вестибюле Мардж не было. Том оплатил счет. Администратор передал еще
одну записку. Оказывается, заходил
Вэн Хау стон. - Записку он написал собственноручно десять минут назад.
"Прождал тебя полчаса. Ты что, даже прогуляться не выходишь? Подняться к
тебе мне не разрешили. Позвони мне
в "Хеслер".
Вэн".
Может быть, Вэн и Мардж столкнулись нос к носу и, если они знакомы, сидят
сейчас вместе в баре "Анджело".
- Если меня будут спрашивать, скажите, что я уехал из города.
- Хорошо, синьор.
Том вышел, к подъезду как раз подъехало свободное такси.
- Будьте добры, к Американскому агентству. Водитель поехал не по той
улице, где находился бар "Анджело". Том
расслабился и поздравил сам себя. Прежде всего с тем, что вчера под действием
нервного импульса ему пришло в голову
сбежать из квартиры и перебраться в гостиницу.
В квартире нипочем не ускользнуть бы от Мардж. Адрес она знает из газет.
Трюк, удавшийся в гостинице, там бы
не прошел: она все равно прорвалась бы в квартиру, чтобы подождать Дикки.
Воистину повезло!
В Американском агентстве его ждала почта - три письма, из них одно от
мистера Гринлифа.
- Как ваше самочувствие? - спросила молодая девушка-итальянка, выдававшая
ему почту.
Судя по наивно-любопытному выражению ее лица, она тоже читала газеты. На
ее улыбку Том ответил улыбкой. Ее
звали Мария.
- Спасибо, самочувствие отличное, а у вас? К сожалению, она никогда не
сможет получать в римском отделении
Американского агентства почту на имя Тома Рипли. Двое или трое служащих знают
его в лицо. Для почты на собственное
имя он завел абонемент в неаполитанском отделении Американского агентства, но до
сих пор с просьбой о пересылке ни
разу не обращался к ним ни лично, ли письменно, поскольку не ожидал на имя Тома
Рипли ничего важного, даже еще
одного разноса от мистера Гринлифа. Когда все уляжется, как-нибудь нагрянет в
неаполитанское отделение с паспортом
Тома Рипли и востребует свою почту.
И все же ему приходилось повсюду таскать с собой Тома Рипли, его паспорт
и его одежду, на случай всяких
неожиданностей вроде телефонного звонка Мардж сегодня утром. Еще немного, и
Мардж оказалась бы в номере. Пока
полиция сомневается в невиновности Дикки Гринлифа, было бы чистейшим
самоубийством выехать из страны в обличье
Дикки, потому что, если ему вдруг придется превратиться в Тома Рипли, в паспорте
Рипли не будет отметки о выезде из
Италии. Если он захочет выехать из Италии, решительно и бесповоротно вырвать
Дикки из лап полиции - ему нужно
выехать в обличье Тома Рипли, вернуться в обличье Тома Рипли и, лишь когда
полиция закончит расследование, снова
превратиться в Дикки. Только гак можно выйти из положения.
Сделать это нетрудно, и выход надежный. Единственное, о чем следует
беспокоиться, - это погода в ближайшие
несколько дней.
Теплоход приближался к гавани Палермо медленно и как бы ощупью, осторожно
раздвигая своим белым носом
плавающие в воде апельсинные корки, солому и куски поломанных корзин из-под
фруктов. Точно так же, думал Том, и сам
он как бы с завязанными глазами приближается к Палермо. До этого он провел два
дня в Неаполе, и в газетах не появилось
ничего интересного об убийстве Майлза, а о лодке в Сан-Ремо и вовсе ничего.
Полиция, насколько ему было известно, его
не искала. Но возможно, они просто считали, что не стоит труда разыскивать его в
Неаполе, а поджидали в гостинице в
Палермо.
Во всяком случае, на пристани полицейских не оказалось. Том поискал их
глазами и не увидел. Купил две газеты,
взял такси и поехал со своим багажом в гостиницу "Пальма". В вестибюле
полицейских тоже не было. Это был роскошный
вестибюль с монументальными колоннами и пальмами в кадках вдоль стен. Служащий
сообщил номер заказанной комнаты
и дал посыльному ключ. Том почувствовал себя так легко, что набрался храбрости,
подошел к окошечку почты и спросил,
нет ли чего на имя синьора Ричарда Гринлифа. Служащий ответил, что нет.
Том начал постепенно расслабляться. Итак, не было письма даже от Мардж.
Она, разумеется, уже побывала в
полиции и выяснила, куда подевался Дикки. На теплоходе Тома посещали ужасные
видения. Например, Мардж прибывает в
Палермо раньше его на самолете или в гостинице "Пальма" его ждет сообщение от
Мардж, что она прибудет следующим
теплоходом. Даже на своем теплоходе после посадки в Неаполе он первым делом
постарался выяснить, нет ли ее в числе
пассажиров.
Теперь он начал догадываться, что недавний эпизод оказался последней
каплей, переполнившей чашу терпения
Мардж, и она решила мах-путь на Дикки рукой. Возможно, утвердилась в мнении, что
он убежал от нее, чтобы быть только
вдвоем с Томом. Возможно, при всей ее тупости, эта мысль наконец дошла до Мардж.
Вечером, сидя в глубокой горячей
ванне и щедро намыливая плечи, Том размышлял, не послать ли ей письмо с
подтверждением. Он напишет его как Том
Рипли. Сейчас самое время. Напишет, что до сих пор молчал из деликатности и по
телефону в Риме тоже не хотелось
выкладывать начистоту, но теперь она, мол, сама уже все поняла. Они с Дикки
очень счастливы вместе, и тут уж ничего не
поделаешь. Том весело захихикал. Он все смеялся и смеялся и никак не мог
остановиться. Чтобы прекратить это, пришлось,
зажав нос, погрузиться в воду.
Дорогая Мардж, сочинял он, пишу тебе, потому что Дикки, видно, никогда не
решится, хоть я просил его много
раз. Я считаю, что такого замечательного человека, как ты, грех столь долго
водить за нос.
Он снова захихикал, по привел себя в чувство тем, что сосредоточился на
до сих пор еще не решенной проблеме.
Возможно, среди прочего Мардж сообщила итальянской полиции, что в гостинице
"Англия" говорила с Томом Рипли.
Полиция, которая ломает голову, куда же он подевался, теперь ищет его в Риме.
Полиция конечно же станет искать Тома
Рипли где-то поблизости от Дикки Гринлифа. Дополнительная опасность проистекает,
например, из того, что его, по
описанию Мардж, сочтут теперь Томом Рипли, и произведут личный обыск, и найдут
оба паспорта, его и Дикки. Но что сам
он сказал насчет риска? Что именно риск-то и придает всему этому главную
прелесть. Он не мог удержаться и запел
итальянскую песенку:
Не разрешает папа твой,
Не разрешает мама,
Ну как же, как же нам с тобой
Заняться этим самым?
Вытираясь в ванной, он разливался громким баритоном Дикки, который
никогда не пел при нем, по Том был
уверен, что Дикки подписался бы под его исполнением.
Он надел один из своих новых немнущихся дорожных костюмов и вышел
прогуляться в сумерки Палермо. Вот
через площадь собор, в архитектуре которого, как он читал, ощущается норманнское
влияние. Том припомнил: в
путеводителе сказано - собор построен английским архиепископом. Дальше к югу
были Сиракузы, где некогда разыгрался
морской бой между римлянами и греками. И Ухо Диониса. И Таомино. И Этна! Остров
был велик и совершенно нов для
него. Сицилия! Цитадель бандита Джулиано! Колонизованная древними греками,
пережившая норманнское и сарацинское
нашествия! К осмотру достопримечательностей он приступит завтра, но незабываемым
останется это сегодняшнее
мгновение, подумал Том, остановившись посмотреть на высокий, увенчанный куполом
собор. Чудесно созерцать бурые
арки его портика и думать о том, как завтра он войдет внутрь, представлять себе
сладковатый затхлый воздух собора, запах
бесчисленных горящих свечей и лада-па, курившегося здесь сотни лет. О радость
предвкушения! Предвкушение было для
него приятнее самого переживания. Всегда ли с ним так будет? А когда он проводил
вечера в одиночестве, касаясь руками
вещей Дикки, разглядывая его кольца у себя на пальцах или его шерстяные
галстуки, его черный бумажник крокодиловой
кожи... Что это было - переживание или предвкушение?
А там, к югу от Сицилии, лежит Греция. Он обязательно побывает в Греции.
Побывает в обличье Дикки Гринлифа,
с деньгами Дикки, в одежде Дикки, с манерой поведения Дикки. Но вдруг ему не
удастся побывать в Греции как Дикки
Гринлифу? Препятствие за препятствием станут громоздиться на его пути: убийство,
подозрение, усилия разных людей... А
ведь он не хотел убивать, это был вынужденный шаг. Мысль поехать в Грецию и
уныло таскаться по Акрополю в обличье
американского туриста Тома Рипли нисколько не привлекала его. Тогда лучше уж
сидеть дома. Его глаза, устремленные на
кампанилу"Кампанила (ит. campanile) - в итальянской архитектуре Средних веков и
эпохи Возрождения - колокольня,
обычно в виде четырехгранной (иногда круглой) башни, стоящая, как правило,
отдельно от храма.", наполнялись слезами.
Он повернулся и зашагал по другой улице.
На следующее утро Том получил письмо, толстое письмо от Мардж. Он,
улыбаясь, сжал его в пальцах. Судя по
толщине, там написано то, чего он и ожидал. Он прочитал письмо за завтраком,
Смаковал каждую строчку вместе со
свежими горячими булочками и приправленным корицей кофе. Письмо и вправду
содержало все, чего он ожидал. Даже
превзошло ожидания.
"...Если ты действительно не знал, что я была у тебя в гостинице, это
означает только, что Том тебе не сказал, но
вывод из этого можно сделать тот же самый. Почему ты боишься признаться, что не
можешь жить без своего дружка?
Могу только пожалеть, мой добрый старый товарищ, что у тебя не хватило смелости
сказать мне об этом раньше, и сказать
прямо. Ты что же, считал меня провинциальной курицей, которая и слов таких не
знает? Не я, а ты вел себя как провинциал.
Так или иначе, теперь, когда я сама высказала тебе то, о чем ты боялся
рассказать мне, надеюсь, совесть перестанет тебя
мучить и ты будешь высоко держать голову. Ведь нет ничего прекраснее, чем
гордость за человека, которого любишь, не так
ли? Помнишь, мы однажды говорили об этом?
Второе достижение моих римских каникул состоит в том, что я сообщила
полиции, где находится Том Рипли - у
тебя. Они там, похоже, сбились с ног, разыскивая его. (Интересно почему? Что он
натворил?) Я объяснила полиции,
насколько хватило моего знания итальянского, что вы с Томом неразлучны, и мне
непонятно, как они могли найти тебя, не
найдя при этом Тома.
Я поменяла билет на теплоход, хочу съездить ненадолго к Кейти в Мюнхен, а
в Америку уезжаю в конце марта,
после чего, как я полагаю, наши с тобой пути разойдутся навсегда. Я не держу на
тебя зла, дружище. Просто я думала, что у
тебя больше мужества.
Спасибо за чудесные воспоминания. Они для меня уже сейчас, как экспонаты
в музее или как некий предмет,
сохранившийся в янтаре, кажутся немного нереальными, а ты меня, по-видимому, так
воспринимал всегда. Желаю тебе
всего, всего наилучшего.
Мардж".
Тьфу! Такие сантименты под самый конец!
Том сложил письмо и засунул в карман куртки. Кинул взгляд на двери
гостиничного ресторана, уже привычно
ожидая появления полицейских. Если полиция думает, что Дикки Гринлиф и Том Рипли
путешествуют вместе, они,
наверное, уже проверили регистрационные журналы во всех гостиницах Палермо. Но
он не заметил, чтобы за ним
наблюдали или шли следом. А может быть, они уже перестали сходить с ума с этим
розыском, поскольку узнали, что Том
жив. И в самом деле, раз он жив, на кой черт его разыскивать? Может быть,
подозрение в убийстве в Сан-Ремо и убийстве
Майлза, павшее на Дикки, тоже улетучилось? Может быть.
Том поднялся к себе в помер и принялся писать письмо мистеру Гринлифу на
портативной машинке Дикки.
Поскольку мистер Гринлиф сейчас, очевидно, очень тревожится в связи с делом
Майлза, Том начал с объяснений по этому
поводу, здравых и логичных. Он писал, что полиция покончила со своими допросами
и теперь единственное, чего они могут
от него хотеть, - это опознание подозреваемых, на которых они выйдут, так как
ими могут оказаться их с Фредди общие
знакомые.
Пока он сидел за машинкой, зазвонил телефон. Мужской голос сказал, что
говорит лейтенант такой-то, полиция
Палермо.
- Мы разыскиваем Томаса Феликса Рипли. Он не с вами в гостинице? -
вежливо спросил он.
- Нет, - ответил Том.
- Вы знаете, где он?
- Думаю, в Риме. Я видел его там три-четыре дня назад.
- В Риме его искали, но не нашли. Вы не знаете, куда он мог поехать из
Рима?
- Понятия не имею.
- Peccato"Жаль (ит.).", - сказал полицейский со вздохом разочарования. -
Большое спасибо, синьор.
- Не стоит. - Том повесил трубку и вернулся к письму.
Километры скучной прозы Дикки Гринлифа Том катал теперь более бегло, чем
когда-то собственные письма.
Большую часть послания адресовал матери Дикки, сообщая о состоянии своего
гардероба, которое было хорошим, и
состоянии своего здоровья, которое тоже было хорошим, и спрашивая, получила ли
она триптих из эмали, который он
купил в антикварной лавке в Риме и послал ей две недели назад. Попутно размышлял
о том, что делать с Томасом Рипли.
Полицейский спрашивал его вроде бы вежливо и без нажима, но все же рисковать не
стоило. Не следовало держать паспорт
Тома на виду в кармане чемодана, пусть даже и завернутым в кучу старых налоговых
деклараций Дикки, так что
таможенник его не разглядел. Паспорт надо спрятать, например, в подкладку нового
чемодана из кожи антилопы, где его не
будет видно, даже если из чемодана выложат все вещи, но откуда Том, если
понадобится, сможет достать его
незамедлительно. А рано или поздно он может понадобиться. Может прийти время,
когда оставаться Дикки Гринлифом
станет опаснее, чем Томом Рипли.
Половину утренних часов Том провел за письмом к Гринлифам. Он
догадывался, что теперь Дикки вызывает у
мистера Гринлифа больше беспокойства и раздражения, чем когда Том встречался с
ним в Нью-Йорке. Мистер Гринлиф
считал, что переезд Дикки из Монджибелло в Рим - сумасбродный каприз. Попытка
Тома представить занятия живописью
в Риме как перспективные и обнадеживающие потерпела полную неудачу. Мистер
Гринлиф отверг ее уничтожающей
репликой, мол, лучше бы Дикки вообще не мучить себя занятиями живописью,
поскольку он уже убедился, что красивых
пейзажей вокруг или перемен декораций недостаточно для того, чтобы сделаться
художником. Нужен еще талант. На
мистера Гринлифа не произвел также впечатления интерес, проявленный Томом к
проспектам фирмы, которые тот ему
прислал. Как это было не похоже на то, чего Том ожидал: что мистер Гринлиф будет
есть у него из рук, что он полностью
загладит невнимание и равнодушие, которые Дикки выказывал родителям прежде, и
тогда сможет попросить у мистера
Гринлифа немного денег сверх положенного и получит их. Сейчас просить денег у
мистера Гринлифа было невозможно.
"Береги себя, мамуля, - писал он. - Остерегайся простуд. (Она писала, что
за эту зиму четырежды простуживалась и
встретила Рождество сидя в постели, опираясь на подушки, закутавшись в розовую
шерстяную шаль, которую он прислал
ей в числе других рождественских подарков.) Если бы ты оставила себе и носила
одну пару из тех изумительных шерстяных
носков, которые прислала мне, ты никогда не простудилась бы. Я за эту зиму ни
разу не простудился, а этим не так легко
похвастаться, когда проводишь зиму в Европе... Мамуля, не надо ли прислать тебе
чего-нибудь отсюда? Для меня такое
удовольствие покупать тебе что-нибудь..."
Прошло пять дней. Тихих, уединенных, но очень приятных. Он бродил без
определенной цели по улицам Палермо,
порой заходя на часок в кафе или ресторан, где читал свои путеводители и газеты.
Однажды пасмурным днем нанял
извозчика и совершил дальнюю прогулку в Монте-Пеллегрино поглядеть на необычную
гробницу святой Розалии,
покровительницы Палермо. Изображения знаменитой статуи святой, застывшей в
исступленном восторге, который
психиатры назвали бы по-другому, он видел еще в Риме. Том нашел гробницу
чрезвычайно забавной. Увидев статую, едва
удержался, чтоб не захихикать: пышное женское тело в лежачем положении, ищущие
руки, бессмысленные глаза,
полуоткрытый рот. Все было как в натуре, не хватало только звука - частого
дыхания. Тому вспомнилась Мардж. Он
посетил один из византийских дворцов, Палермскую библиотеку, с ее картинами и
старинными потрескавшимися
рукописями в стеклянных ящиках, изучил строение здешней береговой зоны,
представленное в путеводителе в виде
тщательно вычерченных диаграмм. Сделал набросок с картины Гвидо Рени - просто
так, без определенной цели и заучил
длинную надпись-цитату из Тассо на одном общественном здании. Он писал письма
Бобу Деланси и Клио и Нью-Йорк. В
длинном письме к Клио описывал свои путешествия, радости, удовольствия и
разнообразные знакомства с достоверностью
и страстью, с какой Марко Поло описывал Китай.
Но он чувствовал себя одиноким. Это было совсем не то ощущение, какое
испытывал в Париже: один и вместе с
тем не один. Тогда ему представлялось, что скоро обретет блестящий круг новых
друзей, с которыми начнет новую жизнь, с
новыми отношениями, нормами поведения и обычаями, куда более изысканными и
чистыми, чем те, что были у него во
всей прежней жизни. Теперь он понимал, что это невозможно. Придется держаться
вдали от людей. Всегда. Он может
обрести другие нормы поведения и обычаи, но не друзей. Разве что уехав в Стамбул
или на Цейлон. А что толку находить
друзей среди тех, с кем можно познакомиться в таких местах? Он был один. В эту
игру можно играть лишь в одиночку.
Заведи он друзей, они стали бы для него величайшей угрозой. Ему суждено колесить
по белу свету в одиночку. Ну что ж,
тем лучше. Тем меньше опасность разоблачения. Стало быть, нет худа без добра. И
его настроение понемногу поднималось.
Он изменил свое поведение, начал играть новую роль - созерцателя,
стоящего в жизни особняком. По-прежнему
был вежлив и улыбался всем. И тому, кто просил дать посмотреть газету в
ресторане, и персоналу в гостинице. Но теперь
голову держал еще выше, стал немногословным. Его окружал ореол легкой грусти. Он
сам получал удовольствие от этой
перемены. Полагал, что его можно принять за молодого человека, пережившего
несчастную любовь или какую-то сильную
душевную встряску и ищущего забвения на культурный лад, посещая красивейшие
уголки земли.
Он вспомнил о Капри. Погода была по-прежнему плохая, зато Капри - ведь
это тоже Италия! Тогда, с Дикки, Том
видел Капри мельком, по это лишь раздразнило его аппетит. Господи, каким занудой
был Дикки в тот день! Возможно,
нужно воздержаться до лета, подумал Том, до лета держаться подальше от полиции.
Но больше, чем в Грецию и на
Акрополь, ему хотелось вырваться на один счастливый денек на Капри, а культура
пусть подождет. Он читал, что
представляет собой Капри зимой: ветер, дождь, не с кем слова сказать. И все-таки
это Капри! Водопад Тиберия и Голубой
грот никуда не делись, на площади безлюдно, но это та же площадь, каждый
булыжник на месте. Можно поехать хоть
сегодня. Том ускорил шаг, направляясь к своей гостинице. Лазурный берег и без
туристов привлекал его. Может быть, до
Капри удастся добраться по воздуху? Он слышал, что от Неаполя туда летают
гидропланы. Если в феврале рейсов пет, он
может нанять гидроплан лично для себя. Для этого же и существуют деньги!
- Добрый день! Что слышно? - Он с улыбкой поздоровался с портье.
- Вам письмо, синьор. Очень срочное, - сказал портье, тоже улыбаясь.
Письмо было из Неаполитанского банка. В конверт был вложен другой
конверт, из банка Дикки в Нью-Йорке. Том
сначала прочитал письмо из Неаполитанского.
"10 февраля 19...
Глубокоуважаемый синьор!
Банк "Уэнделл траст компани" в Нью-Йорке поделился с нами своими
сомнениями о том, является ли Ваша
роспись в получении пятисот долларов за январь сего года подлинной. Спешим
сообщить Вам об этом и получить Ваше
согласие на принятие необходимых мер.
Мы сочли нужным поставить в известность полицию, а от Вас ждем
подтверждения вывода, к которому придет
наш эксперт по подписям, а также эксперт по подписям "Уэнделл траст компани".
Всякая информация, которую Вы будете
в состоянии нам предоставить, является для нас очень ценной, и мы убедительно
просим Вас при первой же возможности
связаться с нами.
С уважением Ваш покорный слуга,
Эмилио ди Браганизи, Генеральный директор Неаполитанского банка.
P. S. Даже если Ваша подпись подлинна, мы убедительно просим Вас,
несмотря на это, возможно скорее посетить
нашу контору в Неаполе и оставить новый образец подписи для постоянной
регистрационной картотеки. Пересылаем Вам
письмо, направленное на Ваше имя.
"Уэнделл траст компании."
Том вскрыл второе письмо.
"Дорогой мистер Гринлиф!
Наш отдел подписей сообщил нам, что, по его мнению. Ваша роспись в
получении ежемесячного денежного
перевода за январь № 9747 вызывает сомнения. Полагая, что неполучение чека могло
по той или иной причине ускользнуть
от Вашего внимания, спешим поставить Вас в известность об этом обстоятельстве с
просьбой подтвердить либо
подлинность Вашей подписи на упомянутом чеке, либо наше подозрение, что
упомянутый чек является подложным. Мы
сообщили об этом факте также и в Неаполитанский банк.
Прилагаем регистрационную карточку для нашей постоянной картотеки
образцов подписей, просим подписать и
вернуть ее нам.
Просим ответить как можно скорее.
С уважением
Эдуард Т. Каванач, делопроизводитель".
Том провел языком по пересохшим губам. Он напишет в оба банка, что с
деньгами все в порядке. Но надолго ли
они отстанут? Он уже подписал три перевода, начиная с декабря. Поднимут ли они
теперь документацию, чтобы проверить
все его подписи? Окажется ли эксперт в состоянии определить, что все три подписи
подделаны?
Том поднялся к себе в номер и тут же сел за машинку. Он заправил в нее
лист почтовой бумаги с маркой
гостиницы и на мгновение застыл, тупо уставившись на нее. Нет, они на этом не
успокоятся. Если у них есть специальный
отдел, где эксперты будут разглядывать подписи через лупу и всякое такое, они,
возможно, в состоянии определить, что
подписи подделаны. Но Том знал, что подделаны они чертовски здорово. Январский
перевод он подписал немного
второпях, поспешно, он это помнил, но и тут работа была вполне на уровне, иначе
он не отослал бы чек. Он сообщил бы в
банк, что потерял его, и попросил бы прислать дубликат. Чаще всего проходит
много месяцев, пока подлог удается
раскрыть. Почему же именно этот они засекли всего за один месяц? Не потому ли,
что теперь, после убийства Фредди
Майлза и истории с лодкой в Сан-Ремо, вся его жизнь подвергается тщательной
проверке? Его просят зайти в
Неаполитанский банк. А вдруг там знают Дикки в лицо? Тома охватил ужас, по всему
телу пробежала дрожь. На минуту он
ощутил себя слабым и беспомощным, не в силах пошевелиться. Мысленным взором он
видел себя лицом к лицу с десятком
полицейских, итальянских и американских. Они спрашивали его, где Дикки Гринлиф,
а он не мог ни представить им Дикки
Гринлифа, ни объяснить, где он, ни доказать, что Дикки жив. Он видел, как
пытается расписаться "Г. Ричард Гринлиф" под
взглядом десятка экспертов-графологов и вдруг теряет над собой контроль и вообще
не может ничего написать. Том
положил руки на клавиши машинки и заставил себя начать. Это письмо он пошлет в
"Уэнделл траст компани", в НьюЙорк.
"12 февраля 19...
Уважаемые господа!
В ответ на ваше письмо касательно полученного мною денежного перевода за
январь сообщаю: чек, о котором идет
речь, я подписал собственноручно и деньги получил сполна. Если бы чек не дошел
до меня, я, разумеется, немедленно
поставил бы вас в известность.
С уважением
Г. Ричард Гринлиф".
Поупражнявшись на обороте конверта "Уэнделл траст компапи", он подписал
письмо и карточку. Потом написал
такое же письмо в Неаполитанский банк, обещал зайти в ближайшие дни и оставить
образец подписи для карточки.
Надписал на обоих конвертах "Срочно", спустился в холл, купил марки у швейцара и
опустил письма в почтовый ящик.
После этого пошел прогуляться. На Капри его больше не тянуло. Было
четверть пятого. Он все шел и шел, сам не
зная куда. Наконец остановился перед витриной антикварного магазина и долго не
мог оторвать взгляда от мрачной
картины маслом, где двое бородатых святых спускались с темного холма в лунном
свете. Он вошел в лавку и купил эту
картину без рамы не торгуясь. Свернул ее в рулон и так принес в гостиницу.
"Полицейский участок № 83
Рим
14 февраля 19...
Глубокоуважаемый синьор Гринлиф! Вам надлежит срочно явиться в Рим, чтобы
ответить на несколько важных
вопросов, касающихся Тома Рипли. Ваше присутствие будет чрезвычайно ценным и
существенно ускорит расследование.
В случае Вашей неявки в течение недели мы будем вынуждены принять меры,
нежелательные как для нас, так и
для Вас. С полным уважением
капитан Энрико Фаррара".
Стало быть, розыск Тома Рипли продолжается. Но возможно, это означает,
что и в деле Майлза открылось что-то
новое. Не в обычае у итальянцев вызывать американца в таких выражениях. В
последней фразе - прямая угроза. И
разумеется, они уже знают о подлоге.
Держа письмо в руке, Том тупо обвел глазами комнату. Поймал свое
отражение в зеркале - уголки губ опущены,
взгляд беспокойный, испуганный. Он выглядит так, будто своей позой и выражением
лица изо всех сил старается
изобразить страх и потрясение. И поскольку он непроизвольно, безо всякой игры,
на самом деле так выглядел, его страх от
собственного вида удвоился. Том сложил письмо и сунул его в карман, затем снова
вынул и разорвал на мелкие клочки.
Он начал быстро паковать чемодан. Сорвал пижаму и халат с крючков на
двери ванной, запихал туалетные
принадлежности в кожаный несессер с инициалами Дикки, рождественский подарок
Мардж. И вдруг остановился. Надо
избавиться от вещей Дикки, ото всех до единой. Здесь? Сейчас? Выбросить за борт
на обратном пути в Неаполь?
На этот вопрос ответа не было, зато внезапно стало ясно, что нужно
сделать, что именно он сделает, когда вернется
в Италию. Ехать в Рим и не подумает. Отправится на самый север, в Милан или
Турий, а может быть, куда-нибудь в
окрестности Венеции и купит видавшую виды подержанную машину, уже наездившую
много километров. Скажет, что два
или три месяца мотался по Италии и ничего не слышал о том, что разыскивается
Томас Рипли. Это скажет не кто иной, как
сам Томас Рипли.
Он продолжал паковаться. Знал: с Дикки Гринлифом покончено. Ужасно не
хотелось снова становиться Томасом
Рипли, снова превращаться в ничтожество, усваивать прежние привычки и повадки и
чувствовать, что окружающие
относятся к нему свысока и он им в тягость, если только не разыгрывает, словно
шут, перед ними спектакль. Чувствовать
себя пи на что не годным и ничего не умеющим, кроме как на короткое время
развлечь людей. Очень не хотелось
возвращаться к самому себе, как не хотелось бы надевать потрепанный, мятый, в
сальных пятнах костюм, который и новый
был не больно-то хорош. Его слезы капали на бело-синюю полосатую рубашку Дикки.
Накрахмаленная и чистая, она лежала
в чемодане сверху и выглядела такой же новой, как тогда, когда он впервые
вытащил ее из комода Дикки в Монджибелло.
Но на кармашке были вышиты красными нитками инициалы Дикки. Продолжая
укладываться, Том наперекор судьбе
решал, какие вещи Дикки он может оставить себе, поскольку на них нет инициалов и
никто не смог бы припомнить, что это
вещи Дикки, а не его собственные. Вот разве Мардж припомнит кое-что. Например,
новую записную книжку в синем
кожаном переплете, куда Дикки успел записать всего несколько адресов и которая
скорее всего была подарком Мардж. Но
Том не собирался с нею встречаться.
Том оплатил счет в гостинице, но теплоход на материк отходил только на
следующий день. Он заказал билет на имя
Ричарда Гринлифа, думая о том, что, видно, в последний раз пользуется этим
именем и в то же время надеясь, что
ошибается. Он не мог отказаться от надежды, что все обойдется. Имеет же он право
надеяться!.. И потому глупо впадать в
уныние. Впадать в уныние было глупо в любом случае, даже будучи Томом Рипли.
Томас Рипли в самом деле никогда не
впадал в уныние, хотя часто выглядел унылым. Разве эти последние месяцы ничему
его не научили? Если хочешь быть
бодрым, или меланхоличным, или задумчивым, или заботливым, или вежливым, надо
просто играть, изображая эти чувства
и качества.
Очень бодрящая мысль пришла ему в голову наутро, когда он в последний раз
проснулся в Палермо: всю одежду
Дикки он сдаст в камеру хранения Американского агентства в Венеции на чужое имя
и получит ее обратно когда-нибудь
после, если захочет или если понадобится, а может быть, и не обратится за ней
некогда. При мысли о том, что дорогие
рубашки Дикки и шкатулка с его запонками, браслетом и ручными часами будут
надежно храниться где-то на складе, а не
лежать на дне Тирренского моря или в мусорном ящике на Сицилии, он сразу
почувствовал себя гораздо лучше.
Два запертых чемодана, с которых он соскоблил инициалы Дикки, вместе с
двумя начатыми им в Палермо
картинами он отправил от измени Роберта С Феншоу из Неаполя по адресу отделения
Американского агентства в Венеции с
поручением хранить на складе до востребования. Оставил, рискуя себя выдать,
только кольца Дикки, которые положил на
самое дно неказистой маленькой шкатулки из коричневой кожи, принадлежавшей
Томасу Рипли. Сам не зная почему, он
берег ее долгие годы и возил с собой повсюду, где бы ни путешествовал или куда
бы ни переселялся. Помимо этих колец, в
ней хранилась интересная коллекция его собственных запонок, булавок для
галстука, запасных пуговиц, а также два пера
для авторучки и катушка белых ниток с воткнутой в нее иголкой.
Из Неаполя Том поехал поездом через Рим, Флоренцию, Болонью. Сошел в
Вероне и автобусом доехал до городка
Тренто примерно в сорока милях. Он не хотел покупать машину в таком большом
городе, как Верона, потому что там в
полиции могут вспомнить его фамилию, когда он обратится за водительскими
правами. В Трепто купил подержанную
кремовую "ланчу" за сумму, примерно соответствующую восьмистам долларам. Купил
на имя Томаса Рипли, и на это же
имя снял номер в гостинице, чтобы выждать сутки, пока не получит водительских
прав. Прошло шесть часов, и пока ничего
еще не случилось. Не оправдались опасения Тома, что даже этой маленькой
гостинице окажется известна его фамилия, что
в отделе, где оформляют водительские права, тоже могут обратить на нее внимание.
Права он получил на следующий день
часам к двенадцати, и ничего так и не случилось. В газетах тоже не появилось
ничего ни о розыске Тома Рипли, ни по
поводу убийства Майлза, ни об истории с лодкой в Сап-Ремо. Все это вызывало в
нем удивительное ощущение
безопасности, счастья и, пожалуй, даже некой нереальности всех этих убийств и
розысков. Он почувствовал себя
счастливым даже в своей отчаянно-безотрадной роли Томаса Рипли. В конце концов,
разве сможет кому-либо хоть на
минуту прийти в голову мысль, что такой скромник способен совершить убийство? И
единственное убийство, в котором его
могли заподозрить, - это убийство Дикки в Сан-Ремо. Но тут они, пожалуй, не
слишком продвинулись в расследовании.
Перевоплощение в Тома Рипли содержало в себе по меньшей мере одно преимущество:
снимало чувство вины за глупое,
ненужное убийство Фредди Майлза.
Он хотел было тут же поехать в Венецию, но подумал, что следует хоть одну
ночь провести так, как он якобы
проводил все ночи в течение нескольких месяцев (так он скажет полицейским), а
именно - поспать в машине прямо на
проселочной дороге. Одну ночь он провел где-то в окрестностях Брешии на заднем
сиденье "ланчи", с трудом
поместившись и чувствуя себя глубоко несчастным. На рассвете переполз на
переднее сиденье с таким болезненным
растяжением шейной мышцы, что едва удавалось поворачивать голову, чтобы
нормально вести машину. Но этот опыт
придаст его словам достоверность, думал он, теперь он сумеет лучше изложить свою
легенду. Он купил путеводитель по
Северной Италии, испещрил его датами в соответствующих местах, загнул углы
страниц, наступил на переплет и сломал
его.
Следующую ночь провел уже в Венеции. Возможно, это было ребячеством, но
Том до той поры избегал Венеции,
ибо боялся разочароваться. Думал, что только сентиментальные дураки да
американские туристы восторгаются Венецией и
даже в лучшем случае это город для молодоженов, которые получают удовольствие от
невозможности попасть куда бы то
ни было иначе, как на гондоле, движущейся со скоростью пешехода. Венеция
оказалась больше, чем он предполагал, на
улицах было полно точно таких же, как и повсюду, итальянцев. Оказалось, по всему
городу можно ходить пешком, для чего
сооружены узкие тротуарчики и мосты, так что гондолами пользоваться вовсе не
обязательно. По большим каналам
курсируют моторные катера, такие же быстроходные и эффективные, как л поезда
подземки, а также что от каналов вовсе не
воняет. В городе был огромный выбор гостиниц, начиная от "Гритти" и "Даниэли", о
которых он слышал раньше, и кончая
завалящими гостиничками и паисиончиками в глухих переулках, находящимися
настолько в стороне от проторенных
путей, так далеко от мира полицейских и американских туристов, что, как
представлялось Тому, он мог бы жить там
месяцами, не привлекая ничьего внимания. Он выбрал гостиницу под названием
"Констанца", очень близко от моста
Риальто. Она была чем-то средним между знаменитыми роскошными отелями и никому
не известными приютами в глухих
переулках. Чистая, недорогая, из нее было удобно добираться до всяких
достопримечательностей. Как раз такая и подходила
Тому Рипли.
Том провел часа два в своей комнате, не спеша распаковывая собственные
старые, давно знакомые вещи и
погружаясь в раздумья, за окном на Большой канал опускались сумерки. Он
предугадывал разговор, который очень скоро
произойдет у него в полиции... "Понятия не имею. Я виделся с ним в Риме. Если вы
сомневаетесь, это может подтвердить
Марджори Шервуд... Ну разумеется, я Том Рипли! (Тут последует его характерный
смешок.) Не могу попять, из-за чего вся
эта суматоха... Сан-Ремо? Да, помню. Мы вернули лодку через час... Да, после
Монджибелло я возвращался в Рим, но
провел там не более двух суток, а потом отправился странствовать по северу
Италии... Где он сейчас, не имею ни малейшего
представления, по недели три назад я видел его..." Том, улыбаясь, слез с
подоконника, переменил рубашку и галстук на
более нарядные и вышел поискать ресторан, где можно приятно поужинать. Хороший
ресторан. Том Рипли мог в виде
исключения позволить себе потратиться. Его небольшой бумажник был так туго набит
длинными банкнотами по десять и
двадцать тысяч лир, что его невозможно было закрыть. Перед отъездом из Палермо
он по дорожным чекам Дикки получил
тысячу долларов наличными.
Том купил две вечерние газеты, сунул их под мышку и продолжил путь по
горбатому мостику, по длинной улице
шириной метра в полтора, вдоль которой тянулись магазины кожаных изделий и
мужских рубашек, в витринах же
ювелирных магазинов сверкали в коробочках россыпи ожерелий и колец. Именно в
таких коробочках он когда-то
представлял себе сокровища из волшебных сказок. Ему поправилось, что в Венеции
нет автомобилей. От этого, по его
мнению, город уподобился человеческому организму. Улицы служили венами, а
пешеходы - циркулирующей по ним
кровью. Он пошел обратно другой улицей и второй раз пересек Пьяцца Сан-Марко.
Повсюду были голуби - в воздухе, в
лучах света, даже поздним вечером падавшего из витрин. Голуби бродили под ногами
у прохожих, словно сами были
экскурсантами в собственном городе. Под аркой собора рассыпаны стулья и столики
нескольких кафе, выходивших на
площадь, так что и людям и голубям приходилось отыскивать узкие проходы между
ними. В разных углах площади орали
патефоны. Том попытался представить себе, как летом выглядит это место, залитое
солнцем, полное пароду, пригоршнями
бросающего в воздух корм для голубей, которые, трепеща крыльями, слетаются
поклевать. Он пошел по другой улице,
узкому освещенному туннелю. Здесь было много ресторанов. Он выбрал с виду очень
солидный и респектабельный, с
белыми скатертями и стенами, обшитыми темным деревом. Из тех ресторанов, где,
как он уже знал по опыту, основное
внимание уделяется кухне, а не временным гостям - туристам. Он сел за столик и
раскрыл одну из газет.
И сразу же наткнулся на маленькую заметку на второй странице:
"Полиция разыскивает пропавшего без вести американца.
Дикки Гринлиф, друг убитого Фредди Майлза, пропал без вести после поездки
на Сицилию".
Том, низко нагнувшись над газетой, весь ушел в чтение. Он возмущался всей
этой непроходимой дурью,
ужасающей тупостью и беспомощностью полиции. Да и со стороны редакции глупо было
впустую тратить место в газете,
печатая подобную заметку. В ней говорилось, что Г. Ричард (Дикки) Гринлиф,
близкий друг покойного Фредерика Майлза,
американца, убитого три педели назад в Риме, исчез после того, как
предположительно сел на теплоход, идущий из Палермо
в Неаполь. И сицилийская и римская полиция поставлены на ноги и ведут
vigilantissimo"Тщательнейший (ит.)." розыск. В
последнем абзаце говорилось, что Гринлиф только что получил предписание явиться
в римскую полицию и ответить на ряд
вопросов, касающихся исчезновения Томаса Рипли, также близкого друга Гринлифа.
Рипли, как говорилось в газете,
считается пропавшим без вести примерно три месяца назад.
Том отложил газету, непроизвольно разыграв удивление, какое может
испытать человек, прочитавший в газете,
будто он пропал без вести. Притворялся так естественно, что не замечал
пытавшегося подать меню официанта, пока меню
не коснулось его руки. Да, вот теперь настало время самому явиться в полицию.
Если у них ничего против него нет - а что
может быть против Тома Рипли? - вряд ли будут проверять, когда он купил машину.
Прочитав заметку в газете, он
вздохнул с облегчением: это было доказательством, что полиция не выловила его
фамилии в отделе регистрации автомашин
в Тренто.
Том поужинал не спеша и с удовольствием, заказал напоследок кофе-эспрессо
и выкурил пару сигарет,
перелистывая свой путеводитель по Северной Италии. И появились другие
соображения. Например, почему это он
разглядел такую маленькую заметку? Ведь она была только в одной газете. Нет,
являться в полицию рано. Надо подождать,
пока не попадутся две или три подобные заметки или одна большая статья, которая,
естественно, могла бы привлечь его
внимание. Очевидно, такая статья появится в ближайшее время. Пройдет еще
несколько дней, Дикки Гринлиф так и не
отыщется, и тогда возникнет подозрение, что он скрывается потому, что убил
Фредди Майлза, а возможно, и Тома Рипли
тоже. Мардж, вероятно, сказала им, что говорила с Томом Рипли, но воочию полиция
его пока еще не видела. Он листал
справочник, водил глазами по строкам бесцветной прозы и статистических данных, а
сам в это время думал, думал.
Он думал о Мардж, которая сейчас, вероятно, продает свои дом в
Монджибелло и пакует вещи для отправки в
Америку. Она прочтет в газетах об исчезновении Дикки и будет считать, что в этом
виноват он. Том. Напишет отцу Дикки,
утверждая, как минимум, что Том Рипли очень дурно влияет на Дикки. Мистер
Гринлиф, вероятно, сам приедет в Европу.
Как хорошо было бы явиться в полицию в обличье Тома Рипли и успокоить их
на этот счет, а потом явиться в
обличье целого и невредимого Дикки Гринлифа и прояснить также и эту маленькую
загадку!
Он подумал, что надо играть Тома Рипли еще лучше, путь даже переигрывать.
Еще больше сутулиться, еще больше
стесняться. Быть может, даже завести очки в роговой оправе и поджимать губы с
еще более унылым видом, дабы
подчеркнуть контраст с постоянным оживлением Дикки. Ведь вполне возможно, что он
нарвется на кого-либо из
полицейских, видевших его прежде в облике Дикки Гринлифа. Как бишь его, того
полицейского в Риме, звали? Ровассини,
что ли? Надо снова прополоскать волосы в крепком растворе хны, чтобы они стали
даже темнее своего естественного цвета.
Он в третий раз просмотрел все газеты в поисках сообщений, связанных с
убийством Майлза, но так ничего и не
нашел.
На следующее утро в самой главной газете появился подробный отчет, где
лишь в коротеньком абзаце говорилось о
розыске Тома Рипли, зато смело утверждалось, что Дикки Гринлиф "дал повод для
подозрения в соучастии" в убийстве
Майлза и если он не явится в полицию, чтобы спять с себя подозрение, это будет
расценено как попытка ускользнуть от
"неприятностей". В газете упоминалось также о подложных чеках. Дескать,
последним сообщением от Ричарда Гринлифа
было письмо в Неаполитанский банк, официально подтверждающее подлинность его
подписи на чеках. Между тем двое из
трех экспертов Неаполитанского байка сошлись во мнении, что январский и
февральский чеки синьора Гринлифа были
подложными; такова же точка зрения американского банка синьора Гринлифа,
приславшего в Неаполь фотокопии его
подписи. Статья заканчивалась в несколько игривом тоне: "Может ли человек
подделать собственную подпись? Или
состоятельный американец выгораживает кого-либо из своих друзей?"
А пошли они все к черту! Дикки и сам расписывался по-разному: когда он
однажды в Монджибелло расписался в
присутствии Тома, подпись была одна, а на страховом полисе, который Том нашел
среди бумаг Дикки, совсем другая. Пусть
выкопают все бумаги, которые он подписал за последние три месяца, и посмотрим,
что это им даст! Они явно не заметили,
что подпись на его письмах из Палермо тоже была подделана.
Единственное, что его действительно интересовало, - это не нашла ли
полиция каких-либо улик, изобличающих
Дикки как убийцу Фредди Майлза. Да и это едва ли по-настоящему интересовало, ибо
не касалось его лично. В газетном
киоске на Пьяцца Сан-Марко он купил "Оджи" и "Эпоку", богато иллюстрированные
фотографиями малоформатные
еженедельники. Они печатали всякую всячину, был бы "жареный факт". Но в них о
розыске Дикки Гринлифа ничего не
было. Возможно, что-либо появится на следующей неделе. Однако фотографии Тома у
них все равно не будет. Мардж в
Монджибелло фотографировала Дикки, но Тома не снимала никогда.
Бесцельно слоняясь в это утро по городу, в лавке, где продавали игрушки и
всякую ерунду для розыгрышей, Том
купил очки в такой, как хотел, оправе с простыми стеклами. Зашел в собор Святого
Марка и тщательно осмотрел его
изнутри, хотя и ничего не видя. Виноваты в этом были не очки. Он думал о том,
что теперь пора объявиться, и немедленно.
Что бы ни случилось, по чем дольше он откладывает, тем хуже для него все
обернется. Выйдя из собора, Том с несчастным
видом спросил у полицейского, как пройти в ближайший участок. Ои и чувствовал
себя несчастным. Страха не было, но
необходимость объявиться в качестве Томаса Феликса Рипли он считал одним из
величайших несчастий в своей жизни.
- Так, значит, вы Томас Рипли? - спросил капитан полиции, выказывая не
больше интереса, чем если бы Том был
вдруг нашедшейся пропавшей собакой. - Могу я взглянуть на ваш паспорт?
Том подал ему паспорт.
- Не знаю, из-за чего весь этот переполох. Но когда я прочитал в газетах,
что меня считают пропавшим без вести... -
Все это, в точности как он и предполагал, оказалось до смерти скучным.
Полицейские с непроницаемыми лицами стояли
вокруг и пялились на него. - Что вы теперь предпримете? - спросил он капитана.
- Позвоню в Рим, - невозмутимо ответил тот, снимая трубку.
Подождав несколько минут, пока освободится линия, капитан бесстрастно
сообщил кому-то на другом конце
провода, что этот американец, Томас Рипли, находится в Венеции. После нескольких
отрывочных реплик полицейский
сказал Тому:
- Они хотели бы повидать вас. Вы сможете сегодня выехать в Рим?
Том нахмурил брови:
- Я не собираюсь в Рим.
- Я скажу им, - коротко ответил полицейский и снова заговорил в трубку.
Теперь он договаривался, чтобы полицейские из Рима приехали сюда. Том еще
раз оцепил привилегированность
положения американского гражданина.
- В какой гостинице вы остановились?
- В "Констанце".
Полицейский передал эту информацию в Рим. Потом повесил трубку и сообщил
Тому, что его коллега из Рима
прибудет в Венецию поговорить с ним сегодня вечером после восьми.
- Спасибо, - сказал Том, поворачиваясь спиной к унылой фигуре
полицейского, заполнявшего какой-то бланк. Весь
этот маленький спектакль был нестерпимо скучен.
Остаток дня Том провел в своей комнате, спокойно размышляя, читая и внося
дальнейшие мелкие изменения в
свою внешность. Вполне возможно, что к нему пришлют того же самого полицейского,
который говорил с ним в Риме,
лейтенанта Ровассини, или как бишь там его. Том подкрасил брови свинцовым
карандашом. Целый день валялся в своем
коричневом твидовом костюме и даже оторвал пуговицу от пиджака. Дикки был
аккуратистом, а Том, в противоположность
ему, будет демонстративно неряшливым. Он не стал есть ленч. Есть вообще-то и не
хотелось, к тому же он худел, сбрасывая
тот килограмм, который набрал, дабы войти в роль Дикки Гринлифа. Теперь он
станет еще худее, чем когда-либо раньше
был Том Рипли. В его собственном паспорте значился вес шестьдесят два
килограмма. Дикки весил шестьдесят семь, а
роста они были одного - метр восемьдесят семь.
В половине десятого вечера зазвонил телефон, и Тому сообщили, что
лейтенант Роверини ждет его в вестибюле.
- Будьте добры, попросите его подняться.
Том подошел к креслу, в котором намеревался сидеть, разговаривая с
Роверини, и отодвинул его подальше от круга,
освещенного торшером. Комнате придал вид, будто последние несколько часов он
читал и. вообще убивал время: горели
торшер и маленькая настольная лампа, покрывало на кровати было смято, несколько
книг лежали раскрытыми переплетом
вверх, на письменном столе - начатое письмо к тете Дотти.
Лейтенант постучал в дверь.
Том неторопливо открыл.
- Добрый вечер.
- Добрый вечер. Лейтенант Роверини из римской полиции.
На простодушном улыбающемся лице лейтенанта не выразилось ни удивления,
ни подозрительности. Вслед за ним
молча вошел другой полицейский, молодой, высокого роста. Вовсе не другой, понял
вдруг Том, а тот же самый. Он
сопровождал лейтенанта, когда Том впервые встретился с ним в своей квартире в
Риме. Лейтенант сел в кресло,
предложенное Томом, свет падал прямо на него.
- Вы приятель синьора Ричарда Гринлифа? - спросил он.
- Да.
Том опустился в другое кресло, сгорбился в нем, опираясь на подлокотники.
- Когда и где вы видели его в последний раз?
- Мы ненадолго встретились в Риме как раз перед тем, как он поехал на
Сицилию.
- А получали ли вы от него известия, когда он был на Сицилии?
Лейтенант все записывал в блокнот, который достал из коричневого
портфеля.
- Нет, не получал.
- Так-так, - сказал лейтенант. Он больше смотрел на свои бумаги, чем на
Тома. Наконец поднял глаза, в них был
дружеский интерес. - Когда были в Риме, вы не знали, что полиция хочет
встретиться с вами?
- Нет, не знал. Не могу понять, почему говорят, будто я пропал без вести.
- Том поправил очки и посмотрел
полицейскому прямо в глаза.
- Объясню позднее. Когда вы были в Риме, синьор Гринлиф не сказал вам,
что полиция хочет встретиться с вами?
- Нет.
- Странно, - спокойно заметил полицейский, делая очередную пометку. -
Синьор Гринлиф знал, что мы хотим
встретиться с вами. Синьор Гринлиф не очень склонен к сотрудничеству. - Он
улыбнулся Тому.
Том сохранил на лице серьезное и внимательное выражение.
- Синьор Рипли, где вы были с конца ноября?
- Путешествовал. По большей части был на севере Италии. - Том нарочно
говорил по-итальянски с видимым
трудом, время от времени допуская ошибки и совсем в другом ритме, чем Дикки.
- Где именно? - Лейтенант приготовился записывать.
- Милан, Турин, Фаэица... Пиза...
- Мы наводили справки в гостиницах, например в Милане и Фаэнце. Вы что,
всегда останавливались у знакомых?
- Нет. Я... частенько спал в машине. - Всем своим видом Том давал понять,
что у него не так уж много денег и он
из тех молодых людей, которым интереснее терпеть лишения и неудобства наедине с
путеводителем и томиком Силоне или
Данте, чем шиковать в роскошной гостинице. - Простите, не продлил визу, -
добавил он с виноватым видом. - Я не знал, что
это так важно. - На самом деле он знал, что туристы в Италии почти никогда не
дают себе труда продлевать визу и живут в
стране месяцами, хотя при въезде заявили, что приехали на две-три недели.
Слово "виза" он нарочно произнес неправильно, и лейтенант мягко, чуть ли
не по-отечески, поправил его.
- Спасибо.
- Могу ли я взглянуть на ваш паспорт?
Том вынул паспорт из внутреннего кармана пиджака. Лейтенант тщательно
изучал фотокарточку, а Том придавал
своему лицу такое же выражение - тревожное, с приоткрытым ртом. На фотографии он
без очков, по пробор в волосах был
на том же самом месте и галстук завязан таким же свободным треугольным узлом.
Лейтенант проглядел несколько
штампов, лишь частично заполнявших две первые страницы паспорта.
- Вы находитесь в Италии со второго октября, за исключением короткой
поездки во Францию вместе с синьором
Гринлифом?
- Да.
Лейтенант улыбнулся - теперь это была любезная итальянская улыбка - и
наклонился вперед, упершись руками в
колени.
- Ну что ж, все это проясняет хотя бы один важный вопрос - загадку лодки
из Сан-Ремо.
Том нахмурился:
- Не понимаю...
- Там нашли затопленную лодку и внутри обнаружили пятна, похожие на пятна
крови. Естественно, поскольку вы,
по нашим сведениям, пропали без вести непосредственно после поездки в СапРемо...
- он развел руками и рассмеялся, - мы
сочли разумным спросить у синьора Гринлифа, что случилось с вами. Это мы и
сделали. Ведь лодка пропала в тот самый
день, когда вы вдвоем были в Сан-Ремо. - Он снова засмеялся.
Том сделал вид, что не понимает соли шутки.
- Но разве синьор Гринлиф не сказал, что после Сан-Ремо я поехал в
Монджибелло? Я сделал для него... - он
подыскивал слова, - несколько маленьких работ.
- Отлично! - сказал, улыбаясь, лейтенант Роверини, Он по-домашнему
расстегнул медные пуговицы шинели и
расчесал пальцем густые кудрявые усы. - А Фредерика Майлезе вы тоже знали? -
спросил он.
Том невольно испустил вздох облегчения - кажется, вопрос о лодке был
закрыт.
- Нет, только однажды видел его, когда он сошел с автобуса в Монджибелло.
Больше я с ним никогда не встречался.
- Так-так, - протянул лейтенант, осмысливая ответ. С минуту помолчал,
похоже исчерпав все вопросы, потом
улыбнулся. - Ах, Монджибелло! Красивый городок, правда? Моя жена оттуда родом.
- Какое совпадение, - отозвался Том любезно.
- Да. Мы с ней провели там медовый месяц.
- Очень красивый городок. Благодарю вас. - С этими словами Том закурил
сигарету, предложенную лейтенантом.
Это, вероятно, был всего лишь антракт, продиктованный итальянской учтивостью,
передышка между двумя раундами. Им
наверняка еще предстоит углубиться в частную жизнь Дикки, историю с подложными
чеками и всякое такое. Том сказал
серьезно, с видимым трудом подбирая итальянские слова: - Я читал в газете, что,
если синьор Гринлиф не явится в
полицию, его заподозрят в убийстве Фредди Майлза. Его и в самом деле считают
виноватым?
- Ах нет, нет, нет! - замахал руками лейтенант. - Но он должен явиться,
это необходимо! Почему он прячется от
нас?
- Не знаю. Как вы сказали, он не очень склонен к сотрудничеству, - с
недовольным видом произнес Том. - Он
настолько не склонен к сотрудничеству, что даже не сказал мне, чтобы я зашел в
полицию, когда был в Риме. Но в то же
время... Мне кажется невероятным, чтобы он убил Фредди Майлза.
- Да, но... Один человек в Риме показал, что видел двоих мужчин у машины
синьора Майлезе напротив дома
синьора Гринлифа и что оба были пьяны или... - для вящего впечатления он
выдержал паузу, не сводя с Тома глаз, -
возможно, один из них был мертв, потому что другой подпирал его, прислонив к
машине. Конечно, мы не можем с
определенностью утверждать, что человек, которого подпирали, был синьор
Майлезе... или синьор Гринлиф, - добавил он, -
но если бы нашли синьора Гринлифа, по крайней мере, мы могли бы спросить его,
был ли он так пьян, что синьору Майлезе
пришлось подпирать его. - Он рассмеялся. - Это очень серьезное дело.
- Да, понимаю.
- Вам не приходит на ум, хотя бы предположительно, где сейчас может
находиться синьор Гринлиф?
- Нет. Решительно не приходит.
Лейтенант задумался.
- Вы не знаете, синьор Гринлиф и синьор Майлезе не были в ссоре?
- Нет, но...
- Но что?
Том продолжал медленно, старательно строя итальянские фразы:
- Я знаю, что Дикки не поехал с Фредди Майлзом кататься на лыжах. Помню,
очень удивился, почему он не поехал.
Он не объяснил мне почему.
- Об этом я знаю. Синьор Майлезе с компанией катались на лыжах в Кортинод'Ампеццо.
Вы уверены, что тут не
замешана женщина?
Том чуть не прыснул, но сделал вид, что тщательно обдумывает такую
возможность.
- Вряд ли.
- Ну а эта девушка, Марджори Шервуд?
- Я допускаю, что это не исключено, - сказал Том, - и все-таки вряд ли.
Наверно, я не тот человек, который может
отвечать на вопросы о личной жизни синьора Гринлифа.
- Синьор Гринлиф никогда не говорил с вами о своих сердечных делах? -
спросил лейтенант с удивлением,
естественным для представителя романских народов.
В эту ловушку он может заманивать их все дальше и дальше, подумал Том.
Мардж будет поддерживать его версию
хотя бы уже своей бурной реакцией на вопросы о Дикки, и итальянская полиция так
никогда и не проникнет в суть
запутанной эмоциональной жизни Дикки Гринлифа. Он ведь и сам никак не мог в ней
разобраться.
- Нет, - сказал Том. - О своих самых интимных, личных делах Дикки,
пожалуй, не говорил со мной никогда. Я
знаю, что он с глубочайшей нежностью относится к Марджори. - И добавил: - С
Фредди Майлзом она тоже была знакома.
- Насколько хорошо знакома?
- М-м... - Том всем своим видом давал понять, что мог бы кое-что
порассказать, если бы захотел.
Лейтенант наклонился вперед:
- Поскольку вы какое-то время жили вместе с синьором Гринлифом в
Монджибелло, возможно, сможете
рассказать о его привязанностях вообще. Это очень важно.
- Почему бы вам не поговорить с синьориной Шервуд? - предложил Том.
- Мы говорили с ней в Риме еще до того, как синьор Гринлиф исчез. Я
договорился встретиться с ней еще раз в
Генуе, откуда она поедет в Америку. Сейчас она в Мюнхене.
Том молчал. Он теперь успокоился. Именно на это он и надеялся в минуты
самого большого оптимизма: у
полиции не было к нему абсолютно никаких претензий, его ни в чем не подозревали.
Том вдруг почувствовал себя чистым и
сильным, на нем не осталось и следа какой-либо вины, как на его старом чемодане
не осталось тщательно соскобленной
наклейки из камеры хранения в Палермо. Он сказал, старательно подбирая слова,
все так же серьезно и в манере,
характерной для Тома Рипли:
- Я вспомнил. Тогда, в Монджибелло, Марджори сначала говорила, что ни в
коем случае не поедет в Кортино, а
потом передумала. Не знаю почему. Может быть, вам как-то это пригодится.
- Но она и вправду не поехала в Кортино.
- Не поехала, но, я думаю, только потому, что не поехал синьор Гринлиф.
Уж до такой-то степени он наверняка
нравится синьорине Шервуд, чтобы она не поехала одна развлекаться туда, куда
надеялась поехать вместе с ним.
- Вы думаете, синьоры Майлезе и Гринлиф поссорились из-за синьоры Шервуд?
- Не могу вам сказать. Это возможно. Я знаю, что синьор Майлз тоже
относился к ней с глубочайшей нежностью.
- Так-так.
Лейтенант нахмурил брови, стараясь разобраться во всем этом. Он глянул на
своего младшего коллегу, который
явно внимательно слушал, но, судя по его неподвижному лицу, ничем не мог помочь.
Сказанное Томом рисовало Дикки ревнивым любовником, который не дал Мардж
поехать развлечься в Кортино,
потому что ей слишком нравился Фредди Майлз. Сама мысль, что кто-либо, а в
особенности Мардж, может предпочесть
Дикки Гринлифу этого быка с вытаращенными глазами, вызывала у Тома улыбку. Он
вовремя спохватился и придал своему
лицу выражение недоумения.
- Вы действительно считаете, что Дикки нарочно прячется, или вы думаете,
что не находите его из-за случайного
стечения обстоятельств?
- О нет. Очень уж тут много всего. Во-первых, эта история с чеками. Вы,
вероятно, знаете о ней из газет.
- Насчет чеков я не совсем понимаю.
Полицейский объяснил. Он точно помнил, от какого числа был каждый чек и
сколько экспертов считает их
подложными. А синьор Гринлиф подтвердил подлинность чеков.
- Но если банк приглашает его в связи с подделкой его подписи и римская
полиция тоже приглашает его в связи с
убийством его друга, а он исчезает... - Лейтенант развел руками. - Это может
означать только одно: он прячется от нас.
- А вы не думаете, что кто-либо мог убить его самого? - мягко спросил
Том.
Полицейский пожал плечами, по меньшей мере четверть минуты его плечи чуть
ли не касались ушей.
- Нет, не думаю. Известные мне факты не допускают такой версии. Делают ее
маловероятной. Так что вывод один...
Мы связывались по радио со всеми, и большими и маленькими, судами, отплывавшими
из Италии с пассажирами на борту.
Одно из двух: он либо воспользовался совсем крохотной лодочкой, возможно
рыбачьей, либо скрывается в Италии.
Конечно, он может прятаться еще где-нибудь в Европе, мы обычно не фиксируем
фамилий выезжающих из страны, а у
синьора Гринлифа было в запасе несколько дней для выезда. Так или иначе, он
скрывается. Так или иначе, ведет себя как
человек, за которым есть вина. Не знаю, какая именно, но тут что-то неладно.
Том пристально и серьезно смотрел на полицейского.
- Видели ли вы когда-нибудь своими глазами, как синьор Гринлиф
подписывает эти переводы? В частности,
переводы за январь и февраль?
- Однажды видел, - сказал Том. - Но боюсь, что это было в декабре. В
январе и феврале меня с ним не было. А
неужели же вы серьезно подозреваете его в том, что он мог убить синьора Майлза?
- спросил он снова, как бы не в силах
этому поверить.
- У него нет алиби, - ответил полицейский. - Он говорит, что после ухода
синьора Майлезе вышел прогуляться, по
никто не видел его на этой прогулке. - Вдруг он ткнул пальцем в сторону Тома. -
И еще... мы узнали от синьора Вэна
Хаустона, друга синьора Майлезе, что синьор Майлезе с большим трудом разыскал
синьора Гринлифа в Риме, как будто
синьор Гринлиф намеренно скрывался от него. Возможно, синьор Гринлиф был сердит
на синьора Майлезе, хотя, по
словам синьора Вэна Хаустона, синьор Майлезе вовсе не был сердит на синьора
Гринлифа.
- Понимаю, - сказал Том.
- Ну вот, - подвел итог лейтенант.
Он пристально смотрел на руки Тома. Или Тому показалось, что полицейский
пристально смотрит на его руки. На
пальце Тома красовалось его собственное кольцо. Но быть может, лейтенант
вспомнил, что уже видел эти руки? Том смело
протянул руку и раздавил сигарету в пепельнице.
- Ну ладно, - сказал лейтенант, вставая. - Большое спасибо за помощь,
синьор Рипли. Вы один из немногих, от кого
мы можем узнать о жизни синьора Гринлифа. Его знакомые в Монджибелло старательно
держат язык за зубами. Увы,
типично итальянская черта! Страх перед полицией. - Он хихикнул. - Надеюсь, что в
следующий раз, если у нас возникнут к
вам вопросы, нам будет легче вас найти. Проводите больше времени в городах и
меньше в сельской местности. Если только
вы не горячий поклонник итальянской глубинки.
- Да, я ее поклонник! - с жаром ответил Том. - На мой взгляд, нигде в
Европе нет такого красивого сельского
пейзажа, как в Италии. Но если хотите, я буду сам сообщать вам в Рим, где
нахожусь. Я не меньше вашего заинтересован в
том, чтобы моего друга нашли. - Том сделал вид, будто при чистоте и невинности
своих помыслов просто забыл о том, что
Дикки подозревается в убийстве.
Лейтенант дал ему карточку со своей фамилией и служебным адресом в Риме.
Он поклонился:
- Большое спасибо, синьор Рипли! Всего доброго!
- Всего доброго.
Полицейский помоложе, выходя, отдал честь, Том кивнул в ответ и закрыл за
ними дверь.
Казалось, он сейчас взлетит - раскинув руки, вылетит в окно, как птица.
Ну" что за идиоты! Ходят вокруг да около
и никак не могут разгадать загадку. Не могут догадаться, что Дикки сбежал от
вопросов о подлоге прежде всего потому, что
он не Дикки Гринлиф. Единственное, до чего они додумались, - это что Дикки,
возможно, убил Фредди Майлза. Но Дикки
мертв, мертв... Дикки сыграл в ящик, откинул копыта, а он, Том Рипли, в
безопасности! Он поднял телефонную трубку.
- Будьте добры, соедините меня с "Гранд-отелем", - сказал он на
деревянном итальянском Тома Рипли. - Il
ristorante, per piacere"Ресторан, пожалуйста (ит.).". Будьте добры
зарезервировать столик на одного на половину десятого
вечера. Спасибо. На имя Рипли. - И он повторил фамилию по буквам.
Сегодня он устроит себе праздничный ужин. И будет смотреть на Большой
канал в лунном свете, и лениво следить
глазами за скользящими но воде гондолами с фигурами гондольеров и веслами,
вырисовывающимися на фоне залитой
лунным светом воды. Том внезапно почувствовал, что голоден как волк. Сейчас он
съест что-нибудь экзотическое и
дорогое. Фирменное блюдо "Гранд-отеля", каково бы оно ни было, будь то фазанья
грудка или petto di polo"Куриная грудка
(ит.).", а для начала закажет cannelloni"Короткие широкие макароны,
фаршированные мясом (ит.).", и сливочный соус к
изысканным макаронам, и доброе вино альполичелла, которое будет прихлебывать,
мечтая о будущем и строя планы
дальнейших путешествий.
Пока он переодевался, на ум пришла блестящая идея: надо завести конверт с
надписью "Вскрыть тогда-то и тогдато"
(через несколько месяцев). Внутри будет подписанное Дикки завещание: в нем
он откажет Тому все свои деньги и свой
ежемесячный доход. Это была гениальная идея.
"Венеция 28 февраля 19...
Дорогой мистер Гринлиф!
Я подумал, что при сложившихся обстоятельствах Вы не поймете превратно,
если я напишу Вам и сообщу все, что
знаю о Ричарде. Я, по-видимому, один из последних, кто его видел.
Я видел его в Риме примерно второго февраля в гостинице "Англия". Как Вы
знаете, к тому времени прошло всего
два или три дня после гибели Фредди Майлза. Дикки был расстроен и нервничал. Он
сказал, что, как только полиция
закончит допрашивать его в связи с гибелью Фредди, он уедет в Палермо. Он,
казалось, прямо-таки рвался прочь из Рима,
что вполне понятно. И это все на фоне подавленности, которая огорчила меня
больше, нежели бросающееся в глаза нервное
возбуждение. О нем-то я хотел Вам сообщить. У меня появилось чувство, будто он
попытается сделать нечто ужасное.
Возможно, сделает что-то с собой. Я знал также, что он не хочет снова
встречаться со своей приятельницей Мардж и, если
она приедет из Монджибелло в Рим повидаться с ним в связи с делом об убийстве
Майлза, будет избегать ее. Я постарался
убедить его встретиться с ней. Не знаю, виделись ли они. Мардж оказывает на
людей успокаивающее воздействие.
Возможно, Вы знаете об этом.
Я пытаюсь объяснить Вам, почему я думаю, что Ричард мог покончить с
собой. Сейчас, когда я пишу это письмо,
его еще не нашли. Надеюсь, и даже уверен, что к тому времени, когда Вы получите
мое письмо, уже найдут. Я, разумеется,
не сомневаюсь, что Дикки ни прямо, ни косвенно не имеет никакого отношения к
гибели Фредди, но думаю, что вызванное
ею потрясение, а также последующие допросы способствовали нарушению его
душевного равновесия. Сожалею, что
приходится писать Вам столь удручающее послание. Возможно, все это окажется
вовсе не нужным и Дикки (что опять же
вполне понятно, учитывая его характер) просто скрывается, переживая
неприятности. Но время идет, и я все больше
беспокоюсь. Я счел своим долгом написать Вам просто для того, чтобы Вы знали..."
"Мюнхен 3 марта 19...
Дорогой Том!
Спасибо тебе за письмо. Очень мило с твоей стороны. Я ответила на вопросы
полиции письменно, и к тому же
один полицейский приезжал сюда, чтобы увидеться со мною. В Венецию я не приеду,
но за приглашение спасибо.
Послезавтpa уезжаю в Рим встречать отца Дикки, он прилетает сюда. Да, я с тобой
согласна, ты правильно сделал, что
написал ему.
Я так расстроена всем этим, что свалилась с чем-то вроде мальтийской
лихорадки, а может быть, подействовало то,
что немцы называют "фен", с примесью какого-то вируса. В буквальном смысле не
могла встать с постели четыре дня,
иначе была бы уже в Риме. Так что извини, пожалуйста, за это бессвязное и,
возможно, глупое письмо, которым я столь
недостойно отвечаю на твое премилое. Но что я хочу подчеркнуть, так это свое
решительное несогласие с твоей мыслью,
будто Дикки покончил с собой. Не тот он человек, хотя я знаю все, что ты можешь
возразить: мол, люди никогда не ведут
себя так, как от них ожидают, и т.д. Нет, что касается Дикки - что угодно,
только не самоубийство. Его убили в какомнибудь
глухом закоулка Неаполя... или даже Рима, потому что ведь никто не знает,
поехал ли он после Сицилии в Рим или
нет. А может быть, ему осточертело, что к нему все время пристают, он ведь не
терпит никаких обязанностей и сейчас
прячется. Думаю, все дело в этом.
Я рада, что, по-твоему, история с подлогами - просто ошибка. В смысле -
ошибка работников банка. Я тоже так
считаю. Дикки очень изменился с ноября, вполне мог измениться и его почерк.
Будем надеяться, что к тому времени, когда
ты получишь это письмо, что-либо уже прояснится. Я получила телеграмму от
мистера Гринлифа, он приезжает в Рим, так
что я должна беречь все силы для этого.
Приятно было наконец узнать твой адрес. Еще раз спасибо за письмо, за
советы и приглашение.
С наилучшими пожеланиями
Мардж.
P.S. Я еще не сообщила добрую для меня весть. Удалось заинтересовать моей
книгой одного издателя. Он говорит,
что не может заключить со мной договор, пока не увидит всю работу целиком, но, в
общем, есть реальная перспектива.
Теперь только б закончить эту проклятую книгу!
М.".
Очевидно, она решила наладить с ним отношения. Возможно, в полиции тоже о
нем говорит теперь в совсем
другом тоне.
Исчезновение Дикки сильно взволновало итальянскую прессу. Мардж или ктото
другой снабдили репортеров
фотографиями. В "Эпоке" были снимки Дикки на яхте в Монджибелло, в "Оджи" -
Дикки на пляже в Монджибелло и
Дикки на террасе у Джордже, а также снимок Дикки с Мардж - "приятельницей как
исчезнувшего Дикки, так и убитого
Фредди". Оба улыбаются, обнимая друг друга за плечи. Был даже снимок Герберта
Гринлифа-старшего, типичный портрет
бизнесмена. В свое время адрес Мардж в Мюнхене Том узнал тоже из газеты.
Последние две недели в "Оджи" печаталась с
продолжением биография Дикки, где его школьные годы описывались как мятежные, а
светская жизнь в Америке и бегство
в Европу ради занятий искусством расцвечивались такими яркими красками, что он
выступал как нечто среднее между
Эрролом Флинном и Полем Гогеном. Иллюстрированные еженедельники постоянно
публиковали последние сообщения из
полиции, которые фактически сводились к нулю, хотя были перегружены самыми
разнообразными теоретическими
выкладками, какие только угодно было состряпать автору к данному номеру.
Излюбленной версией было - что Дикки
убежал с другой девушкой, возможно, она-то и подписывала чеки, и развлекается
инкогнито где-нибудь на Таити, или в
Южной Америке, или в Мексике. Полиция по-прежнему прочесывает и Рим, и Неаполь,
и Париж. Вот и все факты.
Никаких следов, ведущих к убийце Фредди Майлза, и ни слова о том, что кто-то
видел, как Дикки Гринлиф тащил Фредди
Майлза, или, наоборот, может, Фредди тащил Дикки? Том удивлялся, почему полиция
скрывает этот факт от газет. Том с
удовольствием прочитал о себе как о "верпом друге" без вести пропавшего Дикки
Гринлифа, который по собственному
почину сообщил все, что знал, о характере и привычках Дикки и так же недоумевает
по поводу его исчезновения, как и все
остальные. "Синьор Рипли, один из молодых состоятельных американских гостей в
Италии, - писала "Оджи", - в настоящее
время живет в Венеции, во дворце с видом на Пьяцца Сан-Марко". Это понравилось
Тому больше всего. Он вырезал эту
рекламу.
Тому и в голову не приходило называть свое жилище дворцом, но, конечно,
это было то, что итальянцы называют
"палаццо", то есть дворец: двухэтажный дом восемнадцатого века. Парадный подъезд
выходил на Большой канал, и
подъехать к нему можно было только на гондоле; широкая каменная лестница
спускалась прямо в воду, а двустворчатая
железная дверь открывалась двадцатисантиметровым ключом. Кроме того, за железной
была еще и обычная дверь, также
открывающаяся ключом. За исключением тех случаев, когда Том хотел покрасоваться
перед гостями, привезя их к себе на
гондоле, он обычно пользовался менее парадными задними воротами, выходящими на
Виа Сан-Спиридионе. Задние ворота,
тоже высотой больше четырех метров - вровень с окружавшей дом каменной стеной, -
вели в сад, немного запущенный, но
все еще пышный, цветущий. Гордостью этого сада были две искривленные оливы и
купальня для птиц в форме античной
статуи: голый мальчик с широкой плоской чашей в руке. Это был сад, как раз
подходящий для венецианского дворца.
Немного запущенный, нуждающийся в кое-каком обновлении, которого так и не
дождется. Но все равно сияющий вечной
красотой, потому что таким прекрасным его создали более двух веков назад. Внутри
дом выглядел в точности таким, каким,
по мнению Тома, должен выглядеть дом интеллигентного холостяка, во всяком случае
в Венеции. Внизу, от парадного фойе
до каждой комнаты, мраморный пол в черно-белую шахматную клетку, наверху пол
бело-розового мрамора. Обстановка,
похожая скорее не на мебель, а на материальное воплощение ренессансной музыки,
исполняемой на гобоях, старинных
флейтах и виолах "да гамба". От прислуги - это были Анна и Уго, молодая
итальянская пара, до него служившая у
постоянно живущего в Венеции американца: они знали и "Кровавую Мэри", и creme de
menthe frappe"Мятный ликер со
льдом (фр.)." - Том требовал наведения глянца на резные поверхности шкафчиков,
сундуков и стульев, пока в них не
начнут вспыхивать тусклые огоньки, перемещающиеся вслед за изменением точки
зрения, так что мебель казалась живой.
Современность ощущалась только в ванной. В спальне стояла огромная, поперек себя
шире, кровать. Том украсил спальню
комплектом открыток с видами Неаполя начиная с 1540-го и примерно до 1880 года,
эту серию он раскопал в антикварной
лавке. Он украшал свой дом больше педели, только этим и занимался. Он больше не
сомневался в безошибочности своего
вкуса, в Риме такой уверенности еще не ощущал, да и в оформлении той квартиры не
было и намека на утонченный вкус.
Теперь Том был уверен в себе во всех отношениях.
Уверенность в себе вдохновила даже на письмо к тетушке Дотти, выдержанное
в развязном, снисходительном топе,
прибегать к которому прежде никогда не хотелось, да это и не удалось бы.
Осведомился о ее цветущем здоровье, спросил,
как поживает узкий кружок ее злобных подруг в Бостоне, и объяснил, чем ему
нравится Европа и почему он собирается
некоторое время пожить здесь. Объяснил столь убедительно, что эту часть письма
перепечатал отдельно и положил в ящик
письменного стола. Сие вдохновенное послание он настрочил однажды после
завтрака, сидя в своей спальне в новом
шелковом халате, сшитом на заказ в Венеции, и поглядывал в окно на Большой
капал, Часовую башню и Пьяцца СанМарко
по ту сторону канала. Закончив письмо, сварил себе еще кофе и на машинке
Дикки написал завещание Дикки, где тот
отказывал ему, Тому Рипли, свой ежемесячный доход и все деньги, лежащие на его
счетах в различных банках, и подписал
его: Герберт Ричард Гринлиф-младший. Сначала Том собирался присовокупить подпись
свидетеля, вымышленную
итальянскую фамилию человека, которого Дикки якобы зазвал в свою римскую
квартиру специально, чтобы заверить
завещание, но отказался от этой мысли, опасаясь, как бы байки или мистер
Гринлиф, желая оспорить завещание, не
принялись выяснять личность свидетеля. Придется рискнуть на незаверенное
завещание. К тому же машинка Дикки была
совсем разбитая и печатала с погрешностями не менее узнаваемыми, чем
индивидуальный почерк, а Том слыхал, что
собственноручно написанные завещания действительны и без подписи свидетеля. Ну а
подпись была безупречна, в точности
такая же, как хитрая затейливая подпись в паспорте Дикки. Прежде чем подписать
завещание, Том полчаса тренировался,
потом посидел, расслабив кисти рук, потом расписался на клочке бумаги и тут же -
на завещании. Пусть кто-нибудь
попробует доказать, что это не собственноручная подпись Дикки! Том вставил в
машинку конверт, напечатал: "Тем, кого
это касается" - с примечанием, запрещающим вскрывать конверт до июня текущего
года. Он засунул письмо в боковой
карман чемодана, будто настолько не придал ему значения, что даже не потрудился
вытащить, когда распаковывал вещи,
въехав в этот дом. Затем положил машинку в сумку, спустился вниз по лестнице и
бросил в ответвление канала, нечто вроде
небольшого, тянувшегося вдоль боковой стены его дома залива, такого узкого, что
не могла пройти и лодка. Давно пора
было избавиться от машинки, но он все тянул с этим. Наверное, подумал он,
подсознательно знал, что когда-нибудь
напечатает на ней завещание или еще что-нибудь очень важное, а потому оставил у
себя.
По итальянским газетам и парижскому изданию "Геральд трибюн" Том
внимательно следил за розыском
Гринлифа и расследованием убийства Майлза, что было естественно, поскольку он
был приятелем обоих. В конце марта
газеты стали выдвигать предположение, что Дикки погиб, что он убит тем или теми,
кто подделывал его подпись. В одной
из римских газет приводилось мнение неаполитанского эксперта, что подпись на
письме из Палермо, где подтверждалась
подлинность подписей на чеках, тоже поддельная. Правда, остальные эксперты не
соглашались с ним. Какой-то
полицейский, не Роверини, а другой, полагал, что преступник или преступники
принадлежали к ближайшему окружению
Гринлифа, имели доступ к письму из банка и достаточно наглости, чтобы ответить
на него самим. Газета цитировала слова
этого полицейского: "Загадка не только в том, кто именно совершил подлог, но и в
том, как он получил доступ к письму,
поскольку портье в гостинице точно помнит, что отдал заказное письмо из банка в
собственные руки Гринлифа. Портье
вспоминает также, что Гринлиф в Палермо всегда был один..."
И далее следовали рассуждения, казалось бы вплотную подводящие к
правильному ответу, но ответ этот так и не
был найден. Однако Том, прочитав статью, несколько минут был в шоке. До истины
им оставалось сделать одинединственный
шаг, и где гарантия, что кто-либо не сделает его завтра или
послезавтра? А может быть, они уже знают
истину и просто стараются усыпить его бдительность - лейтенант Роверини, чтобы
держать его в курсе розыска Дикки,
посылал сообщения каждые четыре-пять дней, а в один прекрасный, уже недалекий
день они на него ринутся в атаку,
вооруженные всеми необходимыми уликами.
Тому стало казаться, что за ним следят, в особенности когда шел по
длинной узкой улице, ведущей к воротам его
сада.
Виа Сан-Спиридионе была всего лишь щелью между стенами домов, без единого
магазина, и так скудно освещена,
что он едва различал дорогу. Сплошные ряды домов и характерные для Италии
высокие, вровень со стенами, крепко
запертые ворота, ведущие в сады. Если на него нападут, убежать некуда, и ни
одного подъезда, где можно было бы
укрыться. Том не знал, кто на него нападет. Не обязательно полиция. То, что его
пугало, не имело ни имени, ни конкретных
форм, и все же страхи преследовали, точно фурии. Только подавив их двумя-тремя
коктейлями, он мог спокойно пройти по
Сан-Спиридионе. Тогда уж он шел по улице с важным видом и насвистывая.
За свои первые две недели в новом доме он побывал в гостях только дважды,
хотя выбор домов, куда он мог пойти
на коктейль, был большой. Круг знакомых появился благодаря случаю. В первый же
день, когда он занялся поисками
жилища, маклер, вооруженный тремя огромными ключами, повез его смотреть некий
дом в районе Сан-Стефано,
предполагая, что тот пустует. На самом деле в доме не только жили, но как раз в
это время принимали гостей, и хозяйка
настояла, чтобы Том и маклер выпили по коктейлю в возмещение напрасного
беспокойства, причиненного ее
забывчивостью. Оказывается, она месяц назад заявила в маклерскую контору о сдаче
дома в аренду, но передумала и
оставалась в нем жить, а в контору не сообщила. Том остался, был сдержан, учтив
и перезнакомился со всеми гостями,
которые, как он предположил, составляли большую часть светского общества,
проводящего зиму в Венеции. Судя по тому,
как радушно его встретили, с какой готовностью вызвались помочь в поисках дома,
они жаждали притока свежей крови.
Разумеется, вспомнили его фамилию, и он даже удивился, каким престижным
оказалось знакомство с Дикки Гринлифом.
Было ясно, что, желая придать остроту своему пресному житью-бытью, все эти люди
будут приглашать его к себе, и
выспрашивать, и вытягивать из него мельчайшие подробности случившегося. Том вел
себя сдержанно, но очень вежливо,
как подобает молодому человеку в его положении - робкому молодому человеку, не
привыкшему блистать в обществе. По
поводу Дикки он главным образом недоумевал: что же, в конце концов, с ним
произошло?
На этом коктейле Том получил адреса трех других домов, где всегда будут
рады его видеть (в одном он уже
побывал), и приглашения еще на два коктейля. Пошел только на один, где хозяйкой
была титулованная особа, графиня
Роберта (Титти) делла Латта-Каччагуэрра. Не то было настроение, чтобы ходить на
приемы. Людей видел словно в тумане, а
разговор шел настолько вяло и трудно, что нередко приходилось просить
собеседника повторить сказанное. Скучал ужасно,
но считал, что эти люди ему нужны для тренировки. Отвечая на их наивные вопросы
("Наверно, Дикки много пил?", или
"Но он все-таки был влюблен в Мардж, правда?", или "Как вы думаете, куда же он
уехал на самом деле?"), он готовился к
ответам на вопросы более острые, которые задаст ему при встрече мистер Гринлиф,
если эта встреча произойдет. Дней через
десять после получения письма от Мардж Том начал беспокоиться из-за того, что
мистер Гринлиф не написал и не
позвонил ему из Рима. В минуты страха ему представлялось: полиция посвятила
мистера Гринлифа в игру, которую ведет с
Томом Рипли, и попросила не общаться с ним.
Ежедневно он с нетерпением открывал почтовый ящик, ожидая письма от Мардж
или от мистера Гринлифа. Его
дом был готов их принять. Ответы на возможные вопросы были готовы у него в
голове. Нельзя же до бесконечности ждать,
когда поднимется занавес и начнется спектакль. А может быть, Том так противен
мистеру Гринлифу (не говоря уж о
возможности прямого подозрения), что он просто не хочет иметь с ним никакого
дела. Возможно, Мардж поддерживает его
в этом. Во всяком случае, Том не в состоянии отправиться в путешествие, пока
этот вопрос так или иначе не решится. А он
хотел отправиться в путешествие, в то самое долгожданное путешествие в Грецию, и
уже обдумывал маршрут по островам.
Утром четвертого апреля ему позвонила Мардж. Она была в Венеции, на
вокзале.
- Я заеду за тобой, - с готовностью сказал Том. - Мистер Гринлиф тоже
приехал?
- Нет, он в Риме. Я одна. Не надо приезжать за мной. У меня только
небольшая дорожная сумка.
- Что за глупости! - сказал Том, которому бездействие казалось
невыносимым. - Одна не найдешь моего дома.
- А вот и найду. Это дом, соседний с церковью делла Салуте, верно? Я
доеду на катере до Пьяцца Сан-Марко, а там
возьму гондолу, чтобы пересечь канал.
Да, она вправду знала дорогу.
- Ну ладно, раз ты настаиваешь. - Он подумал, что не мешает еще раз как
следует осмотреть все в доме, прежде чем
туда попадет она. - Ты уже поела?
- Нет.
- Прекрасно. Приглашаю тебя на ленч. Будь осторожна при посадке на катер.
Их разъединили. Том хладнокровно и медленно обошел дом. Сначала две
большие комнаты наверху, потом
спустился вниз по лестнице и осмотрел гостиную. Только бы дом не показался ей
слишком роскошным! Он убрал со стола в
гостиной серебряный портсигар, который купил всего два дня назад и отдал
выгравировать на нем свои инициалы, и
положил его в нижний ящик серванта.
В кухне Анна возилась с ленчем.
- Анна, сегодня приготовьте ленч на двоих, - сказал Том. - Я жду в гости
молодую даму.
От этой перспективы Анна расплылась в улыбке:
- Американскую даму?
- Да. Старую приятельницу. Когда ленч будет готов, вы с Уго можете быть
свободными. Мы обслужим себя сами.
- Хорошо.
Обычно Анна и Уго приходили в десять и уходили в два. Том не хотел, чтобы
они присутствовали при его
разговоре с Мардж: оба немного владели английским. Не настолько, чтобы полностью
понять разговор, но уж когда речь
зайдет о Дикки, постараются не упустить ни словечка, и это раздражало Тома.
Том приготовил в кувшине несколько порций мартини, поставил в гостиной
поднос с бокалами и бутербродами на
тарелке. При первом же звуке дверного кольца распахнул дверь.
- Мардж! Рад тебя видеть! Входи! - Он взял у нее чемодан.
- Как поживаешь. Том? Вот это да! - Она огляделась вокруг, подняла глаза
к высокому лепному потолку. - Это твой
дом?
- Я снял его. За бесценок, - скромно сказал Том. - Заходи, выпьем.
Расскажи, что новенького. Ты была в полиции в
Риме?
Он положил ее пальто и прозрачный дождевик на кресло.
- Была, и мистер Гринлиф тоже. Он, конечно, очень расстроен.
Она села на диван. Том расположился в кресле напротив.
- Ну как, они выяснили что-нибудь? Один тамошний полицейский держит меня
в курсе, но ни разу не сообщил
что-нибудь в самом деле важное.
- Выяснили, что перед отъездом из Палермо Дикки обменял дорожные чеки на
наличные, получив больше тысячи
долларов. Перед самым отъездом. Значит, ему нужны были деньги, чтобы куда-нибудь
поехать, в Грецию или там в
Африку. Не мог же он менять чеки на наличные, чтобы после этого покончить с
собой.
- Не мог, - согласился Том. - Ты права, это вселяет надежду. Я не читал
об этом в газетах.
- По-моему, в газетах этого и не было.
- Газеты печатали только всякую чепуху. Что Дикки, мол, обычно ел на
завтрак в Монджибелло, - сказал Том,
разливая мартини.
- Просто кошмар какой-то! Сейчас стало чуть-чуть получше, но как раз
когда приехал мистер Гринлиф, газеты
просто невозможно было читать. Большое спасибо! - Она взяла свой мартини.
- А как он себя чувствует?
Мардж покачала головой:
- Мне его так жалко! Все время твердит, дескать, американская полиция
лучше справилась бы, и всякое такое.
Вдобавок совсем не знает итальянского, и это все усугубляет.
- А что он делает в Риме?
- Ждет. Что нам еще остается? Я опять отложила свой отъезд. Мы с мистером
Гринлифом ездили в Монджибелло,
и я там всех расспрашивала, в основном, конечно, ради мистера Гринлифа. Я-то
заранее знала, что они ничего не могут
сказать. Дикки не был там с ноября.
- Да, конечно.
Том размышлял, потягивая мартини. Мардж явно надеялась на лучшее. Даже и
теперь она сохраняла типично
скаутские активность и бодрость. Казалось, вот-вот, сделав резкое движение, чтонибудь
опрокинет. От нее веяло крепким
здоровьем и чуть заметной неряшливостью. Как она его раздражала! Но он разыграл
комедию: встал, похлопал ее по плечу
и нежно чмокнул в щечку.
- Может быть, он отсиживается где-нибудь в Танжере и пережидает, пока все
не уляжется.
- В таком случае он совершенно не считается с нами, - рассмеялась Мардж.
- Я вовсе не хотел никого волновать, когда рассказал об его депрессии.
Просто считал своим долгом поставить в
известность тебя и мистера Гринлифа.
- Понимаю. Думаю, ты правильно поступил, рассказав нам. Но я с тобой не
согласна.
Она улыбнулась своей широкой улыбкой, глаза лучились надеждой. Нет, ейбогу,
она просто чокнутая!
Том вернул ее с небес на землю, задавая вопросы о том, какие версии
разрабатываются римской полицией, какие
улики у них есть (оказалось - ни одной, достойной упоминания) и что она слышала
по поводу убийства Майлза. Об этом
Мардж тоже не сообщила ничего нового. Она знала, что Фредди и Дикки видели
вместе перед домом Дикки в тот самый
вечер около восьми часов, но считала, что значение этого эпизода раздуто.
- Может, Фредди надрался, а может, Дикки просто так обнял его. В темноте
и не разглядишь как следует!
Непозволительно из этого делать вывод, будто Дикки убил Фредди.
- А есть ли у них какие-либо конкретные факты, хотя бы один, чтобы
считать Дикки убийцей?
- Ну конечно нет!
- Тогда почему бы им не заняться делом как следует и не выяснить, кто на
самом деле убил Фредди? А заодно и
выяснить, где Дикки?
- То-то и оно. Во всяком случае, полиция теперь точно знает, что Дикки
добрался из Палермо до Неаполя. Нашелся
стюард, который помнит, что нес его чемоданы от каюты до пристани в Неаполе.
- Вот как, - сказал Том. Он тоже помнил этого стюарда, неуклюжего
низкорослого недотепу, уронившего его
матерчатый чемодан, пытаясь нести его под мышкой. - Но ведь Фредди, кажется,
убит через несколько часов после того, как
ушел от Дикки? - спросил он вдруг.
- В том-то и дело, что нет. Врачи не могут сказать точно. И похоже, у
Дикки нет алиби. Вполне естественно, ведь
он, несомненно, был один. Да уж, не везет так не везет.
- Но не думают же они всерьез, что убийца Фредди Дикки?
- Прямо так не говорят. Но это носится в воздухе. Разумеется, они не
могут себе позволить опрометчивых
заявлений, когда речь идет об американском гражданине. Но поскольку других
подозреваемых нет, а Дикки исчез... И
потом, еще его квартирная хозяйка в Риме показала, что Фредди спускался к ней и
спрашивал, кто живет в квартире Дикки
или что-то вроде этого. Она сказала, что вид у Фредди был рассерженный, будто
они поссорились. И будто бы Фредди
спрашивал, живет ли Дикки один.
Том нахмурился:
- Странный вопрос.
- Сама удивляюсь. Фредди не слишком хорошо говорил по-итальянски, и,
возможно, квартирная хозяйка его
неправильно поняла. Во всяком случае, уже сам факт, что Фредди был сердит,
бросает тень на Дикки.
Том поднял брови:
- Я бы сказал, что это бросает тень на Фредди. Может быть, Дикки-то вовсе
не был сердит. - Он был совершенно
спокоен, ведь Мардж ничего не пронюхала. - По-моему, тут не о чем тревожиться,
если только не всплывет что-либо
реальное. На мой взгляд, все это просто чепуха. - Он снова наполнил ее бокал. -
Кстати, об Африке. Они наводили справки в
Танжере? Дикки часто говорил, что хочет поехать в Танжер.
- Думаю, они подняли на ноги полицию повсюду. По-моему, им бы следовало
пригласить полицейских из
Франции. Французская полиция здорово справляется с такими делами. Ну конечно,
это невозможно. Здесь Италия, - сказала
она, и голос ее дрогнул от волнения.
- Съедим ленч дома? - спросил Том. - Прислуга уходит только в два.
Воспользуемся этим преимуществом.
Анна возвестила, что ленч готов.
- Чудесно, - сказала Мардж. - Тем более дождик моросит...
Анна уставилась на Мардж - узнала по газетным фотографиям, понял Том.
- Вы с Уго можете идти, если хотите. Спасибо.
Анна вернулась в кухню, где была дверь в боковой стене дома, выходившая в
маленький проулок. Этим-то
выходом и пользовались слуги. Но Том слышал, как она гремит кофеваркой,
несомненно нарочно оттягивая свой уход,
чтобы еще раз взглянуть на Мардж.
- С Уго? Одной служанки тебе мало?
- Здесь принято наниматься парами. Ты не поверишь, но я арендую этот дом
всего за пятьдесят долларов в месяц.
Правда, без отопления.
- Я и вправду не верю! Цена почти такая же, как в Монджибелло.
- Но это так и есть. Конечно, отопление безумно дорого, но я обычно
отапливаю только спальню.
- Но здесь совсем не холодно.
- Сегодня топлю на всю катушку ради тебя, - улыбнулся Том.
- Что произошло? Какая-нибудь из твоих тетушек умерла и оставила тебе
целое состояние? - спросила Мардж, все
еще разыгрывая роль ослепленной окружающим великолепием.
- Нет, просто я принял решение. Собираюсь наслаждаться жизнью на те
деньги, что у меня есть, пока не кончатся.
Я писал тебе, что с работой, на которую я рассчитывал в Риме, не выгорело. И вот
сижу в Европе, имея всего каких-нибудь
две тысячи долларов на счете. И решил прожить их, а потом вернуться домой
вчистую разоренным и начать все с нуля.
В письме Том объяснил Мардж, что он тогда устраивался на работу по
продаже в Европе слуховых аппаратов
американской фирмы. Но решил, что это свыше его сил, да и представитель фирмы,
который с ним беседовал, тоже не счел
его подходящим. Том написал также, что представитель фирмы появился буквально
через минуту после их телефонного
разговора, потому-то он и не смог тогда встретиться с ней, как условились, в
баре "Анджело".
- При такой арендной плате двух тысяч тебе ненадолго хватит.
Том понял - она пытается выяснить, давал ли ему Дикки деньги.
- Хватит до лета, - ответил Том сухо. - Думаю, я это заслужил. Почти всю
зиму кочевал по Италии, как цыган,
практически не тратя денег, и сыт этим по горло.
- А где же ты был зимой?
- Во всяком случае, не с Томом... то есть я хотел сказать не с Дикки, -
спохватился он, смеясь, но на самом деле
испугавшись своей оговорки. - Знаю, ты, наверное, думала, что мы были вместе. Но
я почти так же мало общался с Дикки,
как и ты.
- Хватит заливать-то. - Язык у Мардж заплетался. Похоже, спиртное уже
ударило ей в голову.
Том смешал в кувшине еще два или три мартини.
- Если не считать поездку в Канн и тех двух дней в феврале в Риме, я
вообще не общался с Дикки.
Тут немного не сходились концы с концами, потому что он когда-то писал ей
от имени Дикки, что, дескать. Том
жил у него несколько дней в Риме после поездки в Канн. Но теперь, лицом к лицу с
Мардж, ему вдруг стало стыдно, что
Мардж знает или думает, будто он провел так много времени с Дикки, и они
действительно повинны в том, в чем она его
упрекала. Он прикусил язык и стал разливать коктейль, ругая себя за трусость. Во
время ленча - к величайшему сожалению
Тома, основным блюдом был холодный ростбиф, предельно дорогой продукт на
итальянском рынке, - Мардж с большей
въедливостью, чем любой полицейский, допрашивала его о душевном состоянии Дикки
в тот период, когда Том был у него
в Риме. Она поймала Тома за руку, напомнив об ужасных десяти днях, которые он
провел с Дикки в Риме после
путешествия в Канн, и расспрашивала его обо всем, начиная от Ди Массимо,
художника, с которым работал Дикки, до
аппетита Дикки и времени, когда он имел обыкновение вставать по утрам.
- А как, по-твоему, он относился ко мне? Я сумею выдержать все.
- Думаю, ты была его головной болью, - серьезно сказал Том. - Я думаю...
Видишь ли, такая ситуация встречается
не так уж редко. Во-первых, мужчина боится брака...
- Но я ведь никогда не предлагала ему жениться на мне, - возразила Мардж.
- Я знаю, но... - Том заставил себя продолжить. - Скажем так, его
тяготило, что ты так носилась с ним, а он не мог
ответить тебе тем же. Он, я думаю, предпочел бы более легкие отношения.
Мардж уставилась на Тома с растерянным видом, знакомым ему по прежним
временам, но мгновенно взяла себя в
руки и храбро произнесла:
- Ладно, теперь все это уже не имеет значения. Хочу знать одно: где он
сейчас.
Ее ярость из-за того, что он якобы всю зиму пробыл с Дикки, тоже не имела
значения, подумал Том. Потому что
сначала она не хотела этому верить, а теперь уже верить этому и не нужно. Том
осторожно спросил:
- А он, случайно, не написал тебе из Палермо?
Мардж покачала головой:
- Нет. А почему ты спрашиваешь?
- Хотел знать, в каком, на твой взгляд, состоянии он тогда находился. Ты
писала ему?
Она помедлила с ответом.
- Да... Честно говоря, писала.
- И что это было за письмо? Я потому спрашиваю, что недружелюбное письмо
именно тогда могло на него плохо
подействовать.
- Ну... Трудно сказать, что за письмо. Но вполне дружелюбное. Я писала,
что возвращаюсь в Штаты. - Она смотрела
на Тома широко раскрытыми глазами.
Том наслаждался, наблюдая за ее лицом. Ему было интересно смотреть, как
мучаются другие, когда лгут. В том
гнусном письме она писала о своем доносе в полицию: мол, Том и Дикки никогда не
расстаются.
- В таком случае, я думаю, это не важно, - сказал Том кротко и мягко,
откидываясь на спинку кресла.
Они немного помолчали, затем Том стал расспрашивать ее о книге, кто этот
издатель и много ли осталось работы.
Мардж отвечала с энтузиазмом. Том подумал: если бы она заполучила обратно Дикки
и к следующей зиме вышла ее книга,
она бы, наверно, просто лопнула от счастья. Хлоп - и пет ее.
- Как ты думаешь, стоит мне проявить инициативу и тоже поговорить с
мистером Гринлифом? - спросил Том. - Я с
удовольствием съезжу в Рим... - Тут он вспомнил, что удовольствие будет не столь
уж большим, потому что в Риме полно
людей, видевших его в обличье Дикки Гринлифа. - Или, по-твоему, он согласится
приехать сюда? Он бы мог остановиться у
меня. Где он живет в Риме?
- У знакомых американцев, у них большая квартира. Их фамилия Норман, а
живут они на Виа Кватро-Новембре. Я
думаю, будет лучше, если ты пригласишь его сюда. Я напишу тебе адрес.
- Отличная мысль. Он не любит меня, правда?
Мардж слегка улыбнулась:
- Откровенно говоря, не любит. Думаю, он, учитывая все обстоятельства,
немного чересчур суров к тебе. Возможно,
считает, что ты тянул из Дикки деньги.
- Вот уж чего не было, того не было. Жаль, что мне не удалось вернуть
Дикки домой, но все это я ему объяснил.
Когда узнал, что Дикки пропал без вести, я написал мистеру Гринлифу самое чуткое
письмо, какое только мог. И что же,
это совсем не помогло?
- Помогло, только... Ой, ради бога, прости, Том! Залила такую чудесную
скатерть!
Мардж перевернула свой мартини. Теперь она неуклюже размазывала салфеткой
пятно на скатерти.
Том прибежал из кухни с влажной скатертью в руках.
- Все в порядке, - сказал он, протирая столешницу и наблюдая, как,
несмотря на это, на дереве все явственнее
проступает белое пятно. Не о скатерти он беспокоился, а о своем красивом столе.
- Ради бога, прости! - продолжала восклицать Мардж.
Том ненавидел ее. Ему вдруг вспомнился ее купальный костюм, переброшенный
через подоконник в
Монджибелло. Если он пригласит ее остановиться у него, этой ночью ее белье будет
раскидано по его креслам. Мысль об
этом была ему противна. Он заставил себя широко улыбнуться Мардж через стол.
- Надеюсь, ты окажешь мне честь и согласишься переночевать у меня. Не в
моей постели, - добавил он со смешком,
- наверху две комнаты, одну я предоставлю тебе.
- Огромное спасибо. С удовольствием. - Она улыбнулась ему.
Том провел ее в спальню - в другой комнате была лишь кушетка, хотя и
больше стандартного размера, по не такая
удобная, как его двуспальная кровать, - и Мардж закрылась там, чтобы немного
вздремнуть после ленча. Том беспокойно
бродил по остальным комнатам и старался припомнить, не осталось ли в спальне
чего-либо такого, что следовало бы изъять.
В подкладке чемодана, который находился в стенном шкафу, был спрятан паспорт
Дикки. Больше ничего не вспомнилось.
Но у женщин острый глаз, даже у такой дуры, как Мардж. Небось постарается все
высмотреть. Кончилось тем, что он решил
войти в комнату, пока она спит, и забрать чемодан. Скрипнула половица, и Мардж
широко раскрыла глаза.
- Хочу кое-что взять, - прошептал Том. - Извини.
Он вышел на цыпочках. Возможно, Мардж не вспомнит об этом, подумал Том,
ведь она толком и не проснулась.
Позднее он показал Мардж весь дом. О полке с книгами в кожаных переплетах
в комнате рядом со спальней сказал,
что они уже стояли здесь, когда он снял дом, хотя на самом деле это были его
собственные книги, купленные в Риме,
Палермо и Венеции. Он вспомнил, что с десяток из них было у него еще в Риме, и
сопровождавший Роверини молодой
полицейский низко наклонялся над ними, изучая названия. Но он не посчитал это
серьезной причиной для беспокойства,
даже если к нему еще раз придет тот же самый полицейский. Том показал Мардж
парадный вход - широкую каменную
лестницу. Было время отлива, и из воды выступили четыре ступеньки, две нижние
покрыты толстым слоем влажных
водорослей. Они были из разновидности скользких, с длинными стеблями и свисали
по углам лестницы, точно грязные
темно-зеленые волосы. Тому ступени казались омерзительными, а Мардж нашла их
очень романтичными. У Тома
появилось желание столкнуть ее туда.
- А мы можем сегодня ночью взять гондолу и вернуться этим путем? -
спросила она.
- Конечно.
Разумеется, сегодня они собирались поужинать в ресторане. Том страшился
перспективы долгого итальянского
вечера вдвоем, ведь ужинать они будут не раньше десяти, а потом она, вероятно,
захочет посидеть в кафе на Пьяцца СанМарко
до двух часов ночи.
Том поднял глаза к подернутому дымкой бессолнечному венецианскому небу,
проследил за чайкой, скользнувшей
вниз и усевшейся на ступени чьего-то парадного входа по ту сторону канала. Он
прикидывал, кому бы из его новых
венецианских друзей позвонить и попросить разрешения привести Мардж часиков в
пять на коктейль. Все они, конечно,
будут очень рады познакомиться с ней. Его выбор пал на англичанина Питера СмитКингсли.
У Питера турецкий ковер,
рояль и полно всяких напитков в баре. Том предпочел Питера остальным еще и
потому, что тот любил, чтобы гости у него
засиживались. Там можно будет провести время до самого ужина.
В семь часов вечера Том из дома Питера Смит-Кингсли позвонил мистеру
Гринлифу. Его голос прозвучал гораздо
доброжелательнее, чем ожидалось. Отец Дикки с обезоруживающей доверчивостью
впитывал те крохи сведений, которые
Том мог сообщить о сыне. В соседней комнате, помимо Мардж, находились Питер, а
также двое симпатичных братцев
Франчетти из Триеста, с которыми Том недавно познакомился. Все они конечно же
слышали каждое слово, поэтому Том
провел этот разговор гораздо лучше, чем если бы был совершенно один, без
слушателей.
- Я рассказал Мардж все, что мне известно, - сказал он. - Поэтому она
всегда сможет дополнить, если я что-либо
опустил. Как жаль, что не могу дать полиции никаких по-настоящему ценных
сведений, которые могли бы помочь
расследованию.
- Ох уж эта мне полиция, - резко произнес мистер Гринлиф. - Я уже начинаю
думать, что Ричарда нет в живых. По
каким-то причинам в итальянской полиции склонны считать именно так. Они
действуют как дилетанты, словно какие-то
пожилые дамочки, вообразившие себя сыщиками.
Том был поражен невозмутимостью, с которой Гринлиф воспринял
предположение о смерти Дикки.
- А вы сами-то, мистер Гринлиф, как думаете? Мог ли Дикки покончить с
собой? - тихо спросил Том.
Мистер Гринлиф вздохнул:
- Не знаю... Пожалуй, это могло случиться. Я всегда отдавал себе отчет,
насколько мой сын неуравновешенная
личность.
- Боюсь, вынужден согласиться с вами, - произнес Том. - А не хотели бы вы
поговорить с Мардж? Она здесь, в
соседней комнате.
- Нет-нет, спасибо. Когда она намерена вернуться в Рим?
- Кажется, говорила, что уедет завтра. Если вы сами, мистер Гринлиф,
надумаете приехать в Венецию, чтобы
немного отдохнуть, я буду очень рад, ежели вы остановитесь в моем доме.
Но мистер Гринлиф отклонил приглашение. Том вдруг почувствовал, что во
время разговора он чересчур уж
углубился в прошлое, а этого делать не следовало. Он все время как бы сам
накликал на себя беду. Мистер Гринлиф
поблагодарил за звонок и церемонно пожелал спокойной ночи.
Том вернулся в соседнюю комнату к остальным.
- Никаких новостей из Рима, - удрученно сообщил он присутствующим.
- Да? - Питер был разочарован.
- Вот деньги за разговор, Питер, - сказал Том, выкладывая двенадцать
сотен лир на крышку рояля. - Большое
спасибо.
- Вот что я думаю, - начал Пьетро Франчетти на очень хорошем английском.
- Дикки Гринлиф мог заплатить
какому-нибудь неаполитанскому рыбаку или римскому торговцу сигаретами, чтобы
обменяться с ним паспортами и начать
ту самую уединенную, тихую жизнь, к которой всегда стремился. Возможно, у
обладателя паспорта Дикки талант
подделывателя банковских чеков оказался не столь выдающимся, как тому казалось,
и, когда возникли подозрения, он
срочно исчез. Полиции следует искать человека, который не сможет предъявить
подлинного удостоверения личности, и
выяснить, кто он на самом деле, а уж после этого приступить к розыску человека с
этим именем. Это и будет Дикки
Гринлиф!
Все засмеялись, и Том громче всех.
- Единственное, что не срабатывает в этой версии, - так это факт, что
слишком уж многие видели Дикки в январе, в
феврале и...
- Кто же это, собственно говоря? - Пьетро перебил Тома с той итальянской
бесцеремонностью, которая при
разговоре по-английски вдвойне неприятна.
- Ну, я, например. Во всяком случае, я даже хотел обратить внимание
полиции на то, что, по мнению банка,
поддельные чеки поступали начиная с декабря.
- И все же такая версия вполне правдоподобна, - прощебетала Мардж,
откидываясь на высокую спинку шезлонга.
По-видимому, после третьей рюмки она впала в благодушное состояние. - Все это
так похоже на Дикки. Вероятно, решился
на это после Палермо, когда история с банковскими чеками была в самом разгаре. В
подделку чеков я вообще не верю.
Думаю, никакой подделки чеков не было. Дикки мог настолько измениться, что это
повлияло и на его почерк.
- С этим я могу согласиться, - произнес Том. - Хотя, наверное, какие-то
основания у банка есть. Мнения
американских экспертов об этом разделились, а в Неаполитанском банке во всем
стараются следовать за американской
стороной. Они сами никогда не заметили бы подлога, если б им не сообщили об этом
из Штатов.
- Интересно, а что пишут сегодняшние газеты? - весело спросил Пит, с
трудом влезая ногой в башмак, больше
похожий на домашнюю туфлю; вероятно, Питер снял его, потому что он жал. -
Пожалуй, я схожу за газетами.
Но тут один из братьев Франчетти выказал желание сделать это и тотчас
пулей выскочил из комнаты. Одет Лоренцо
Франчетти был целиком и полностью в английском стиле: розовый вышитый жилет,
сшитый в Англии костюм, ботинки на
толстой подошве английского же производства. Аналогично был одет и его брат.
Питер, напротив, был с йог до головы во
всем итальянском. Том уже заметил, что если на вечеринке или в театре встречаешь
человека, одетого во все английское, то
можно быть уверенным, что это итальянец, и наоборот.
Как раз когда Лоренцо вернулся с двумя итальянскими и двумя американскими
газетами, приехали новые гости.
Снова споры, обмен глупейшими соображениями, снова изумление по поводу свежих
новостей. Дом Дикки в
Монджибелло был продан за цену, вдвое превышающую первоначальную. Деньги будут
храниться в Неаполитанском
банке, пока Ричард Гринлиф не запросит их.
В той же газете, где сообщалось о продаже дома Дикки, была помещена
карикатура: муж стоит на коленях и
заглядывает под письменный стол. Жена спрашивает: "Обронил запонку?" Муж
отвечает: "Нет, я ищу Дикки Гринлифа".
Тому довелось также услышать, что в некоторых римских мюзик-холлах даже
изображают исчезновение Дикки
комически. Среди вновь прибывших гостей был американец, кажется, его звали Руди.
Он тут же пригласил Тома и Мардж
на следующий день прийти на вечеринку с коктейлями в отель, где он остановился.
Том пытался было отказаться, но
Мардж радостно приняла приглашение. А Том так надеялся, что завтра ее уже здесь
не будет, ведь за ленчем она
обмолвилась об отъезде. Том не сомневался, что вечеринка будет ужасной. Этот
Руди был вульгарным типом, слишком
ярко одетым горлопаном. Он представился торговцем антиквариатом. С
непринужденной настойчивостью Том увел Мардж
из дома Питера, пока она не напринимала новых приглашений.
Мардж была в легкомысленно-веселом настроении, которое так раздражало
Тома во время их долгого, состоящего
из пяти блюд обеда. Ему приходилось делать прямо-таки сверхъестественные усилия,
чтобы отвечать доброжелательно. Так
дергается во время эксперимента беспомощная лягушка, к которой прикасаются
электродом. Но когда Мардж перевела
разговор на Дикки, он почувствовал облегчение и с готовностью принялся развивать
эту тему. Говорил нечто вроде того,
что "может быть, Дикки вновь обратился к живописи и, подобно Гогену, поселился
на одном из островов южных морей".
Господи, как же ему все это осточертело! Лениво жестикулируя, Мардж принялась
фантазировать на тему Дикки и южных
островов. Том понимал, что самое худшее - прогулка в гондоле - еще впереди, и
если она вздумает болтать своими ручками
в воде, то дай бог, чтобы акула откусила их. Он заказал десерт, который уже не
лез ему в глотку, но Мардж преспокойно
разделалась и с ним.
Мардж конечно же жаждала прокатиться в отдельной гондоле, а никак не в
одной из тех, что курсируют между
собором Святого Марка и собором Пресвятой Девы, беря на борт по десятку
пассажиров зараз. Поэтому они наняли
частную гондолу. Было половина второго ночи. После многочисленных чашек кофеэспрессо
во рту у Тома появился
отвратительный вкус, сердце трепыхалось, будто крылья птицы. Было очевидно, что
до рассвета не заснуть. Сидя рядом с
Мардж, он чувствовал себя совершенно разбитым. Так же как и она, лениво
откинулся назад, в то же время тщательно
заботясь о том, чтобы ненароком не коснуться ее бедра. Настроение у Мардж попрежнему
было восторженным, она
наслаждалась собственным монологом о восходе солнца, который ей довелось
наблюдать в свой прошлый приезд в
Венецию. Тихое покачивание лодки и ритмичные всплески весла гондольера вызывали
легкую тошноту. Водное
пространство между причалом собора Святого Марка и ступеньками собора Пресвятой
Девы казалось нескончаемым.
Все ступеньки собора, кроме двух верхних, были покрыты водой, третья
заросла водорослями, и волны
отвратительно колебали и прочесывали их. Том машинально расплатился с
гондольером и, только уже стоя перед
закрытыми массивными дверями, вдруг осознал, что у него нет от них ключей. Он
огляделся вокруг, ища возможность
попасть внутрь и открыть дверь изнутри, но не смог даже дотянуться до окопного
проема. Мардж расхохоталась, прежде
чем он успел произнести хоть слово.
- Ты забыл ключи! Вот это да! Стоять на ступеньках, когда кругом вода, у
самого входа в дом, и не иметь с собой
ключей, чтобы войти внутрь!
Том попытался улыбнуться. Собственно говоря, какого черта он должен был
таскать тяжеленные, словно
револьверы, ключи, каждый длиной около тридцати сантиметров. Он обернулся и
крикнул гондольеру, чтобы тот вернулся.
- Ха, - усмехнулся гондольер, удаляясь. - Мое сочувствие, синьор! Но я
должен возвращаться к пристани собора
Святого Марка.
Он продолжал грести.
- Мы забыли ключи! - громко крикнул Том по-итальянски.
- Сочувствую, синьор, - отозвался гондольер. - Ждите другого гондольера.
Мардж снова засмеялась.
- Какой-нибудь гондольер подберет нас. Ничего себе, а? - Она встала на
цыпочки.
Ночь была не из приятных. Какая-то промозглая, начался мелкий дождик.
Конечно, можно бы съездить за
ключами на маршрутной гондоле, но и ее что-то не было. Единственная посудина в
поле зрения - прогулочный катер,
приближающийся к пристани собора Святого Марка. Надежда, что он подберет их,
была очень слабой, по Том принялся
кричать что было силы. Прогулочный катер, украшенный огнями, с множеством людей
на борту, невозмутимо проплыл
мимо и уткнулся носом в деревянную пристань поперек канала. Мардж сидела на
ступеньках, обхватив колени руками,
ничего не предпринимая... В конце концов какая-то утлая моторка, кажется
рыбачья, замедлила ход и с нее послышалось
громкое:
- Застряли?
- Мы забыли ключи! - радостно объявила Мардж.
И тут же отказалась перебраться в лодку. Была готова сидеть и ждать, пока
Том не доберется до входа в дом со
стороны улицы и не откроет двери изнутри. Том возразил, что на это уйдет уйма
времени, не менее пятнадцати минут, а
она, сидя здесь, рискует простудиться. В конце концов Мардж согласилась.
Итальянец довез их до ближайшего причала - к
ступеням собора Пресвятой Девы делла Салуте. От денег он отказался, но с
удовольствием взял у Тома начатую пачку
американских сигарет. Идя вместе с Мардж по улице Сан-Спиридиони, Том испытывал
гнетущее чувство, которого, уверен,
не было бы, будь он совершенно один. На Мардж улица не произвела ни малейшего
впечатления, она всю дорогу щебетала
как ни в чем не бывало.
Ранним утром Тома разбудил стук в дверь. Схватив халат, спустился вниз.
Принесли телеграмму, и он ринулся
наверх за чаевыми для рассыльного. А после, стоя в холодной гостиной, пробежал
глазами:
"Передумал. Буду рад встречи с вас. Приезжаю в 11.45.
Г. Григлиф".
Том содрогнулся. Ну что ж, 011 ожидал этого. Впрочем, нет. Просто ужасно
боялся. Неужели он приезжает прямо
сейчас? Да нет, рассвет едва брезжит. Гостиная выглядела такой серой и
неприглядной! Это - "Рад встречи с вас" придавало
телеграмме какой-то отвратительно косноязычный и одновременно старомодный
оттенок. Правда, в телеграммах на
английском, посылаемых в Италии, бывали и более забавные ошибки, а что он
почувствовал бы, если б в подписи "Г.
Григлиф" они ненароком поставили инициал "Р." или "Д."?
Том взбежал по ступенькам, чтобы попытаться снова заснуть. Какое-то время
лежал и размышлял, не вздумает ли
Мардж заглянуть к нему, ведь она могла слышать сильный стук в дверь. Нет, скорее
всего, даже не проснулась. Потом он
стал воображать, как встречает на пороге мистера Гринлифа, его крепкое
рукопожатие, те вопросы, которые тот, возможно,
начнет задавать. Но из-за охватившего его страха никак не мог сосредоточиться.
Слишком хотелось спать, чтобы придумать
достойные ответы на воображаемые вопросы, и в то же время он был слишком
возбужден, чтобы заснуть. Подумал было
сварить кофе и разбудить Мардж, чтобы было с кем поговорить. Но понял, как будет
отвратительно войти к ней в комнату и
лицезреть все это разбросанное нижнее белье. Это уж будет выше его сил.
Его разбудила сама Мардж, сообщив, что сварила кофе.
- Представляешь, - сказал Том, широко улыбаясь, - я получил телеграмму от
мистера Гринлифа. Он приезжает
около полудня.
- Правда? Когда же ты ее получил?
- Сегодня утром, если мне это не приснилось. - Том пошарил рядом с собой.
- Вот она.
Мардж прочитала телеграмму.
- "Буду рад встречи с вас", - произнесла она со смехом. - Ну что же,
хорошо. Мне кажется, поездка пойдет ему на
пользу. Ты как, спустишься вниз или я принесу тебе кофе сюда?
- Спущусь вниз, - ответил Том, надевая халат.
Мардж была уже совсем одета. На ней были свитер и черные хлопчатобумажные
брюки очень хорошего покроя,
вероятно сшитые на заказ, потому что идеально облегали ее бесформенную
тыквообразную фигуру. Они еще пили кофе,
когда в десять часов появились Анна и Уго, принесли молоко, булочки и утренние
газеты. Том и Мардж решили сварить
еще кофе, подогрели молоко и не спешили покинуть гостиную. Это было редкое утро,
одно из тех, когда в газетах не было
ничего об исчезновении Дикки и о деле Майлза. Так иногда бывало. Правда, в
вечерних выпусках эти имена порой вновь
между делом упоминались. Просто сообщалось, что Дикки все еще не найден, а
убийство Майлза пока еще не раскрыто.
К одиннадцати сорока пяти Том и Мардж отправились на вокзал встречать
мистера Гринлифа. Снова шел дождь, и
было так ветрено и холодно, что казалось, его капли застывают на лету и в виде
хлопьев снега облепляют их лица. Они
стояли под крышей у входа на перрон, наблюдая за выходящими из ворот людьми.
Наконец показался мистер Гринлиф -
важный и мертвенно-бледный. Мардж бросилась к нему навстречу и поцеловала в
щеку, он улыбнулся ей.
- Здравствуйте, Том, - сердечно произнес мистер Гринлиф, протягивая руку.
- Как поживаете?
- Прекрасно, сэр. А вы?
У мистера Гринлифа с собой был только небольшой чемодан, но его нес
носильщик, который поехал с ними на
катере, хотя Том предложил свои услуги. Том хотел, чтобы они сразу же
отправились к нему домой, но мистер Гринлиф
пожелал сперва устроиться в гостинице.
- Я приду к вам, как только получу помер. Пожалуй, направлюсь в "Гритти".
Это, кажется, недалеко от вас? -
спросил мистер Гринлиф.
- Нельзя сказать, чтоб совсем рядом, но можно дойти до собора Святого
Марка, а потом взять гондолу, - объяснил
Том. - Мы пойдем с вами, если вы намереваетесь только взять номер и если в ваши
планы не входит побыть некоторое
время исключительно с одной Мардж.
Мистер Гринлиф отрицательно покачал головой. Он несколько раз бросил
нервный, рассеянный взгляд в окно
катера, очевидно считая, что пребывание в незнакомом городе обязывает к этому,
хотя ничто не задержало его внимания.
Он не ответил на приглашение Тома позавтракать всем вместе. Том скрестил руки,
надел маску добродушия и умолк. К
тому же сильно ревел двигатель катера. Время от времени мистер Гринлиф
обменивался с Мардж замечаниями об общих
римских знакомых. Том заметил, что они превосходно ладят, хотя впервые
встретились только в Риме.
Они решили позавтракать в неприметном ресторанчике, где-то между "Гритти"
и "Риалито", который
специализировался на "дарах моря". Блюда из них всегда были выставлены для
обозрения на длинном прилавке при входе в
обеденный зал. На одной из тарелок лежало ассорти из розоватых ломтиков
осьминога, которое так любил Дикки, и Том,
проходя мимо, не преминул заметить, обращаясь к Мардж:
- Как жаль, что Дикки не может полакомиться вместе с нами.
Мардж весело улыбнулась. У нее в предвкушении еды настроение всегда было
хорошим.
Во время завтрака мистер Гринлиф немного оживился, но лицо по-прежнему
оставалось каменным. Он все время
озирался по сторонам, будто надеялся, что в любую минуту может появиться Дикки.
Итальянская полиция, будь она
неладна, не нащупала ни малейшей ниточки во всей этой истории, и он пригласил
частного американского детектива,
который приедет сюда и попытается разобраться во всем на месте.
Услышав это, Том стал жевать медленнее. Он тоже считал, что американские
сыщики лучше итальянских. В то же
время он осознал тщетность этой затеи. Очевидно, нечто подобное почувствовала и
Мардж, ее лицо внезапно потускнело и
вытянулось.
- Ну что же, это очень хорошая мысль, - сказал Том.
- А вы высокого мнения об итальянской полиции? - спросил мистер Гринлиф.
- Ну в общем-то - да, - ответил Том. - Кроме того, у их полицейских
большое преимущество - они говорят поитальянски
и поэтому могут проникнуть всюду и проверить все подозрения. Надеюсь,
тот, кого вы пригласили, говорит поитальянски?
- Собственно говоря, даже и не знаю, - произнес мистер Гринлиф с таким
волнением, будто только теперь осознал
свое упущение. - Его фамилия Мак-Карон. Мне сказали, очень опытный.
"Скорее всего, он не говорит по-итальянски", - подумал Том.
- Когда он приезжает?
- Завтра или послезавтра. Если завтра, мне придется отправиться в Рим,
чтобы встретить его. -
Мистер Гринлиф отставил свою телятину. Он почти не притронулся к ней.
- У Тома такой чудесный дом! - воскликнула Мардж, приступив к
многослойному пирожному, пропитанному
ромом.
Том попытался придать доброжелательность взгляду, которым ее окинул.
"Самые каверзные вопросы, - подумал он, - вероятно, последуют дома, когда
мы с ним останемся наедине".
Он чувствовал, что у Гринлифа было желание поговорить с ним с глазу на
глаз, поэтому предложил выпить кофе
здесь же, в ресторане, прежде чем Мардж предложит им пить его дома. Ей очень
правился кофе, который получался в
кофеварке Тома. И все равно, когда они пришли домой, Мардж уселась вместе с ними
в гостиной и проторчала здесь целых
полчаса. Никакого чувства такта, негодовал Том. И только когда он выразительно
нахмурился и посмотрел на лестницу
наверх, она наконец поняла намек, прикрыла рот ладошкой и заявила, что пойдет
немножечко вздремнуть. Несмотря ни на
что, она оставалась в своем обычном, неизменно жизнерадостном настроении и во
время ленча болтала с мистером
Гринлифом так, будто Дикки конечно же жив, и милый мистер Гринлиф не должен, ни
в коем случае не должен так
расстраиваться, потому что это может повредить его пищеварению. Тому показалось:
она ведет себя так, будто не теряет
надежды стать когда-либо невесткой мистера Гринлифа.
Мистер Гринлиф встал и, засунув руки в карманы пиджака, принялся
расхаживать по комнате подобно боссу,
который собирается продиктовать секретарю письмо. Про себя Том отметил, что он
никак не выразил своего отношения к
роскошной обстановке дома, даже вроде бы не обратил на нее ни малейшего
внимания.
- Ну вот, Том, - произнес мистер Гринлиф со вздохом. - Очень странный
конец у всей этой истории, не правда ли?
- Конец всей истории?
- Ну, теперь вы живете в Европе, тогда как Ричард...
- Да, кстати, мы не обсудили еще и такую возможность: а вдруг он вернулся
в Америку, - примирительным тоном
произнес Том.
- Нет, иммиграционные власти тотчас сообщили бы.
Не глядя на Тома, мистер Гринлиф продолжал мерить шагами комнату.
- А все-таки что вы думаете, где же он все же может находиться?
- Знаете, сэр, он вполне мог поселиться в Италии и укрыться в какомнибудь
отеле, где не нужно регистрироваться.
- А разве в Италии есть отели, где не требуется регистрация?
- Официально таких нет. Но всякий, кто владеет итальянским так же
свободно, как Дикки, вполне может ее
избежать. Собственно говоря, он вполне мог подкупить какого-нибудь владельца
маленькой гостиницы, который поселил
бы его у себя, даже если б ему стало известно, что постояльца зовут Ричард
Гринлиф.
- И чем же, собственно говоря, он мог бы заниматься? - Мистер Гринлиф
неожиданно взглянул ему прямо в глаза.
Том увидел на его лице то же страдальческое выражение, которое отметил
при самой первой встрече.
- Ну, просто существует такая вероятность. Это все, что я могу сказать по
поводу всего этого. - Том на минуту
умолк. - Простите меня, мистер Гринлиф, но я допускаю, что Дикки уже нет в
живых.
Выражение лица мистера Гринлифа не изменилось.
- Вы допускаете такую возможность в связи с той депрессией, в которую, по
вашим словам, он впал в Риме?
- Депрессия была его обычным состоянием, - нахмурился Том. - Его
подкосила история с Майлзом... Ведь он, как
никто другой, терпеть не мог публичного интереса к своей личности, так же как и
всякое насилие. - Том облизнул губы. Он
совершенно искренне страдал, тщательно подбирая слова. - Дикки сказал, что, если
произойдет еще что-либо в таком роде,
это его совсем доконает, и тогда уже он за себя не ручается. Кроме того, именно
тогда я впервые заметил, что Дикки потерял
интерес к живописи, а ведь до этого я был убежден, что живопись, что бы ни
случилось, всегда может оставаться его
последним прибежищем.
- Неужели и правда он относился к занятиям живописью так серьезно?
- Да, он относился к этому серьезно, - твердо произнес Том.
Держа по-прежнему руки за спиной, мистер Гринлиф в который раз взглянул
на потолок.
- Жаль, что мы не можем найти этого Ди Массимо. Ему наверняка должно быть
что-либо известно. Насколько я
понял, они с Ричардом собирались отправиться на Сицилию.
- Мне об этом ничего не известно, - выразил удивление Том. Значит, Мардж
сказала ему об этом.
- Этот Ди Массимо тоже исчез, если он вообще существовал. Мне сдается,
что Ричард просто придумал его, чтобы
убедить меня, будто и в самом деле серьезно занимается живописью. Этого
художника Ди Массимо полиция никак не
может найти ни в своих списках, ни в картотеках.
- Мне не довелось встретиться с ним, - сказал Том. - Дикки упоминал о нем
раза два, и я никогда не сомневался,
что он существует и живет под своим именем.
- Вы сказали, "если случится что-нибудь в этом роде, он за себя не
ручается". Что имелось в виду?
- Ну, собственно, тогда в Риме я не понял, что он имел в виду, а теперь
понимаю. Его хотели допросить в полиции
по поводу затонувшей лодки в Сан-Ремо. С вами беседовали в полиции по этому
поводу?
- Нет.
- В Сан-Ремо была найдена какая-то разбитая лодка. Они считают, что эта
лодка пропала в тот же самый или почти
в тот же самый день, когда мы с Дикки тоже находились в Сан-Ремо и совершили
морскую прогулку на подобной лодке.
Там все берут напрокат такие маленькие моторки. В общем, была найдена разбитая
лодка, а на ней обнаружены какие-то
пятна. Полиция считает - пятна крови. Лодку обнаружили сразу же после убийства
Майлза. В то время они никак не могли
разыскать меня, потому что я отправился путешествовать по Италии, и полиция
принялась расспрашивать Дикки о моем
местопребывании. Теперь я думаю, что в какой-то момент Дикки могло показаться,
что его подозревают в том, что он меня
убил.
- О боже!
- Я знаю об этом потому, что несколько недель назад полицейский инспектор
в Венеции допрашивал меня в связи с
этим. Он поведал, что ранее допрашивал Дикки. Удивительно, но я действительно не
подозревал, что меня разыскивают. Не
больно настойчиво, но все же разыскивают, пока не прочел сообщение в одной из
здешних газет. Тогда я пошел в полицию
и объявился собственной персоной.
Несколько дней назад он решил, что лучше самому обрисовать мистеру
Гринлифу все случившееся независимо от
того, говорили ему об этом в полиции или нет, а также поведать, будто он был
вместе с Дикки в Риме в то самое время,
когда ему должно было быть известно, что его ищут. Кроме того, это прекрасно
сходилось со словами о депрессии, в
которую впал Дикки.
- Мне трудно понять все это, - произнес Гринлиф. Он сидел на диване и
внимательно слушал Тома.
- Теперь все это не имеет никакого значения, так как мы с Дикки оба живы.
Я рассказал обо всем этом только для
того, чтобы обратить ваше внимание на следующее: Дикки знал, что меня
разыскивают, так как его расспрашивали о моем
местонахождении. Вероятнее всего, во время первого разговора в полиции он не
знал точно, где я, но ему, по крайней мере,
было известно, что я не покидал Италии. Но даже когда я приехал в Рим и мы с ним
встретились, он не рассказал об этом
полиции. Он не собирался помогать им. Я все очень хорошо помню, потому что в то
самое время, когда Мардж пришла в
отель и разговаривала со мной, Дикки давал показания в полиции. Он считал, что
разыскивать меня - дело полиции, и
лично он не собирался сообщать им, где я.
Мистер Гринлиф покачал головой с мягкой отцовской укоризной, будто ему и
впрямь было легко поверить в такое
поведение сына.
- Мне кажется, именно в тот вечер он и произнес эту самую фразу, что если
что-нибудь "в этом роде произойдет, то
это его доконает". Я был тогда в Венеции, и мне все это было ужасно неприятно.
Полиция наверняка проклинала меня за то,
что я не объявился, зная, что меня разыскивают. Но факт остается фактом - я
действительно не знал об этом.
- М-да-а, - протянул мистер Гринлиф без малейшей заинтересованности.
Том поднялся, чтобы достать бутылку бренди.
- Боюсь, я не могу согласиться с тем, что Ричард покончил с собой, -
сказал мистер Гринлиф.
- И Мардж так не думает. Это всего лишь предположение. Я даже не считаю
его наиболее вероятным из всех.
- Да? Каково в таком случае ваше окончательное мнение?
- Думаю, он где-то скрывается. Позвольте предложить бренди, сэр? После
Штатов вам должно казаться ужасно
промозгло в этом доме.
- Честно говоря, да. - Мистер Гринлиф взял протянутую рюмку.
- Видите ли, он может сейчас находиться где угодно, и совсем не
обязательно в Италии. Вернувшись в Неаполь,
Дикки мог отправиться куда глаза глядят: в Грецию, во Францию. Ведь доселе его
по-настоящему никто не искал.
- Все так, все так, - устало согласился мистер Гринлиф.
Том очень рассчитывал, что Мардж забудет о приглашении торговца
антиквариатом на коктейль в "Даниэли", но
его надежда не оправдалась. Около четырех часов мистер Гринлиф отправился в свой
отель отдохнуть, и, как только он
ушел, Мардж напомнила Тому, что в пять они идут на коктейль.
- Неужели тебе этого хочется? - спросил Том. - Я даже не могу вспомнить
имени того, кто нас пригласил.
- Малуф. М-а-л-у-ф. Мне хочется пойти. Хотя бы ненадолго.
Вот так и пришлось пойти. Том с отвращением видел со стороны то, что они
с Мардж представляли собой в глазах
всех: не один, а целых двое участников нашумевшей истории с Гринлифом,
выставленные для всеобщего обозрения, как
акробаты на арене цирка под лучом прожектора. Он понимал, они привлекли внимание
Малуфа лишь как случайно
подвернувшиеся "интересные личности", способные украсить его компанию. Наверняка
уже успел раструбить, что у него на
вечеринке будут Мардж Шервуд и Томас Рипли. Невыносимо. И легкомысленного
поведения Мардж совершенно не
оправдывают ее слова о том, что она ничуть не обеспокоена исчезновением Дикки. В
него даже закралась мысль, что Мардж
так жадно пьет мартини только потому, что он бесплатный, будто в его доме не
было сколько душе угодно спиртного. К
тому же он собирался прикупить еще несколько бутылок, когда они отправятся
обедать вместе с мистером Гринлифом.
Том не спеша потягивал вино, стараясь держаться подальше от Мардж. Когда
его спрашивали, он подтверждал, что
является близким другом Дикки Гринлифа, не забывая при этом заметить, что совсем
мало знаком с Мардж.
- Мисс Шервуд гостит у меня в доме, - произносил он с натянутой улыбкой.
- А где же мистер Гринлиф? Как жаль, что вы не привели его, - говорил
мистер Малуф, двигаясь слоновьей
походкой по комнате с зажатым в руке бокалом из-под шампанского, содержащим
коктейль "Манхэттен". На нем был
клетчатый костюм из английского твида, из тех, что англичане шьют весьма
неохотно, особенно для личностей типа Руди
Малуфа.
- Я полагаю, мистер Гринлнф отдыхает. Мы увидимся с ним чуть позже за
обедом.
- Вот как, - сказал Малуф. - А вы читали сегодняшние вечерние газеты?
Этот вопрос он задал исключительно вежливым, с оттенком почтительности,
тоном, придав лицу торжественное
выражение.
- Да, читал, - ответил Том.
Мистер Малуф кивнул, не прибавив ни слова. Том попытался вообразить,
какую околесицу пришлось бы нести в
свое оправдание, если бы он сказал, что не читал газет. В вечерних газетах
сообщалось, что Герберт Гринлиф прибыл в
Венецию и остановился в отеле "Гритти-Палас". Никаких сообщений об американском
сыщике, прибывающем в Рим, как и
вообще упоминания о таковом, не было, что заставило Тома усомниться, говорил ли
вообще мистер Гринлиф что-либо
подобное. Это начинало казаться одним из предположений, высказанных кем-то
другим, или одним из его собственных
опасений, не имеющих под собой никакой реальной почвы. Нелепых опасений из тех,
которых через пару недель он, как
правило, начинал стыдиться.
К такого рода предположениям относилась и мысль о том, что в Монджибелло
у Дикки с Мардж был роман или что
они хотя бы находились на грани романа. Или все эти страхи в связи с поддельными
подписями на банковских чеках,
которые якобы могли разоблачить его, если он будет продолжать играть роль Дикки
Гринлифа. Ужас, охвативший его
тогда, бесследно исчез. Согласно последним сообщениям, семь из десяти
американских экспертов отрицали факт подделки
подписей, утверждая, что подпись Ричарда Гринлифа настоящая. Если бы он не
поддался своим воображаемым страхам,
смог бы еще раз заполнить чеки для американского банка и навсегда остаться Дикки
Гринлифом.
Том сжал губы. Какой-то частью сознания он пытался воспринимать Малуфа,
старавшегося произвести
впечатление серьезного интеллектуала, подробно рассказывая о своей утренней
поездке на острова Мурано и Бурано.
Стиснув зубы и нахмурившись, Том слушал его, одновременно упорно стараясь
сосредоточиться на собственных мыслях.
Вероятно, стоит серьезно отнестись к сообщению мистера Гринлифа о приезде
сыщика. По крайней мере, до того момента,
пока оно не будет опровергнуто. Но он не позволит, чтобы это сообщение сбило его
с толку или заставило хотя бы в
малейшей степени обнаружить свой страх.
Том рассеянно ответил на какое-то замечание Малуфа. Тот засмеялся своим
глупым смехом и отошел. Том с
насмешкой смотрел в удаляющуюся спину, осознавая, что все время вел себя грубо и
следует взять себя в руки, быть
повежливее. Ведь он хотел быть настоящим джентльменом, а в это понятие входит
способность вести себя корректно даже
по отношению к второсортным торговцам антиквариатом, перекупщикам всякой
дешевки. Образцы этих, с позволения
сказать, произведений искусства, всякие там пепельницы, он сподобился увидеть,
например, в спальне, где гости сложили
свои пальто и плащи. Все эти люди слишком напоминали тех, с кем он расстался в
Нью-Йорке. Они присасывались к нему
как пиявки, и хотелось бежать от них куда глаза глядят.
Он пришел сюда только из-за Мардж, единственно ради нее. Ее-то он и
проклинал за то, что привела его сюда. Том
отхлебнул мартини, посмотрел в потолок и решил, что еще несколько месяцев - и он
достигнет такой степени душевного
равновесия, что будет в состоянии переносить даже подобных типов, окажись он
снова в такой компании. Он стал
раскованнее с тех пор, как покинул Нью-Йорк, и наверняка в дальнейшем еще больше
преуспеет в этом.
Том снова устремил взгляд в потолок и погрузился в мечты о своем
путешествии в Грецию... Из Венеции поплывет
сначала по Адриатическому морю, а затем по Ионическому - на Крит. Вот какие у
него планы на лето. Июнь. Какое
красивое слово, до чего же сладко звучит! От него веет блаженной ленью и
солнечным светом! Но лишь какое-то мгновенье
Том витал в облаках. Громкий, пронзительный американский говор вновь заполонил
уши, высокие ноты будто когтили,
парализуя нервные окончания на плечах и спине. Он невольно начал удаляться от
этих голосов, приближаясь к Мардж.
Кроме нее, в комнате находились еще две дамы - отвратительные, мерзкие жены
двоих не менее мерзких бизнесменов.
Надо признать, на их фоне Мардж показалась более привлекательной, хотя голос у
нее был неприятный. Но у тех двух - еще
хуже.
Ему так хотелось намекнуть ей, что пора бы уж и уйти, но ведь не
положено, чтобы мужчина первым предлагал это.
Поэтому он ничего не сказал, только с улыбкой присоединился к группе, в которой
стояла Мардж. Кто-то вновь наполнил
рюмку Тома. Мардж разглагольствовала о Монджибелло, о книге, которую писала, и,
кажется, совершенно очаровала троих
джентльменов с седыми макушками, залысинами и морщинистыми лицами...
Через несколько минут Мардж сама предложила покинуть Малуфа и его
приспешников, от которых с трудом
удалось отделаться. К тому времени все - они уже успели настолько набраться, что
стали настойчиво предлагать всем
скопом отправиться обедать с мистером Гринлифом.
- Да, Венеция - это город для веселья, - идиотски повторял Малуф,
стараясь улучить момент, чтобы обнять Мардж
и грубовато прижать к себе, как бы принуждая остаться.
Том порадовался, что не сподобился ничего съесть, а то его тут же вырвало
бы.
- Какой номер телефона у мистера Гринлифа? Давайте ему позвоним! - Малуф
стал пробираться к аппарату.
- Мне кажется, самое время убираться отсюда, - твердо произнес Том на ухо
Мардж.
Он крепко взял ее за локоть и повел к двери, при этом оба с улыбкой
раскланивались с остающимися гостями.
- Что случилось? - спросила Мардж, когда они вышли в коридор.
- Собственно говоря, ничего. Просто, по-моему, вечеринка уже начала
выходить за рамки, - заявил Том, пытаясь
улыбкой смягчить сказанное.
Мардж была навеселе, но не настолько, чтобы не заметить, что с Томом чтото
происходит. Он был весь в поту,
даже вытер капли со лба.
- Не выношу подобных личностей. Они меня просто убивают. Все время
болтают о Дикки, хотя мы их совсем не
знаем, да и не хотим знать. Меня прямо-таки воротит от них.
- Странно, но со мной на этой вечеринке как раз ни одна живая душа не
заговорила о Дикки. Никто даже не
упомянул его имени. Мне-то как раз показалось, что они вели себя гораздо
достойнее, чем те, что были вчера в гостях у
Питера.
Том шел молча, с высоко поднятой головой. Он терпеть не мог всех этих
людишек, по нельзя же сказать об этом
Мардж, ведь она сама из них.
Они зашли в отель за мистером Гринлифом. Для обеда было еще слишком рано,
и решили выпить пока несколько
аперитивов в кафе неподалеку от "Гритти". Тому хотелось сгладить свою вспышку на
вечеринке у Малуфа, и он изо всех
сил старался быть разговорчивым и любезным. Мистер Гринлиф пребывал в отличном
расположении духа; он только что
позвонил жене и узнал, что она чувствует себя гораздо лучше и па-строение у нее
хорошее. В последние десять дней ее
доктор стал делать уколы по новой системе, и ей стало лучше, как ни при каком
другом лечении.
Обед проходил очень спокойно. Том рассказывал вполне пристойные, в меру
смешные анекдоты, и Мардж
заразительно смеялась. Мистер Гринлиф настоял на том, чтобы заплатить за обед, и
тут же заявил, что из-за легкого
недомогания вынужден вернуться в отель. За обедом он тщательно выбирал соус и
отказался от салата, из чего Том
заключил, что он, вероятно, страдает самым обычным недугом многих
путешественников. Ему очень хотелось посоветовать
мистеру Гринлифу одно прекрасное средство, имеющееся во всех аптеках. Но ведь с
человеком, подобным мистеру
Гринлифу, совершенно невозможно обсуждать такие вещи, даже если б они были
совершенно одни.
Мистер Гринлиф намеревался на следующий день вернуться в Рим. Том обещал
позвонить ему около восьми утра,
чтобы выяснить, каким поездом он поедет. Мардж тоже собралась ехать вместе с ним
в Рим, и время отправления поезда ей
было безразлично. Втроем они направились в сторону "Гритти", дабы там
распрощаться. Мистер Гринлиф представлял
собой забавную фигуру: типичный богатый, в серой шляпе, промышленник с Мэдисонавеню,
с непроницаемым лицом
пробирающийся по узким петляющим улочкам Венеции.
- Как жаль, что мы не можем подольше побыть вместе, - сказал Том.
- Мне тоже очень жаль, мой мальчик. Может быть, когда-нибудь в другой
раз. - Гринлиф похлопал его по плечу.
Том отправился домой с Мардж в радужном настроении. Все прошло просто
прекрасно. Мардж, как всегда, без
устали щебетала. Хихикая, сообщила, что оторвалась бретелька от бюстгальтера, и
она вынуждена одной рукой все время
его придерживать. Том размышлял о полученном сегодня днем письме от Боба
Деланси, ведь это была первая со времени
отъезда весточка из Нью-Йорка. Правда, как-то очень давно он получил открытку, в
которой Боб сообщил, что в связи с
налоговой аферой, случившейся несколько месяцев назад, всех его жильцов
допрашивала полиция. Какой-то аферист
воспользовался адресом Боба для получения денежных переводов. Он просто-напросто
извлекал письма с чеками через
щель почтового ящика, куда их опускал почтальон. Почтальона тоже допросили, и он
сообщил, что на конверте стояло имя
Джорджа Мак-Алпина. Вся эта история казалась Бобу весьма забавной. Он с
удовольствием описывал, как вели себя
некоторые из его постояльцев, когда их допрашивала полиция.
Тайна так и не была раскрыта. Это очень приободрило Тома. Угроза
разоблачения той давней налоговой истории
постоянно висела над его головой. Он не сомневался, что рано или поздно в связи
с этим будет предпринято расследование.
Как хорошо, что он тогда вовремя остановился, и теперь уже просто невероятно,
что полиция когда-нибудь сумеет связать
имя Тома Рипли с именем Джорджа Мак-Алпина. Кроме того, как отметил в письме
Боб, аферист даже не пытался
получить по присланным чекам деньги.
Придя домой. Том расположился в гостиной, чтобы еще раз перечитать письмо
Боба. Мардж поднялась наверх.
Она хотела уложить вещи и лечь спать. Том тоже чувствовал себя утомленным, но
предвкушение свободы, которая
наступит завтра, после отъезда Мардж и мистера Гринлифа, было настолько
приятным, что он был готов предаваться ему
всю ночь напролет. Он снял ботинки, забрался с ногами на диван, облокотился на
подушки и продолжил чтение письма. По
мнению полиции, кто-то посторонний время от времени заходил в дом и забирал
почту, потому что жильцы Боба все как
один придурки и на преступников не тянут... Было так удивительно читать о
знакомых по Нью-Йорку, об Эдди и Лорен,
этой безмозглой девице, которая пыталась спрятаться у него в каюте, когда он
отплывал из Нью-Йорка. Какая глупая и
неприятная история! И до чего же унылую жизнь они все вели: таскаться по этому
Нью-Йорку, входить в подземку и
выходить из нее, в качестве развлечения посещать замызганный бар на Третьей
авеню, смотреть телевизор, а если даже они
и могли иногда себе позволить забрести в - бар на Мэдисон-авеню или какой-нибудь
хороший ресторан, то это так пресно и
не идет ни в какое сравнение с ужином в самой захудалой траттории в Венеции, где
все столы сплошь уставлены салатами
из свежих овощей, на подносиках разложен сыр разных сортов, а доброжелательные
официанты приносят лучшие в мире
вина! "Конечно же я завидую тебе, который живет в Венеции, в старом палаццо! -
писал Боб. - Часто ли катаешься на
гондоле? Какие там девушки? Неужели станешь таким культурным, что после Европы
не захочешь разговаривать ни с кем
из нас? Надолго ли ты собираешься там остаться?"
"Навсегда", - пронеслось в голове Тома. Возможно, он уже никогда не
вернется в Штаты. Честно говоря, его столь
сильно привлекала не Европа сама по себе. Прекрасны были уединенные вечера,
которые он проводил в Венеции или Риме.
Вечера наедине с самим собой, когда он наслаждался разглядыванием географических
карт или, развалившись на диване,
листал туристские справочники. Вечера, во время которых он вновь и вновь
любовался своей, то есть принадлежавшей
раньше Дикки, одеждой, примерял его кольца, гладил чемоданчик из антилопьей
кожи, приобретенный в фирменном
магазине "Гуччи". Он протирал этот чемоданчик специальной кожаной тряпочкой не
потому, что это было уж так
необходимо, он без того обращался с ним очень аккуратно, а просто на всякий
случай. Он был привязан к вещам. Не ко всем
подряд, а к избранным, с которыми никогда не расставался. Вещи дают человеку
чувство самоуважения. Они нужны не для
того, чтобы выставлять напоказ, а чтобы любить и лелеять ради их собственной
ценности.
Обладание вещами делало его существование реальным. А разве этого так уж
мало? Он существовал, на самом деле
существовал. Это дается немногим даже из тех, кто богат. Для этого главное не
сами деньги, огромные суммы денег, а
чувство надежности. А он был на пути к нему, даже когда жил у Марка
Прайминджера. Он был благодарен вещам Марка,
это главным образом и привлекало его в том доме. Но ведь те вещи не принадлежали
ему, и было совершенно невозможно
начать приобретать вещи, зарабатывая сорок долларов в неделю. Даже при
строжайшей экономии он потратил бы на это
лучшие годы своей жизни. Деньги Дикки только дали импульс, ускорили его движение
по избранному пути.
Эти деньги обеспечивали возможность насладиться путешествием в Грецию,
собрать, если вдруг вздумается,
египетскую керамику (недавно он даже прочитал об этом очень интересную книгу,
написанную живущим в Риме
американцем), вступать во всевозможные общества любителей искусств и
субсидировать их, если захочется. Деньги дарили
бесконечный досуг. Например, возможность далеко за полночь читать Мальро, ведь
не надо было рано утром вставать и
спешить на работу. Совсем недавно он приобрел двухтомную "Malraux's Psychologie
d'art"""Мальро. Психология искусств"
(фр.).", которую, пользуясь словарем, с огромным наслаждением читал в
подлиннике. Он решил, что, пожалуй, стоит
немножко вздремнуть, а потом снова почитать Мальро, ведь время для него не имело
значения. Несмотря на выпитый
кофе-эспрессо, почувствовал приятную обволакивающую дрему. На диване было так
уютно, спинка и подлокотники будто
обнимали, словно чьи-то руки. Пожалуй, это было даже приятнее, чем человеческие
объятия. Он решил провести ночь
здесь. На этом диване было гораздо удобнее, чем там, в спальне. Через несколько
минут он, пожалуй, встанет и принесет
одеяло.
- Том?
Он открыл глаза. По лестнице спускалась Мардж, она была босиком. Том сел:
у нее в руках была коричневая
кожаная шкатулка.
- Я только что нашла здесь кольца Дикки, - произнесла она взволнованно.
- А... Он отдал их мне. На хранение. - Том поднялся.
- Когда?
- Помнится, в Риме. - Он сделал шаг назад, нащупал ботинок и взял его в
руки. Проделал все это, чтобы скрыть
волнение.
- Он собирался что-то предпринять? Почему он отдал тебе свои кольца?
По-видимому, она искала нитку, чтобы пришить бретельку к бюстгальтеру, и
наткнулась на кольца. Господи,
почему он только не спрятал их куда-нибудь подальше, хотя бы за подкладку этого
чемоданчика!
- Даже и не знаю почему. Какой-то каприз, фантазия. Ты же его знаешь.
Сказал, если с ним что-либо случится,
пусть его кольца останутся у меня.
Мардж была потрясена:
- Куда он собирался уехать?
- В Палермо, на Сицилию.
Обеими руками он крепко держал свой ботинок в таком положении, что его
деревянный каблук вполне мог
послужить оружием. На миг живо представил себе, как можно все это проделать:
пристукнуть ее ботинком, выволочь через
парадный вход и столкнуть в капал. А потом он всем рассказывал бы, что она
упала, поскользнувшись на водорослях. Увы,
она так хорошо плавает, что могла бы и выплыть.
Мардж не отрываясь смотрела на шкатулку.
- Значит, он действительно хотел покончить с собой...
- Да, если тебе угодно. Эти кольца... пожалуй, они и впрямь наводят на
мысль о самоубийстве.
- Почему же ты раньше ничего об этом не говорил?
- Я начисто забыл о них. Убрал, чтобы не потерять, и с тех пор мне ни
разу даже в голову не пришло взглянуть на
них.
- Наверняка он либо покончил с собой, либо живет под чужим именем, да?
- Боюсь, что так, - твердо, с печалью в голосе подтвердил Том.
- Надо сообщить об этом мистеру Гринлифу.
- Разумеется, я расскажу об этом и мистеру Гринлифу, и в полиции.
- Таким образом, все проясняется, - произнесла Мардж.
Том теребил в руках ботинок, как обычно теребят перчатки, и в то же время
держал его в боевой готовности,
потому что Мардж по-прежнему как-то странно смотрела на него. Она о чем-то
размышляла. Уж не морочит ли она ему
голову? А вдруг обо всем догадалась?
- Никак не могу представить себе Дикки без его любимых колец, - серьезно
произнесла Мардж, и Том понял: ни о
чем не догадалась, ее мысли потекли совсем по другому руслу.
У него отлегло от сердца. На негнущихся ногах Том дошел до дивана и
принялся сосредоточенно натягивать
ботинки.
- Да, конечно, - машинально согласился он с Мардж.
- Пожалуй, стоит сейчас же позвонить мистеру Гринлифу. Но уже поздно.
Вероятно, он уже лег. И если я скажу
ему об этом сейчас, я уверена, он не заснет всю ночь.
Том пытался натянуть второй ботинок, но не мог пошевелить даже пальцами
ног, они совсем онемели. Он изо всех
сил напрягал свой мозг, чтобы сказать хоть что-то вразумительное.
- Как жаль, что я не сказал об этом раньше, напрочь забыл, - сказал Том
проникновенным голосом. - Это был...
- Да, и теперь приглашение американского частного сыщика может выглядеть
глупостью со стороны мистера
Гринлифа, ведь правда? - Ее голос дрожал.
Том посмотрел на нее. Мардж была готова расплакаться. В первый раз до нее
по-настоящему дошло, что Дикки,
возможно, уже нет в живых.
Том медленно подошел к ней.
- Прости меня, Мардж. Прости, что я раньше не рассказал тебе о кольцах.
Он обнял ее за плечи. Был вынужден сделать это, потому что она буквально
повисла на нем. Он ощутил слабый
запах ее духов. Кажется, "Страдивари".
- Это одна из причин, почему у меня появилась уверенность, что он
покончил с собой или, по крайней мере, мог
решиться на это.
- Ты прав, - всхлипывая, совершенно убитым голосом произнесла она.
Мардж, собственно говоря, не плакала, просто склонилась к нему своей
опущенной головой. Как всякий, только что
узнавший о смерти близкого человека. Так оно и было.
- Хочешь бренди? - нежно спросил Том.
- Нет.
- Пойдем, присядь на диван. - Он подвел ее к дивану.
Она села, а он прошел в другой конец комнаты и налил бренди в два фужера.
Когда он оглянулся, ее уже не было.
Он успел только заметить, как наверху промелькнул подол ее платья и босые ноги.
Конечно же ей хочется побыть одной. Он решил было отнести ей бренди
наверх, но передумал. Бренди тут не
поможет. Можно себе представить, что она испытывает. Том торжественно
прошествовал с фужерами обратно в буфетную.
Вылил содержимое обоих бокалов назад в бутылку и поставил ее на место, рядом с
другими. Затем снова расположился на
диване, вытянул вперед ногу, пытаясь ее размять, и ощутил такую усталость, что
даже не мог снять ботинки. Вдруг его
осенило, что таким же усталым он чувствовал себя после убийства Фредди Майлза и
после убийства Дикки в Сан-Ремо. Да,
он только что был на грани убийства. В его голове вновь пронеслись хладнокровные
рассуждения о том, как он осторожным
движением, чтобы не рассечь кожу на лице, оглушит Мардж тяжелым деревянным
каблуком, потом втащит ее в передний
холл, а затем вытащит через дверь, предварительно выключив освещение у подъезда.
Он вспомнил и свою мгновенно
сочиненную историю о том, что она, вероятно, поскользнулась на ступеньке, а он
не бросился за ней в воду и не стал звать
на помощь, будучи совершенно уверенным, что она наверняка доплывет до ступеней.
Он даже придумал многие реплики, которыми будет обмениваться с мистером
Гринлифом, живо вообразил его,
изумленного и потрясенного, и себя, откровенно взволнованного, но только внешне,
а на самом деле спокойного и
уверенного, каким он был после убийства Фредди Майлза, ибо его версия
происшедшего будет неуязвимой. Такой же, как и
версия событий в Сан-Ремо. Его версии безупречны, потому что каждый придуманный
ход событий он проигрывал в своем
воображении с такой максимальной точностью, что сам начинал верить в его
реальность.
На какое-то мгновение даже почудилось, будто он слышит собственные слова:
"...Я стоял на ступеньках и звал ее,
каждую секунду надеясь, что она вот-вот приплывет или даже что нарочно меня
разыгрывает... Я и думать не думал, что она
могла пораниться. Еще минуту назад стояла тут, рядом со мной, в таком хорошем
настроении". Он собрался с мыслями. В
сознании как бы прокручивалась магнитофонная лента. Он никак не мог
остановиться, продолжая переживать эту
маленькую драму, якобы разыгравшуюся здесь, у него в гостиной. Видел себя рядом
с итальянскими полицейскими и
мистером Гринлифом у входных дверей своего дома. Видел себя и слышал свои
серьезные доводы. Которым верили.
Но не эти воображаемые диалоги и даже не отчетливые до галлюцинации
ощущения совершенных во время
убийства действий (он знал, что не совершил их) внушали ему ужас, а воспоминания
о том, как он на самом деле стоял
рядом с Мардж, с холодной расчетливостью готовясь к преступлению. А также мысль,
что он уже дважды совершил
убийство. Те два раза были фактами, a не фантазиями. Можно сказать, что он не
хотел тех убийств, но все-таки совершил
их. Он не собирался стать преступником. Иногда напрочь забывал о своих
преступлениях. Но временами, как вот теперь,
они не давали покоя. Правда, и сегодня удалось на какое-то время отключиться,
когда с наслаждением размышлял о
собственных вещах и о том, почему ему так нравится жить в Европе...
Том лег на бок, поджав под себя ноги. Его била дрожь, тело покрылось
испариной. Что же это с ним? Что,
собственно говоря, произошло? Неужели он и впрямь завтра при встрече с мистером
Гринлифом обрушит на него всю эту
чушь, что якобы Мардж упала в канал, а он вопил о помощи, а потом и сам бросился
в воду, но не смог ее там найти? А
вдруг он способен впасть в транс, в присутствии самой Мардж начнет разыгрывать
весь этот спектакль и таким образом
предстанет законченным маньяком?
Завтра он должен будет предъявить мистеру Гринлифу кольца, принадлежавшие
Дикки. Предстоит повторить все,
что он уже рассказал Мардж. Пересказать с еще большими подробностями, дабы
история выглядела вполне достоверной.
Он принялся сочинять. Постепенно его мысли пришли в равновесие. Нарисовал в
воображении номер в одном из римских
отелей, они с Дикки стоят и беседуют. Дикки снимает с пальцев оба своих кольца и
протягивает их Тому со словами:
"Только, пожалуйста, никому не говори об этом..."
На следующее утро, в половине девятого, Мардж позвонила мистеру Гринлифу
и спросила, в какое время ей с
Томом удобно прийти к нему в отель. По ее голосу мистер Грпнлиф понял, что она
очень расстроена. Том слышал, как
Мардж его же словами пересказала историю с кольцами. Судя по всему, она поверила
в нее, по Том не мог догадаться,
какое впечатление все это произвело на мистера Гринлифа. Он боялся, что новое
известие откроет мистеру Гринлифу глаза
и, может статься, их сегодняшняя встреча состоится в присутствии полицейских,
которые арестуют Тома. Вероятность
такого поворота событий сводила на пет преимущество того, что о кольцах мистер
Гринлиф узнал не от Тома, а от Мардж и
что ему не пришлось самому сообщить об этом отцу Дикки.
- Что он сказал? - спросил Том, когда она повесила трубку.
Мардж устало опустилась на стул посреди комнаты.
- У мистера Гринлифа точно такое же впечатление. Сам сказал. Считает, все
выглядит так, будто Дикки заранее
готовился к самоубийству.
Такое впечатление... Но кто знает, ведь до их прихода у него будет время
наедине с собой поразмышлять об
услышанном от Мардж.
- Когда мы должны быть у него?
- Я сказала, будем не позднее половины десятого. Придем сразу же после
кофе. Кофе я уже поставила.
Мардж поднялась и прошла на кухню. Она была уже одета. На ней был тот же
самый дорожный костюм, в котором
она приехала.
Том рассеянно присел на край дивана и ослабил узел галстука. Он так и
проспал всю ночь одетый на этом диване и
проснулся всего несколько минут назад, когда Мардж спустилась вниз. И как это он
умудрился провести всю ночь в этой
промозглой комнате? Ему стало не по себе. Да и Мардж удивилась, застав его
здесь. К тому же затекла шея, спина и правое
плечо. Он чувствовал себя несчастным. Резко поднявшись, крикнул Мардж:
- Я пойду наверх, мне надо умыться!
Проходя мимо, заглянул в комнату к Мардж и увидел, что свой чемодан она
уже упаковала. Он стоял наготове,
закрытый, на полу посреди комнаты. Том все еще надеялся, что они с мистером
Гринлифом уедут на одном из утренних
поездов. Тем более, что мистер Гринлиф собирался встретить в Риме американского
детектива.
Том разделся в комнате, соседней с комнатой Мардж, потом пошел в ванную и
включил душ. Взглянул на себя в
зеркало, решил, что сначала следует побриться, и вернулся в комнату за
электрической бритвой, которую он, когда приехала
Мардж, почему-то решил унести из ванной. Когда возвращался с бритвой назад,
зазвонил телефон. Мардж подняла трубку.
Том нагнулся над перилами, внимательно вслушиваясь.
- О да, прекрасно... Не важно, если мы... Да, я скажу ему... Хорошо, мы
постараемся поскорее... Том сейчас в
ванной... О да, самое позднее через час. До встречи.
Услышав, что она направляется к лестнице, он отпрянул назад, потому что
был совершенно голым.
- Том! - пронзительно закричала она. - Американский сыщик приехал! Он
только что звонил мистеру Гринлифу из
аэропорта и сообщил, что направляется к нему.
- Прекрасно, - откликнулся Том и сердито поспешил в ванную. Выключил душ
и включил электробритву. А что,
если бы он все еще стоял под душем? Мардж точно так же прокричала бы ему все
это, совершенно не заботясь, услышит он
ее или пет. Уж поскорее бы убралась, хорошо бы сегодняшним утром. Если только
они с мистером Гринлифом не вздумают
остаться, чтобы вместе понаблюдать, как сыщик будет его допрашивать. Том
понимал, что этот американец прибыл в
Венецию специально для встречи с ним. А иначе дождался бы мистера Гринлифа в
Риме. Интересно, понимает ли это
Мардж? Скорее всего, нет. Ведь для этого нужно слегка пошевелить мозгами.
Том надел костюм и галстук умеренных тонов и спустился вниз, чтобы выпить
с Мардж кофе. После обжигающего
душа ему стало лучше. Мардж почти все время молчала, только заметила, что
история с кольцами представляет все события
в совершенно ином свете как для мистера Гринлифа, так и для сыщика, который тоже
посчитает, что Дикки покончил ссобой.
Том очень рассчитывал именно на это. Все будет зависеть от того, что за
тип этот сыщик. И все будет зависеть от
первого впечатления, которое произведет на него он, Том.
День снова был серым и промозглым. Сейчас, в девять утра, дождя не было,
но он явно недавно кончился и, скорее
всего, снова пойдет ближе к обеду. Том и Мардж в гондоле доехали до собора
Святого Марка, а потом пошли пешком к
"Гритти". Из холла позвонили мистеру Гринлифу, который сообщил, что мистер МакКарон
уже прибыл, и пригласил их
подняться к нему в помер.
Дверь открыл мистер Гринлиф.
- Доброе утро, - приветствовал он их, по-отцовски сжав руку Мардж.
Том вошел вслед за ней. Сыщик стоял у окна. Это был невысокий плотный
мужчина лет тридцати пяти. Лицо
одновременно и доброжелательное и настороженное. Первое впечатление Тома - в
меру умен, но только в меру.
- Это Алвин Мак-Карон. Мисс Шервуд и мистер Рипли, - представил их друг
другу мистер Гринлиф.
Они поздоровались.
Том заметил на кровати новенькую папку, вокруг которой были разложены
какие-то бумаги и фотографии. Мистер
Мак-Карон внимательно разглядывал Тома.
- Насколько я понял, вы - друг Ричарда? - спросил он.
- Мы оба его друзья, - ответил Том. Пока все рассаживались, разговор
прервался. Номер мистера Гринлифа
представлял собой большую, солидно обставленную комнату окнами на капал. Том сел
в красное кресло без подлокотников,
Мак-Карон устроился на кровати, продолжая во время разговора рыться в бумагах.
Среди них были фотокопии каких-то
документов. Кажется, банковских чеков с подписью Дикки. Были и фотографии самого
Дикки.
- Вы принесли с собой кольца? - спросил Мак-Карон, переводя взгляд с Тома
на Мардж.
- Да, - торжественно произнесла Мардж, вставая. Она вынула кольца из
своей сумочки и передала Мак-Карону.
Мак-Карон положил их к себе на ладонь и протянул мистеру Гринлифу.
- Это его кольца? - спросил он мистера Гринлифа, и тот кивнул, едва
взглянув на них. На лице Мардж появилось
оскорбленное выражение, как будто она хотела сказать: "Мне эти кольца знакомы
так же хорошо, как и мистеру Гринлифу,
а может быть, даже и лучше".
Мак-Карон повернулся к Тому:
- Когда он отдал их вам? - спросил он.
- В Риме. Приблизительно третьего февраля, всего через несколько дней
после убийства Фредди Майлза, - ответил
Том.
Сыщик изучающе смотрел на Тома своими мягкими карими глазами. Поднятые
вверх брови образовывали на лбу
грубые морщины. У него были темные вьющиеся волосы, коротко остриженные по бокам
и с пышным чубом спереди.
Эдакий хороший мальчик из колледжа. Прочесть его мысли совершенно невозможно.
Том понял, что в его внешнем облике
все было продумано именно с этой целью.
- Что он сказал вам, отдавая эти кольца?
- Сказал, что, если с ним что-нибудь случится, он хотел бы, чтобы кольца
остались у меня. Я спросил, что же такое
может случиться. Он сказал, что и сам не знает, но что-то может произойти. - Том
выдержал тщательно продуманную
паузу. - Он выглядел не более подавленным, чем обычно. Во время этого разговора
мне и в голову не пришло, что он может
покончить с собой. Я знал только, что он собрался уехать, вот и все.
- Куда?
- В Палермо, - ответил Том, взглянув на Мардж. - Кажется, он отдал мне
кольца в тот день, когда мы разговаривали
с тобой в Риме, в отеле "Англия". Ты не помнишь числа?
- Второго февраля, - произнесла Мардж покорно.
Мак-Карон делал пометки.
- Что еще вы можете сообщить? - спросил он Тома. - Какое было время дня?
Он пил?
- Нет. Он вообще мало пьет. Кажется, это было днем. Он просил меня никому
не говорить о кольцах, и,
естественно, я обещал. Потом спрятал кольца и совершенно забыл о них, как я уже
говорил мисс Шервуд, потому что у
меня в сознании прочно засело, что раз он просил, я не должен никому сообщать об
этом.
Том говорил откровенным тоном, не задумываясь, только слегка ненароком
запинаясь. Ведь так и должен говорить
всякий в подобной ситуации.
- Как вы поступили с кольцами?
- Положил в старую шкатулку, где держу всякие пуговицы и запонки.
Какое-то время Мак-Карон молча смотрел на Тома, и Том прилагал все
усилия, чтобы во время этой паузы
собраться с мыслями. По непроницаемому и одновременно настороженному ирландскому
лицу трудно было прочесть, что
последует: провокационный вопрос или прямое обвинение во лжи. Том решил еще
более решительно отстаивать свою
версию и стоять насмерть. В наступившей тишине слышно было дыхание Мардж и
кашель мистера Гринлифа. Эти звуки
заставили Тома вздрогнуть. Мистер Гринлиф выглядел на редкость спокойным.
Казалось, происходящее даже вызывает у
него скуку. Уж не вступили ли они в сговор с Мак-Кароном, чтобы уличить его.
Тома, во лжи в связи с байкой о кольцах?
- Мог ли такой человек, как Дикки, одолжить вам кольца на короткое время,
скажем, на счастье? Делал ли он когдалибо
что-либо подобное? - спросил Мак-Карон.
- Нет, - произнесла Мардж прежде, чем Том успел ответить.
У Тома отлегло от сердца. Он понял: Мак-Карон не способен
проанализировать полученные сведения и ждет, что
ответит Том.
- Бывало, он предлагал мне поносить какую-нибудь его куртку или там
галстук. Но кольца конечно же совсем
другое дело.
Он заставил себя сказать это, потому что Мардж наверняка знала о том
эпизоде, когда Дикки застал его целиком
вырядившимся в его одежду.
- Не могу себе представить Дикки без его колец, - обратилась Мардж к МакКарону.
- Когда он шел купаться,
всегда снимал вот этот перстень с зеленым камнем, но потом тотчас снова надевал
его. Они были неотъемлемой его частью.
Вот почему я почти уверена, что он намеревался либо покончить с собой, либо
скрыться от всех, переменив имя.
Мак-Карон кивнул.
- Как по-вашему, - обратился он к Тому, - могли быть у него враги?
- Абсолютно никаких. Я тоже думал об этом, - ответил Том.
- Известна ли вам какая-нибудь причина, в силу которой у него могло
возникнуть желание скрыться ото всех или
жить под чужим именем?
Поворачивая свою затекшую шею - очень болели мышцы, - Том осторожно
произнес:
- Все может быть. Но в Европе это почти невозможно. Ему пришлось бы
обзавестись чужим паспортом. Ведь в
любой стране нужен паспорт хотя бы для того, чтобы поселиться в отеле.
- А мне вы говорили, что как раз в этом случае можно обойтись без
паспорта, - сказал мистер Гринлиф.
- Я говорил это только в отношении очень маленьких гостиниц в Италии.
Конечно, это могло бы стать для нас
крохотным лучом надежды. Но после всех этих газетных публикаций в связи с его
исчезновением он вряд ли смог бы долго
скрываться. Боюсь, за это время его кто-нибудь да выдал бы.
- Ну, уехал-то он явно со своим паспортом, - произнес Мак-Карон, - потому
что приезжал на Сицилию и
останавливался там в большом отеле. Сохранилась регистрационная запись.
- Да, это так, - согласился Том. Мак-Карон снова что-то записал, потом
вновь бросил взгляд на Тома:
- Ну а вы-то сами, мистер Рипли, как вы все это объясняете?
Можно сказать, Мак-Карон почти совершенно был сбит с толку. Наверняка он
теперь захочет поговорить с ним
наедине.
- Боюсь, я вынужден согласиться с мисс Шервуд. Похоже, он покончил с
собой и, вероятно, давно готовился к
этому. Я уже говорил об этом мистеру Гринлифу.
Мак-Карон посмотрел на Гринлифа, по тот ничего не сказал, лишь
выжидательно глядел на мистера Мак-Карона.
Том понял: теперь и сыщик склонен считать, что Дикки нет в живых, и его приезд
сюда - пустая трата времени и денег.
- Я просто хочу еще раз сверить все факты, - сказал Мак-Карон, продолжая
рыться в бумагах. - В последний раз
Ричарда видели четвертого февраля, когда он сошел с парохода в Неаполе,
возвращаясь из Палермо.
- Это так, - согласился мистер Гринлиф. - Его помнит стюард.
- Но после этого совершенно никаких признаков пребывания в каком-нибудь
отеле.
Мак-Карон перевел взгляд с мистера Гринлифа на Тома.
- Да, - подтвердил Том.
Мак-Карон взглянул на Мардж.
- Да, - подтвердила Мардж.
- А когда вы его видели в самый последний раз, мисс Шервуд?
- Двадцать третьего ноября, когда он уезжал в Сан-Ремо, - с готовностью
выпалила Мардж.
- Это происходило в Монджибелло? - спросил Мак-Карон, произнеся "г"
вместо "дж", что явно свидетельствовало
о его незнании итальянского языка.
- Да, - подтвердила Мардж. - Тогда в Риме, в феврале, мы с ним
разминулись и в последний раз действительно
виделись в Монджибелло.
"Браво, старушка Мардж!" Несмотря ни на что, Тома охватило чувство
обожания по отношению к ней. Оно
впервые появилось нынче утром вопреки постоянному раздражению, которое она
вызывала.
- Он так тщательно избегал всех в Риме, - вставил Том. - Поэтому, когда
передал мне свои кольца, я подумал, что
он хочет просто-напросто скрыться от всех друзей и знакомых, поселившись в
другом месте. Вроде бы исчезнуть на время.
- Почему вы так решили?
Том подробнейше рассказал обо всех событиях, особенно напирая на смерть
Фредди Майлза, потрясшую Дикки.
- Как вы думаете, Ричарду было известно, кто убил Фредди Майлза?
- Думаю, что нет.
Мак-Карон перевел взгляд на Мардж.
- Нет, - произнесла она, отрицательно покачав головой.
- Скажите-ка мне вот что, - начал Мак-Карон, обращаясь к Тому, - как вы
считаете, может ли все это быть ключом к
дальнейшему его поведению? Может ли он и теперь продолжать скрываться, чтобы
избежать встречи с полицией?
- У меня нет никаких оснований для категорических утверждений.
- Как вы думаете, мог ли Дикки опасаться чего бы то ни было?
- Не могу себе этого представить, - ответил Том.
Мак-Карон начал расспрашивать, насколько близкими друзьями были Дикки и
Фредди, не было ли между ними
каких-либо денежных счетов, соперничества на романтической почве...
- Я знаю только одну девушку, с которой оба были знакомы, - тут же
откликнулся Том. - Это - Мардж.
На что Мардж тотчас возразила: она никогда не была девушкой Фредди,
поэтому какое-либо соперничество на этой
почве исключается, и пусть Том скажет, что именно он был лучшим другом Дикки в
Европе.
- Я бы не стал утверждать это, - отозвался Том. - Я считаю, что лучший
друг Дикки - Мардж Шервуд. Я вообще не
знаю ни о каких других друзьях в Европе.
Мак-Карон снова уставился на Тома:
- Каково ваше мнение насчет этих поддельных чеков?
- А разве они поддельные? По-моему, никто этого однозначно не утверждал.
- Я вообще не думаю, что чеки поддельные, - вставила Мардж.
- Мнения экспертов на этот счет разделились, - начал Мак-Карон. - Многие
считают, что подпись на чеках,
предъявленных в Неаполитанский банк, подлинная. А это означает только одно: если
на каких-то других чеках она
поддельная, то Дикки покрывает кого-то. Если согласиться с тем, что часть чеков
подписана не им, то, как вы считаете, кого
именно он мог бы покрывать?
Том заколебался, а Мардж твердо заявила:
- Я достаточно хорошо знаю Дикки и не могу себе представить, чтобы он мог
покрывать кого-либо. С какой стати?
Мак-Карон пристально смотрел на Тома, то ли сомневаясь в чистосердечности
сказанного им, то ли тщательно
обдумывая только что услышанное. Трудно сказать. Мак-Карон выглядел как типичный
американец, занимающийся
перепродажей автомобилей или чем-нибудь еще в этом роде. Жизнерадостный,
солидный, весьма ограниченного
интеллекта, обычно обсуждающий бейсбол с мужчинами и говорящий плоские
комплименты женщинам. Том был весьма
невысокого мнения об его уме, но было бы все-таки глупо недооценивать
противника. Его небольшой, с пухлыми губами
рот приоткрылся, и он произнес:
- Не могли бы вы, мистер Рипли, спуститься со мной вниз и уделить мне
несколько минут для разговора, если вы
еще располагаете временем?
- Конечно, - отозвался Том вставая.
- Мы ненадолго, - обратился сыщик к мистеру Гринлифу и Мардж.
Уже стоя на пороге, Том оглянулся: мистер Гринлиф приподнялся со своего
места, как бы собираясь сказать чтото,
но Том его уже не слушал. Для него вдруг стало важным, что идет дождь и
серые струйки растекаются по оконным
стеклам. Торопливым затуманенным прощальным взглядом он оглядел все вокруг:
Мардж, такая маленькая и нелепая
посреди этой большой комнаты; мистер Гринлиф, вдруг превратившийся в дряхлого,
трясущегося старика, пытающегося
протестовать. Но главное во всей этой картине была сама комната: уютная, с видом
на капал, на другой стороне которого
стоял его дом, невидимый сейчас из-за дождя. Его дом, который он, наверное, уже
никогда не увидит.
А мистер Гринлиф спрашивал:
- Так вы вернетесь назад всего через несколько минут?
- О да, - ответил Мак-Карон с беспристрастностью прокурора.
Они подошли к лифту. "Неужели это происходит именно так? - размышлял Том.
- Несколько негромких слов,
сказанных в коридоре. Его препроводят в итальянскую полицию, а Мак-Карон, как и
обещал, вернется в номер мистера
Гринлифа". Мак-Карон держал в руках какие-то бумаги из своей папки. В лифте Том
принялся внимательно изучать
продолговатое лепное украшение возле светового табло в виде полоски с цифрами
этажей, овал с четырьмя загогулинами.
Этот овал с четырьмя загогулинами все время был перед его глазами, пока они
спускались вниз.
"Придумай какую-нибудь простую, обыденную фразу, например касающуюся
мистера Гринлифа", - приказал себе
Том. Он стиснул зубы. Только бы не прошиб пот. Вроде бы пока пет, по, быть
может, все лицо заблестит от мелких капелек,
когда они спустятся в вестибюль.
Мак-Карон едва доставал до его плеча. Как только лифт остановился, Том
повернулся и, с усилием растянув губы в
улыбке, мрачным топом спросил:
- Вы впервые в Венеции?
- Да, - ответил Мак-Карон.
Сыщик вел Тома через вестибюль.
- Зайдем сюда? - указал он на кофейный бар. Голос был вполне вежливым.
- Хорошо, - с готовностью согласился Том. В баре было не так уж много
народу, но найти отдельный столик в
укромном месте, где их никто не слышал бы, оказалось нелегко. Неужели Мак-Карон
выбрал это место для того, чтобы
загнать его в угол, выкладывая на стол один факт за другим? Он сел на стул,
предложенный Мак-Кароном. Сам сыщик сел
спиной к стене.
Подошел официант:
- Что угодно, синьоры?
- Кофе, - сказал Мак-Карон.
- Капуччино, - заказал Том. - А вы будете капуччино или эспрессо?
- А который со сливками? Капуччино?
- Да.
- Тогда я выпью капуччино.
Том заказал кофе.
Мак-Карон взглянул на Тома. Его маленький рот кривился в улыбке. Том тут
же представил себе несколько
возможных вариантов начала разговора. "Это вы убили Ричарда? История с кольцами
- явный перебор, не так ли?" Или:
"Расскажите мне подробно историю, связанную с той лодкой в Сан-Ремо, мистер
Рипли". Или просто и спокойно, подводя
разговор к самому главному: "Где вы были пятнадцатого февраля, когда Ричард
сошел с теплохода... в Неаполе? Хорошо, а
где вы тогда жили? А где вы жили, скажем, в январе?.. Вы можете это доказать?"
А между тем Мак-Карон молчал и со слабой улыбкой разглядывал свои пухлые
руки. Как будто для него было до
смешного просто распутать весь этот клубок событий и сейчас он только силится
облечь свои мысли в слова.
За соседним столиком четверо итальянцев оживленно беседовали, то и дело
перебивая друг друга. Время от
времени раздавались взрывы хохота. Тому очень хотелось уйти куда-нибудь
подальше, но он сидел не шевелясь.
Том напрягся, ощутив, что его тело стало крепким, как железо, и теперь он
в состоянии бросить вызов. Он услышал
свой невероятно спокойный голос:
- Когда были проездом в Риме, вы успели встретиться с лейтенантом
Роверини?
И, спрашивая, вдруг неожиданно для себя осознал, что его вопрос не
пустой. Ведь таким образом он выясняет,
знает ли американец об истории с лодкой в Сан-Ремо.
- Нет, не успел. Я узнал, что мистер Гринлиф будет в Риме сегодня, но я
приехал в Рим так рано, что решил тут же
лететь сюда, чтобы не терять времени и застать его здесь, а также поговорить с
вами. - Тут Мак-Карон углубился в бумаги. -
Скажите, а что представляет собой Ричард в чисто человеческом плане? Как бы вы
могли охарактеризовать его как
личность?
Неужели Мак-Карон собирается действовать именно таким образом? Попытается
найти какие-то зацепки в словах,
которыми Том постарается описать Дикки? Или ему и впрямь нужно объективное
мнение, которого он не смог получить у
родителей Дикки?
- Он хотел быть художником, но понимал, что очень хорошим художником не
сможет стать никогда, - начал Том. -
Он старался вести себя так, будто его это вовсе не волнует и что он совершенно
счастлив, живя в Европе и ведя тот образ
жизни, который его устраивал. - Том облизнул губы. - Мне кажется, эта жизнь
постепенно начала ему приедаться. Вы,
вероятно, знаете, что и отец не одобрял его образа жизни. Кроме того, его
отношения с Мардж также зашли в тупик.
- Что вы имеете в виду?
- Мардж была влюблена в него, а он в нее - нет. В то же время они в
Монджибелло постоянно виделись, и она
надеялась... - Том почувствовал более твердую почву под ногами, но сделал вид,
будто с трудом подбирает слова. - Он,
собственно, никогда не обсуждал это со мной. О Мардж всегда говорил с
восхищением. Относился к ней очень хорошо, но
всем, да и ей самой, было ясно, что он никогда на ней не женится. Однако Мардж
не сдавалась. Думаю, что это было
основной причиной, по которой Дикки покинул Монджибелло.
Мак-Карон слушал Тома внимательно и сочувственно.
- Что вы имеете в виду, говоря, что Мардж не сдавалась? Как она,
собственно, действовала?
Том подождал, пока официант расставил перед ними дымящиеся чашки
капуччино и положил под сахарницу счет.
- Она продолжала писать ему, просила о встрече, хотя конечно же, я
убежден, делала это очень тактично, давая
возможность побыть одному, раз ему этого хотелось. Он рассказал мне обо всем
этом во время нашей встречи в Риме.
Сказал, что после смерти Майлза у него совершенно пропало желание видеть Мардж,
и он боялся, что она, услышав о
начавшихся у него неприятностях, надумает приехать из Монджибелло в Рим.
- Как вы думаете, а почему, собственно говоря, он так нервничал после
убийства? - Мак-Карон отхлебнул кофе,
поморщился, ощутив горечь, и принялся мешать его ложечкой.
Том объяснил. Они были очень хорошими друзьями, а Фредди убили через
несколько часов после того, как он
ушел от Дикки.
- Как вы думаете, Ричард мог убить Фредди?
- Нет, не мог.
- Почему?
- Потому что у него не было на это никакой причины. По крайней мере,
известной мне.
- Обычно в таких случаях люди говорят: потому, что тот-то и тот-то не
способен убить. Том заколебался:
- Неужели? Не знаю. Я, собственно, никогда не задумывался над тем, какие
именно люди способны на убийство.
Один раз мне довелось видеть его очень рассерженным...
- Когда?
Том рассказал о тех двух днях в Риме, когда Дикки был одновременно
раздражен и удручен из-за допроса в
полиции, после чего съехал с квартиры, дабы не отвечать на звонки знакомых и
незнакомых людей. Том связывал это с
ухудшением общего душевного состояния. У него как раз была полоса творческих
неудач. Он обрисовал Дикки как
упрямого молодого человека. Его содержит отец, и потому приходится считаться с
его желаниями. По словам Тома, Дикки
сумасброд, способный проявить щедрость по отношению как к знакомым, так и к
незнакомым людям, человек, весьма
изменчивый в настроениях: то очень общительный, то угрюмый, жаждущий уединения.
Том закончил тираду
утверждением, что Дикки - весьма заурядный молодой человек, которому очень
хотелось быть необыкновенным.
- Если он и вправду покончил с собой, это могло произойти потому, что он
знал свой основной недостаток:
несоответствие собственных возможностей и претензий. Для меня гораздо проще
представить его самоубийцей, нежели
убийцей, - заключил Том.
- Но я отнюдь не уверен, что он убил Фредди Майлза. А у вас какое мнение
на этот счет?
Том не сомневался: Мак-Карон ведет себя по отношению к нему совершенно
искренне, ожидает, что Том начнет
защищать Дикки - ведь они были близкими друзьями. Страх начал понемногу
отступать, хотя и очень медленно, будто
внутри Тома начал таять лед.
- Полной уверенности у меня нет. Но мне невероятно трудно в это поверить.
- У меня тоже нет такой уверенности. Но ведь это объяснило бы очень
многое, не так ли?
- Да, - согласился Том. - Это объяснило бы все.
- Ну что ж, работа еще только начинается. Это всего лишь первый день, -
произнес Мак-Карон с оптимистической
улыбкой. - Я даже еще не ознакомился с отчетом римской полиции. Вероятно, после
поездки в Рим мне захочется снова
побеседовать с вами.
Том пристально взглянул на сыщика. Кажется, их разговор уже закончен.
- Вы владеете итальянским?
- Не так чтобы очень, но могу читать. Гораздо лучше владею французским.
Думаю, языковых проблем у меня не
будет. - Мак-Карон сказал это таким тоном, будто знание языка не имело особого
значения.
А на самом деле оно имело решающее значение. Невозможно себе представить,
чтобы, общаясь исключительно с
помощью переводчика, Мак-Карон смог получить от Роверини все сведения по делу
Ричарда Гринлифа. К тому же в этом
случае Мак-Карон вряд ли сумеет поговорить с такими людьми, как квартирная
хозяйка Дикки в Риме. А это весьма
немаловажно.
- Я беседовал с Роверини здесь, в Венеции, несколько недель назад, -
сказал Том. - Передайте ему от меня большой
привет.
- Передам. - Мак-Карон закончил пить кофе. - В связи с тем что вы так
хорошо знаете Дикки, как вы думаете, куда
бы он мог направиться, желая скрыться от всех?
Том слегка выгнул спину, прислонившись к спинке стула. Кажется,
американец подбирается к самой сути.
- Ну, насколько я знаю, больше всего он любит Италию. Франция
маловероятна. Любит также Грецию. Одно время
упоминал о Мальорке. Я думаю, он также вполне мог отправиться в Испанию.
- Понятно, - произнес Мак-Карон со вздохом.
- Вы возвращаетесь в Рим сегодня? Мак-Карон поднял брови:
- Можно бы и сегодня, если удастся немного поспать. Я уже два дня не спал
нормально.
Том отметил про себя, что держится Мак-Карон очень хорошо.
- Мистер Гринлиф узнавал расписание. Есть два утренних и, кажется, два
дневных поезда. Он намеревался уехать в
Рим сегодня.
- Да, мы могли бы уехать вместе сегодня днем. - Мак-Карон, пошарив рукой,
достал счет из-под сахарницы. -
Большое спасибо за помощь, мистер Рипли. У меня есть ваш адрес и номер телефона
на случай, если возникнет
необходимость встретиться с вами снова.
Они поднялись.
- Вы не против, если я зайду попрощаться с Мардж и мистером Гринлифом?
Мак-Карон не возражал. Том едва удержался, чтобы не начать насвистывать
итальянскую песенку:
Не разрешает папа твой,
Не разрешает мама,
Но как же нам с тобой...
Входя в комнату, Том пристально взглянул на Мардж, пытаясь усмотреть на
ее лице признаки враждебности. Вид у
нее был скорбный, словно она только что овдовела.
- Я бы хотел задать несколько вопросов и мисс Шервуд, также наедине. Вы
не возражаете? - обратился Мак-Карон
к мистеру Гринлифу.
- Конечно нет. Я как раз собирался спуститься в вестибюль за газетами, -
ответил тот.
Мак-Карон продолжал расследование. Том распрощался с Мардж и мистером
Гринлифом на тот случай, если они
уедут в Рим сегодня же и он больше не увидится с ними. Потом обратился к МакКарону:
- Если я вам понадоблюсь, с удовольствием в любое время приеду в Рим. Во
всяком случае, пробуду здесь до конца
мая.
- До этого времени что-нибудь выяснится, - сказал Мак-Карон, улыбаясь
своей загадочной ирландской улыбкой.
Том спустился в вестибюль вместе с мистером Гринлифом.
- Он опять задал мне те же самые вопросы, а кроме того, попросил
высказать свое мнение о характере Ричарда, -
сказал Том.
- Ну и какое же мнение вы высказали? - спросил мистер Гринлиф упавшим
голосом.
Том прекрасно понимал, что и самоубийство, и просто желание удалиться от
всех - такое поведение сына мистер
Гринлиф в равной степени считал предосудительным.
- Я сказал, что разделяю мнение о том, что Дикки мог скрываться ото всех,
так же как и то, что он мог совершить
самоубийство.
Мистер Гринлиф ничего не ответил, только молча сжал локоть Тома:
- До свидания. Том.
- До свидания, - ответил Том. - Надеюсь, вы дадите о себе знать.
Отношения с мистером Гринлифом складывались вполне нормальные. Наверное,
они будут хорошими и с Мардж.
Она проглотила версию о самоубийстве, и теперь все ее мысли потекли по этому
руслу.
Весь тот день Том провел дома в ожидании телефонных звонков. Он полагал,
что должен быть хоть один звонок от
Мак-Карона, пусть по пустячному поводу. Но звонков не было. Позвонила только
графиня Титти, которая пригласила его
на дневной коктейль. Он принял приглашение.
А почему, собственно, он должен ожидать неприятностей со стороны Мардж?
Ведь она их еще ни разу ему не
доставила. Самоубийство Дикки отныне станет для нее навязчивой идеей, и она
всеми силами будет направлять свое
воображение именно в эту сторону.
Мак-Карон позвонил Тому на следующий день из Рима, попросил перечислить
знакомых Дикки в Монджибелло.
Вероятно, и в самом деле звонил только ради этого. Потратил массу времени,
составляя этот список по телефону и
сравнивая его с тем, что дала Мардж. Большинство названных Томом имен уже были в
ее списке, но Том снова назвал всех
этих людей с их трудными адресами: конечно же Джордже; Пьетро, лодочник; Мария -
тетка Фаусто, фамилии которой он
не знал, но все же, хоть и с трудом, объяснил, где она живет; Альдо, бакалейщик;
семейство Чекки и даже отшельник
Стивенсон - старый художник, который жил не в самой деревне, а неподалеку и кого
сам Том ни разу не видел.
Чтобы составить этот список, Тому потребовалось несколько минут, а чтобы
проверить, Мак-Карону, вероятно,
потребуется несколько дней. В список он включил всех, кроме синьора Пуччи,
который занимался продажей дома и лодки
Дикки. Он наверняка рассказал бы Мак-Карону, если этого еще не сделала Мардж,
что Том Рипли приезжал в
Монджибелло, дабы устроить все дела Дикки. Впрочем, Том не считал очень уж для
себя серьезным, если тем или иным
путем сыщик узнает, что он улаживал дела Ричарда. А с такими личностями, как
Альдо и Стивенсон, Мак-Карон пусть себе
беседует сколько душе угодно.
- У него были знакомые в Неаполе? - спросил Мак-Карон.
- Лично я никого не знаю.
- А в Риме?
- К сожалению, мне не доводилось его видеть ни с кем из знакомых в Риме.
- И вы никогда не встречали этого художника - как его там? - Ди Массимо?
- Нет. Только видел его однажды, но не был с ним знаком.
- Как он выглядит?
- Это было на углу какой-то улицы. Я отстал от Дикки, когда он направился
навстречу этому Ди Массимо. Так что
вблизи его не видел. Рост около ста восьмидесяти сантиметров, черные с проседью
волосы... Это, пожалуй, все, что я
запомнил. Помню еще, на нем был светло-серый костюм.
- М-да... о'кей, - рассеянно обронил Мак-Карон. По-видимому, он все это
записывал. - Так. Ну, мне кажется, теперь
все. Большое спасибо, мистер Рипли.
- Всегда к вашим услугам. Желаю удачи. В течение нескольких последующих
дней Том почти не выходил из дому,
как всякий нормальный человек, когда поиски его пропавшего друга в самом
разгаре. Отклонил несколько приглашений на
вечеринки. Интерес прессы к исчезновению Дикки вновь пробудился, его подогревало
присутствие в Италии американского
частного детектива, приглашенного отцом Дикки. Когда к Тому явились
корреспонденты "Эуропео" и "Оджи", чтобы
сделать фотографии его самого и его дома, он решительно потребовал, чтобы они
удалились, а одного слишком настырного
молодого человека взял под локоток и, протащив через всю гостиную и холл,
вытолкал через входную дверь. Ничего
особенного в течение этих пяти дней, собственно говоря, не произошло: никаких
телефонных звонков, никаких писем, даже
от Роверини. Временами Тому мерещилось самое худшее, особенно в сумерках, когда
его охватывала тоска, как ни в какое
другое время суток. Он рисовал в воображении, как Роверини и Мак-Карон сидят
где-нибудь и разрабатывают версию об
исчезновении Дикки в ноябре, как Мак-Карон тщательно анализирует события того
периода, когда Том купил машину.
Чувствует, что напал на след, когда обнаруживается, что Дикки не вернулся из
поездки в Сан-Ремо, в то время как Том
приезжает, чтобы распорядиться его имуществом. Он долго размышлял над усталым
бесстрастным "до свидания",
сказанным вчера мистером Гринлифом, расценивая его как недружелюбное,
представляя, какая ярость его охватит, когда
после отчаянных безрезультатных попыток найти Дикки он потребует тщательно
изучить поведение этого негодяя Тома
Рипли, которого он сам, снабдив деньгами, послал в Италию, чтобы вернуть сына
домой.
Но наступало новое утро, и Том снова смотрел на мир с оптимизмом. Хорошо,
что Мардж безоговорочно верила,
будто Дикки, будучи в мрачном настроении, провел несколько месяцев в Риме. Она
наверняка хранит все письма от него и,
вероятно, покажет их Мак-Карону. Письма были просто великолепные. Том радовался,
что не зря потратил на них столько
усилий. Психику легковерной Мардж можно было бы назвать скорее здоровой, нежели
болезненной. Как хорошо, что в тот
вечер, когда она обнаружила кольца, он не поддался этому искушению с ботинком.
Каждое утро из окна своей спальни он наблюдал за восходом солнца: как оно
вставало и, с трудом пробиваясь
сквозь зимний туман, появлялось над городом, ярко светило всего несколько часов,
и это исполненное покоем начало было
словно обещание мира и гармонии в будущем. С каждым днем становилось теплее,
больше света и меньше дождей. Уже
почти наступила весна. Когда-нибудь, в одно прекрасное утро, он взойдет на борт
корабля и отправится морем в Грецию.
На шестой день после отъезда мистера Гринлифа вместе с Мак-Кароном Том
вечером позвонил в Рим мистеру
Гринлифу. Никаких новостей не было, но он и не рассчитывал услышать ничего
нового. Мардж уехала домой. Том считал,
что, пока мистер Гринлиф находится в Италии, газеты будут каждый день печатать
какие-либо материалы по делу Дикки
Гринлифа. Но поскольку все сенсационные новости, по-видимому, были исчерпаны,
газеты молчали.
- А как себя чувствует ваша жена? - спросил Том.
- Неплохо. Хотя переживания, конечно, сказываются на ее здоровье. Я
разговаривал с ней вчера вечером.
- Грустно слышать это, - сказал Том. И подумал, что надо бы написать ей
небольшое любезное дружеское письмо.
Пока мистер Гринлиф здесь, в отъезде, она там одна. Как это он раньше не
сообразил.
В конце недели мистер Гринлиф намеревался отбыть в Штаты, но в его планы
входило заехать сначала в Париж:
французская полиция тоже вела расследование. Мак-Карон будет сопровождать
мистера Гринлифа, а если в Париже они не
узнают ничего нового, то немедля вернутся домой.
- Для меня, как и для всех остальных, совершенно очевидно, что либо
Ричарда нет в живых, либо он тщательно
скрывается. Хотя, кажется, нет уголка в мире, где бы не было объявления о его
розыске. За исключением разве что России.
Господи, по-моему, он никогда не проявлял интереса к этой стране.
- К России? Как будто нет.
Совершенно ясно: мистер Гринлиф убежден, что либо Дикки уже нет в живых,
либо "черт его знает, где он там
сшивается". Причем во время этого последнего разговора с Томом суждение "черт
его знает, где он там сшивается" явно
преобладало.
В тот же вечер Том отправился в гости к Питеру Смит-Кингсли. Питер
показал несколько англоязычных газет,
присланных друзьями; в одной из них была фотография Тома, выпроваживающего
корреспондента "Оджи" из своего дома.
Эту фотографию Том уже сподобился видеть в итальянских газетах. Фотографии его
самого на улицах Венеции, а также его
дома тоже достигли Америки: Боб и Клио прислали вырезки с фото из нью-йоркских
бульварных газет. Вся эта история
казалась им просто захватывающей.
- Мне лично все это просто осточертело, - заявил Том. - Я все еще остаюсь
здесь только из вежливости и в надежде
быть полезным полиции в расследовании. И если еще какие-нибудь репортеры
попытаются вломиться в мой дом, я начну
стрелять, как только они переступят порог.
Его слова звучали очень убедительно, ведь он и в самом деле был раздражен
и возмущен.
- Я тебя прекрасно понимаю, - отозвался Питер. - Знаешь, в конце мая
возвращаюсь домой. И буду просто счастлив,
если ты захочешь поехать вместе и погостить у меня в Ирландии. У нас там тихо,
как в могиле, смею тебя уверить.
Том взглянул на Питера. Он уже рассказывал о своем старом замке в
Ирландии и затем показал его фотографии.
Вдруг, подобно яркой вспышке, в сознании Тома пронеслись некоторые страшные
детали его взаимоотношений с Дикки.
Пронеслись и погасли, как неясные злые духи прошлого. Ведь то же самое, что
произошло с Дикки, могло бы случиться и с
Питером. Ведь этот Питер тоже простодушный, доверчивый, наивный и щедрый. Вот
только внешне они с Томом
совершенно не похожи. Правда, как-то вечером он, к изумлению Питера, вдруг
изобразил его, рассказывая о чем-то: стал
произносить слова с явным ирландским акцентом, дергать головой в одну сторону. И
Питер нашел это потрясающе
смешным. Теперь Том понял, что не следовало этого делать. Ему вдруг стало до
боли стыдно за тот вечер и за
промелькнувшую мысль о том, что случившееся с Дикки могло бы случиться и с
Питером.
- Спасибо, - поблагодарил Том. - Но для меня лучше какое-то время побыть
одному. Мне так не хватает моего
друга Дикки, я ужасно скучаю по нему.
У Тома на глаза навернулись слезы. Он вспомнил, как улыбался Дикки при их
первой встрече и позднее, когда Том
признался, что это отец Дикки прислал его в Монджибелло. В его памяти пронеслись
воспоминания об их первой
сумасшедшей поездке в Рим. Он тепло вспомнил даже те полчаса, проведенные в баре
"Карлтон" в Канне, когда Дикки был
угрюм и раздражителен. Ведь, собственно говоря, на это была конкретная причина:
это он привез туда Дикки, а того
совершенно не интересовал Лазурный берег. Ах, если бы хватило ума не тащить
Дикки с собой осматривать
достопримечательности, если бы он не был столь алчным и нетерпеливым, не судил
так глупо о взаимоотношениях Дикки и
Мардж и дождался, пока они не расстанутся естественным путем, то ничего бы не
произошло и он смог бы оставшуюся
жизнь провести вместе с Дикки, просто жить и наслаждаться путешествиями. И зачем
только он в тот день напялил на себя
его одежду...
- Я все понимаю, Том, старина. Все понимаю, - сказал Питер, сжимая его
плечо.
Том бросил на него затуманенный от слез взгляд. В эту минуту он
представил себе, как они с Дикки плывут на
океанском лайнере в Америку праздновать Рождество, как радушно их встречают его
родители, как будто он, Том, не просто
друг, а родной брат Дикки.
- Спасибо, - сказал Том.
У него получилось по-детски: "Сасибо".
- Я подумал бы, что ты не в себе, если бы не знал, что именно тебя
подкосило, - сочувственно произнес Питер.
"Венеция 3 июня 19...
Дорогой мистер Гринлиф!
Сегодня, собирая свой чемодан, я наткнулся на запечатанный конверт,
который Ричард передал мне в Риме и о
котором по неясной мне самому причине я совершенно забыл. На конверте написано:
"Не вскрывать до июня", а сейчас как
раз июнь, и я его вскрыл. В конверте оказалось завещание Ричарда, согласно
которому свой доход и все свое имущество он
оставляет мне. Я поражен этим так же, как, вероятно, и Вы. В то же время стиль и
форма завещания (оно отпечатано на
машинке) свидетельствуют о том, что оно составлено в здравом уме.
Мне ужасно жаль, что я не вспомнил о конверте прежде, потому что тогда у
нас гораздо раньше было бы
доказательство того, что Дикки собирался расстаться с жизнью. Этот конверт я
засунул в карман чемодана и напрочь забыл
о нем. Ричард передал мне его в тот самый последний раз, когда мы с ним виделись
в Риме и он находился в состоянии
глубокой депрессии.
По зрелом размышлении я решил послать фотокопию завещания Вам, чтобы Вы
могли сами ознакомиться с ним.
Я впервые в своей жизни сталкиваюсь с завещанием и совершенно ничего не смыслю в
юридической процедуре. Что мне
делать?
Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания миссис Гринлиф и позвольте
уверить Вас, что я глубоко
сочувствую вам обоим и сожалею о необходимости посылать Вам это письмо.
Пожалуйста, ответьте мне как можно скорее.
Пишите по адресу: Американское агентство, Афины, Греция.
Всегда искренне Ваш
Том Рипли".
В некотором роде это был вызов судьбе. Могла последовать новая экспертиза
- сличение подписей на завещании и
на банковских чеках. Одна их тех безжалостных экспертиз, которые затевают
страховые и юридические компании, когда
дело касается средств из их собственного кармана. Но он просто ничего не мог с
собой поделать. В середине мая купил
билет в Грецию, а в Венеции дни становились все чудеснее и чудеснее. Он вывел
свою машину из гаража и отправился
путешествовать через Бреннер в Зальцбург и Мюнхен, а потом в Триест и Бальцано.
Погода все время стояла прекрасная,
только когда он был в Мюнхене, вдруг начался удивительно тихий весенний ливень.
Он в это время прогуливался по
английскому саду и даже не попытался где-нибудь укрыться, а продолжал бродить,
как ребенок, завороженный мыслью, что
впервые в жизни на него падают капли немецкого дождя.
На его собственном счете оставалось только две тысячи долларов,
переведенные с банковского счета Дикки (из
общей суммы его дохода), и он не решался спять с его счета еще денег. Ведь с
того раза прошло всего три месяца. Поэтому
соблазн заполучить все деньги Дикки стал непреодолимым. Риск только усиливал
искушение.
Ужасно наскучили эти тоскливые, однообразные недели в Венеции, когда
каждый последующий день в очередной
раз свидетельствовал, что ему ничто не угрожает, и в то же время подчеркивал
безысходность его существования. Роверини
больше не писал. Алвин Мак-Карон вернулся в Америку, а до того только однажды,
как-то между делом, позвонил из Рима.
Из этого Том заключил: они оба с мистером Гринлифом решили, что либо Дикки уже
нет в живых, либо он тщательно
скрывается и в любом случае дальнейшие розыски бесполезны. Газеты прекратили
какие бы то ни было публикации о
Дикки, потому что печатать было нечего. Том буквально сходил с ума от ощущения
неопределенности и душевной пустоты,
пока не решил проехаться на автомобиле в Мюнхен. Когда вернулся в Венецию, чтобы
собрать вещи перед поездкой в
Грецию и запереть дом, настроение снова резко испортилось: он собирается
посетить Грецию, эти легендарные античные
острова, опять-таки в качестве ничтожного Тома Рипли, скромного и застенчивого
обладателя жалких двух тысяч долларов,
которые стремительно тают, так что всякий раз, когда ему захочется что-либо
приобрести, например книгу по греческому
искусству, придется хорошенько подумать. Мысль об этом была нестерпимой.
Еще в Венеции он решил, что это путешествие должно стать поистине великим
событием в его жизни. Перед
взором предстанут величественные острова, и он будет наслаждаться их видом как
сильная, дышащая полной грудью
личность, а не какое-то пресмыкающееся ничтожество из Бостона.
И если в Пирее он попадет прямо в объятия полиции, все же тех дней, когда
он, стоя на носу судна, проносился над
морскими глубинами, подобно возвращающимся к родным пенатам Ясону или Одиссею,
отнять у него уже никто не
сможет. Тщательно обдумав все это, он написал письмо мистеру Гринлифу и отправил
его за три дня до отплытия из
Венеции. Мистер Гринлиф наверняка получит письмо не раньше чем через четыре-пять
дней. Таким образом, он никак не
сможет телеграммой заставить его задержаться в Венеции, пропустив свой рейс в
Грецию. Это с любой точки зрения
производило наилучшее впечатление: быть в течение нескольких дней неуловимым,
пока не сойдет на берег в Греции,
демонстрируя тем самым безразличие к тому, получит он, согласно завещанию,
деньги или нет. Во всяком случае, он и не
подумал из-за этого завещания отложить свое запланированное путешествие.
За два дня до отплытия Том отправился в гости на чашку чаю к графине
Титти делла Латта-Каччагуэрра, с которой
познакомился, когда подыскивал дом в Венеции. Горничная провела его в гостиную,
и он услышал приветствие, какого не
доводилось слышать уже в течение многих недель:
- О, час, Томазо! Вы еще не читали дневных газет? Найдены чемоданы Дикки!
И его картины! Здесь, в Венеции, в
Американском агентстве! - Ее золотые серьги трепетали от возбуждения.
Том погрузился в чтение. Бечевки, которыми была перевязана коробка с
холстами, случайно развязались, и
служащий агентства, который стал их снова запаковывать и перевязывать, обнаружил
подпись "Р. Гринлиф". У Тома
задрожали руки, и, чтобы унять эту дрожь, пришлось крепко вцепиться в края
газеты. Сообщалось, что полиция тщательно
обследует все вещи в надежде обнаружить отпечатки пальцев.
- Возможно, он жив! - громко восклицала Титти.
- Не думаю, увы, что из всего этого следует, будто он жив. Возможно, убит
или покончил с собой уже после того,
как отправил эти чемоданы. То, что они отправлены на имя другого человека -
Феншоу...
Он почувствовал, что графиня, которая сидит выпрямившись перед ним на
диване, пристально смотрит,
пораженная его нервозностью. Он собрался с духом и произнес:
- Вы понимаете, что происходит? Они роются в его вещах, чтобы найти
отпечатки пальцев; они не стали бы этого
делать, если бы были совершенно уверены, что это сам Дикки отослал вещи в
агентство. И с какой стати он стал бы
посылать их на хранение под именем Феншоу, если бы сам собирался забрать? Найден
паспорт, запакованный вместе с
другими вещами.
- А что, если он сам скрывается под именем этого Феншоу? О, милый Томазо,
вам необходимо выпить чаю! -
Титти поднялась с дивана. - Джустина! Чай, пожалуйста. И поскорее!
Сидя на этом мягком диване и по-прежнему сжимая газету, Том почувствовал
головокружение. Неужели именно
сейчас наступит главный поворот всего дела - начнутся поиски тела Дикки? Неужели
ему до того не повезет, что именно
теперь-то все и раскрутится?
- Ах, милейший Томазо, вы слишком пессимистичны! - воскликнула Титти,
похлопав его по колену. - Это же
хорошие новости! Только вообразите: вдруг будет установлено, что все отпечатки
пальцев на вещах принадлежат ему? Ведь
это будет просто замечательно! Представьте: завтра, например, вы идете по какойлибо
улочке здесь, в Венеции, и
неожиданно лицом к лицу сталкиваетесь с Дикки Гринлифом, называющим себя
сеньором Феншоу! - И она залилась своим
очаровательным звонким смехом, который для нее был так же естественен, как
дыхание.
- Здесь сказано, что среди вещей есть буквально все: пальто, обувь,
бритвенный прибор, зубная щетка. Полный
комплект, - отозвался Том, старательно пряча свой страх за мрачной интонацией. -
Будь он жив, он не смог бы обойтись без
этих вещей. Вероятно, убийца раздел покойного, а потом упаковал одежду и прислал
сюда, потому что это самый простой
способ замести следы.
Сказанное Томом заставило умолкнуть даже Титти. Помолчав, она сказала:
- Может быть, вы все-таки не будете так отчаиваться, пока, по крайней
мере, не выяснится, чьи же это отпечатки
пальцев? Завтра вы отправляетесь в такое приятное путешествие. А вот и ваш чай!
"Не завтра, а послезавтра, - пронеслось в голове у Тома. - Вполне
достаточно времени для Роверини, чтобы взять у
меня отпечатки пальцев и сравнить их с теми, что были на чемоданах и картинах
Дикки".
Он попытался представить себе все гладкие поверхности чемоданов и
холстов, на которых мог сохраниться рисунок
кожи его пальцев. Собственно говоря, их было не так уж и много, разве что у
бритвенных принадлежностей, хотя, конечно,
даже из крохотных пятнышек можно составить десять полноценных отпечатков, если
очень постараться.
Надежду внушало только то, что у него до сих пор не взяли отпечатки
пальцев, а может быть, и не возьмут, потому
что он пока еще вне подозрений. А что, если у них уже есть отпечатки пальцев
Дикки? Может быть, мистер Грин-лиф
немедленно вышлет оттиски из Америки, чтобы сличить с найденными на вещах?
Отпечатки пальцев Дикки остались во
многих местах: на его вещах в Америке, в доме в Монджибелло...
- Томазо! Пейте чай! - сказала Титти, снова осторожно дотронувшись до его
колена.
- Спасибо.
- Посмотрим, что будет дальше. Во всяком случае, это какой-то шаг к
выяснению истины. Раз это вас так удручает,
давайте поговорим о чем-нибудь другом! Куда отправитесь после Афин?
Он попытался сосредоточиться на путешествии в Грецию. Страна
представлялась ему золотистой. Такой ее делали
блеск доспехов античных воинов и солнечный свет, которым пронизана эта земля.
Перед мысленным взором предстали
каменные статуи со спокойными, исполненными мужества лицами, как женские фигуры
у входа в Эрехтенон"Эрехтенон -
храм Афины и Посейдона-Эрехтея на Акрополе в Афинах". Мысль о том, что перед
поездкой в Грецию ему, возможно,
придется давать отпечатки пальцев, была невыносима. Если это произойдет, он
будет просто убит. Будет чувствовать себя
ничтожней самой последней крысы в афинской канаве, униженней самого последнего
нищего, который, возможно,
обратится к нему за милостыней на улице в Салониках. Том закрыл лицо руками и
зарыдал. Мечта о Греции лопнула,
словно золотистый воздушный шарик.
Титти крепко обняла его за плечи своей пухлой рукой.
- Крепитесь, Томазо! Еще рано отчаиваться!
- Неужели вы не видите во всем этом дурного предзнаменования? - сказал
Том уныло. - Неужели вы не видите?
Тома очень насторожило, что Роверини, до этого присылавший ему такие
подробные дружеские послания, вдруг
замолк и совершенно ничего не сообщил в связи с обнаруженными в Венеции
чемоданами и картинами. Он провел
бессонную ночь, а потом полный хлопот день, суетясь по дому, занимаясь мелкими
домашними делами. Он расплатился с
Анной и Уго, заплатил по счетам торговцам. Всю ночь и весь день был готов к
тому, что в его дверь постучит полиция.
Пропасть, разверзшаяся между его прежним размеренным и даже скучным
существованием и теперешним, была просто
душераздирающей. Он не мог ни спать, ни есть, ни просто спокойно сидеть на
месте. Парадоксальность ситуации, когда он
был вынужден принимать сочувствие Анны и Уго, а также отвечать на телефонные
звонки друзей, которые спрашивали его
мнение по поводу истории с найденными вещами Дикки, была невыносимой.
Парадоксальность происходящего
заключалась еще и в том, что ему не нужно было скрывать, как он удручен и, в
каком отчаянии. Никто не мог его ни в чем
заподозрить. Для окружающих такое поведение было как раз совершенно
естественным. Ведь многие считали вполне
вероятным, что Дикки убит, но то, что в обнаруженных чемоданах находятся все его
вещи, включая бритвенный прибор и
расческу, выглядело весьма подозрительным.
И к тому же вся эта затея с завещанием... Мистер Гринлиф получит его
письмо с фотокопией послезавтра. К этому
времени полиция, наверное, уже будет знать: отпечатки пальцев на чемоданах не
принадлежат Дикки. Кроме того,
возможно, они успеют, задержав отплытие "Эллады", взять отпечатки у него самого.
А если к тому же откроется, что
завещание поддельное, правосудие станет неумолимым. И оба убийства будут тотчас
раскрыты, это как дважды два.
Поднявшись на борт "Эллады", Том ощутил себя каким-то бесплотным
призраком. Он был изнурен бессонницей и
ничего не ел, только пил кофе-эспрессо и держался все это время исключительно за
счет нервного напряжения. Собрался
было спросить, есть ли у теплохода связь с берегом, по раздумал: и так ясно, что
есть. Ведь он на солидном трехпалубном
судне с сорока восьмью пассажирами на борту.
После того как стюард внес вещи в каюту, он буквально свалился, чуть
живой от слабости, упав лицом на койку и
подмяв под себя нелепо согнутую руку, и впал в забытье. Даже не было сил
переменить положение. А когда очнулся,
ощутил, что теплоход движется. И не как-нибудь, а стремительно, нежно
покачиваясь в том приятном ритме, который таит
в себе сдержанную мощь и обещание бесконечного свободного движения вперед, чему
ничто не сможет помешать.
Постепенно Том стал приходить в себя. Правда, рука, которую он отлежал,
безжизненно свисала, болталась как плеть, так
что, идя по коридору, пришлось придерживать ее другой рукой. Часы показывали без
четверти десять, и на палубе
царствовала кромешная тьма.
Вдали, с левого борта, был виден берег. Вероятно, югославский: несколько
расплывчатых огней в тумане и больше
ничего. Только водная гладь да темное небо, такое темное, будто они плыли на
черный, натянутый на пути судна экран, в
который оно беспрепятственно входило. Только из глубины неведомого пространства
экрана почему-то дул ветер. На палубе
никого не было. Другие пассажиры, вероятно, в ресторане поглощали поздний обед.
Том наслаждался одиночеством, рука
мало-помалу обретала способность двигаться. Он ухватился за доски обшивки на
носу судна, там, где они образуют букву
V, и глубоко вздохнул. Утраченное было самообладание вновь возвращалось к нему.
А что, если в эту минуту радист
принимает радиограмму об аресте Тома Рипли? Пусть даже так, он все равно
останется стоять здесь так же бесстрашно, как
стоит сейчас. Или, быть может, броситься головой вниз через планшир, что
послужит высшим проявлением мужества с его
стороны, а также избавлением?
Но что это? Даже сюда из радиорубки на самом верху доносились сигналы:
"бип-бип-бип"... Но его ничто не
страшило. Будь что будет. Он предчувствовал, что именно таким и продлится его
мироощущение во время плавания в
Грецию. Бесстрашно вглядываться в глубины темных вод вокруг было столь же
прекрасно, как и ловить взглядом
очертания приближающихся греческих островов. В этой бархатистой июньской тьме
его воображение рисовало небольшие
островки, холмы Афин, усеянные домами, и Акрополь.
Среди пассажиров была пожилая англичанка, путешествующая в сопровождении
незамужней дочери лет сорока,
настолько нервной, что не могла даже минут пятнадцать спокойно позагорать в
своем шезлонге на палубе: то и дело
вскакивала и громко заявляла, что идет "прогуляться". Мать, напротив, отличалась
невероятным спокойствием и
медлительностью. Ее правая нога была частично парализована и несколько короче
левой. Она носила на этой ноге
специальный ботинок с очень толстым каблуком и опиралась на трость. Когда он
встречал подобных людей в Нью-Йорке,
они просто бесили своей медлительностью, неизменным благообразием манер. Но
здесь Том с удовольствием проводил с
ней время, сидя в шезлонге на палубе и беседуя о том о сем, слушая ее рассказы о
житье в Англии и Греции, которую она
посетила в последний раз в 1926 году. Они вместе чинно прогуливались по палубе,
она опиралась на его руку и постоянно
извинялась за доставляемое беспокойство. Но ей явно льстило его внимание. Дочь
тоже была счастлива, что кто-то взял на
себя труд заботиться о матери вместо нее.
Не исключено, что в молодые годы пожилая англичанка была сущей мегерой.
Возможно, из-за нее-то и выросла
дочь такой неврастеничкой. Может быть, мать настолько привязала ее к себе, что
та не имела ни малейшей возможности
общаться с другими людьми и потому не смогла найти спутника жизни. Наверное, эта
дама заслуживала, чтобы ее
выбросили за борт, а не выгуливали на палубе, часами слушая ее болтовню. Но
какое все это имело значение? Разве каждый
в этой жизни получает по заслугам? Разве он сам получил по заслугам? Ему
незаслуженно повезло - сумел скрыть два
совершенных им убийства. Ему везло с того самого момента, когда он начал играть
роль Дикки. В первой половине жизни
судьба была невероятно сурова к нему, но стоило встретиться с Дикки, как он был
с лихвой вознагражден за все. Хотя
сейчас в Греции должно произойти что-то очень нехорошее. Его везение чересчур
затянулось, и подарки судьбы сыпались
слишком долго... Но даже если поймают на отпечатках пальцев и подложном
завещании и приговорят к смерти, неужели
боль во время казни на электрическом стуле или сам факт смерти в
двадцатипятилетнем возрасте настолько ужасны, что те
счастливые месяцы, которые он провел начиная с ноября и до сегодняшнего дня, не
стоят этого? Конечно же стоят!
Он сожалел единственно о том, что не успел объехать весь мир. Так
хотелось побывать в Австралии. И в Индии.
Так хотелось увидеть Японию и Южную Америку. Все жизненные невзгоды стоили
радости соприкосновения с искусством
этих стран. Теперь он уже многое знал о живописи, даже пытался копировать весьма
посредственные работы Дикки.
Посещая картинные галереи в Париже и Риме, открыл в себе интерес к живописи, о
котором и не подозревал. Возможно,
прежде его и не было. Сам он не собирался становиться художником, но, если бы у
него были деньги, какое удовольствие он
смог бы получить, собирая понравившиеся полотна и оказывая поддержку нуждающимся
молодым талантам!
Вот по каким дебрям сознания блуждали мысли, когда он прогуливался с
миссис Картрайт по палубе и выслушивал
ее монологи, не всегда очень уж интересные. Миссис Картрайт была от него без
ума. Она многократно выражала свою
горячую благодарность за то, что он сделал это путешествие столь для нее
приятным. Они строили совместные планы
относительно встречи в отеле на Крите второго июля - Крит был единственным
местом, где их пути пересекались. Миссис
Картрайт собиралась продолжить путешествие автобусом по специальному
туристическому маршруту. Том соглашался на
все ее предложения, хотя был намерен, как только сойдет на берег, навсегда с нею
распроститься.
Он представлял себе, как его самого полицейские хватают и ведут на борт
другого судна, хотя, кто знает, может,
назад, в Италию, его доставят самолетом. Насколько ему было известно, пока
никаких радиограмм относительно него не
поступало. Но может быть, ему о них просто не сообщали? Судовая газета -
стандартный, отпечатанный на мимеографе
листок с выдержками из центральных газет - каждый вечер неизменно появлялась на
обеденном столе пассажиров. В
основном там были политические новости, и ничего, связанного с делом Гринлифа,
там быть не могло. Во время этого
недолгого путешествия Том жил в атмосфере ожидания гибели, которую готов был
встретить с бесстрашием и беззаветным
мужеством. Его преследовали странные фантазии: дочь миссис Картрайт падает за
борт, а он бросается в море и спасает ее.
Или он борется с потоком воды, пробившим переборку, пытаясь закрыть брешь
собственным телом. Он ощущал в себе
сверхъестественную силу и бесстрашие.
Когда корабль приближался к материковой части Греции, Том стоял на палубе
рядом с миссис Картрайт. Она
рассуждала о том, насколько Пирей изменился с тех пор, как она была здесь в
последний раз. Но Тома эти перемены вовсе
не интересовали. Порт существует, существует на самом деле, и это единственное,
что имело значение. Впереди был не
мираж, а настоящий склон горы, по которому он сможет гулять, а на нем дома, и он
сможет дотронуться до них, если
захочет.
Полицейские ждали на пристани. Их было четверо. Они стояли скрестив на
груди руки, пристально вглядываясь в
приближающееся судно. Том опекал миссис Картрайт до самой последней секунды,
даже помог ей сойти со сходней на
тротуар и только там с улыбкой распрощался с ней и ее дочерью. И они пошли
получать багаж вместе со всеми, чьи
фамилии начинались с буквы "К", чтобы потом направиться к своему автобусу, а он
оставался с теми, кто был на букву "Р".
Все еще чувствуя на своей щеке теплый и влажный поцелуй миссис Картрайт,
Том медленно побрел навстречу
полицейским. Никакого шума при его задержании не будет. Он спокойно назовет свое
имя. Позади полицейских заметил
большой газетный киоск и решил купить газету. Наверное, против этого они не
будут возражать. Полицейские со
скрещенными на груди руками внимательно смотрели, как он приближается; на них
были черные мундиры и фуражки. Том
слабо улыбнулся им. Один из офицеров приложил руку к козырьку и отступил в
сторону, другие же не сделали никакой
попытки окружить его. Теперь Том, поравнявшись с полицейскими, оказался между
двумя из них, непосредственно перед
газетным киоском, а они снова вперились взором в корабль, не обращая на него ни
малейшего внимания.
У Тома закружилась голова. Он с изумлением увидел множество выставленных
газет. Руки сами потянулись к
хорошо знакомой римской газете всего трехдневной давности. Вытащил из кармана
несколько лир и тотчас вспомнил, что у
него нет греческих денег. Но продавец взял лиры так же охотно, как их берут в
Италии, и даже сдачу сдал лирами.
- Я возьму еще вот эти, - произнес Том по-итальянски. Выбрал еще три
итальянские газеты и парижскую "Геральд
трибюн". Бросил быстрый взгляд на офицеров полиции. Они не обращали на него ни
малейшего внимания.
Он подошел к навесу на пристани, где пассажиры ожидали багаж.
Поравнявшись, услышал радостное приветствие
миссис Картрайт, но сделал вид, что не слышит. Остановился под табличкой с
буквой "Р" и раскрыл самую старую из
купленных итальянских газет. Она была четырехдневной давности.
"ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ РОБЕРТ ФЕНШОУ, ОСТАВИВШИЙ НА ХРАНЕНИЕ ВЕЩИ МИСТЕРА
ГРИНЛИФА,
НЕ НАЙДЕН", - прочитал он неуклюжий заголовок, а потом углубился в чтение
длинной колонки под ним, но понастоящему
заинтересовался только пятым абзацем:
"Несколько дней назад было установлено, что отпечатки пальцев на
чемоданах и картинах совпадают с отпечатками
пальцев в его квартире в Риме. Из этого был сделан вывод, что мистер Гринлиф сам
сдал на хранение свои вещи... "
Том перевернул газетную страницу. А вот и продолжение:
"...принимая во внимание тот факт, что отпечатки пальцев на предметах,
находящихся в чемоданах, идентичны тем,
что имеются в квартире синьора Гринлифа в Риме, полиция заключила, что синьор
Гринлиф упаковал свои чемоданы и
отослал их на хранение. В связи с этим возникает предположение, что он мог
совершить самоубийство, бросившись в
какой-либо водоем, будучи совершенно обнаженным. Другое предположение в связи со
всем этим состоит в том, что он
скрывается под именем Роберта Феншоу или под каким-нибудь другим именем. Хотя
существует и третья версия развития
событий: он был убит после того, как упаковал все свои вещи; момент был выбран с
расчетом на то, чтобы полиция не
смогла обнаружить чужих отпечатков пальцев.
В любом случае продолжать поиски Ричарда Гринлифа бесполезно, так как,
даже если он жив, у него нет паспорта
на имя Ричарда Гринлифа..."
Том покачнулся, все поплыло перед глазами. Солнечный отблеск от кромки
навеса едва не ослепил. Он
машинально последовал за носильщиком, который понес его вещи в сторону
таможенного контроля. Один из
таможенников принялся торопливо осматривать содержимое чемодана, а он рассеянно
наблюдал за этим, пытаясь
осмыслить только что прочитанное. Последние новости означали, что он вне
опасности. Обнаруженные в разных местах
одинаковые отпечатки пальцев свидетельствовали о его невиновности. Все только
что прочитанное означало, что его не
только не ожидают ни смерть, ни тюрьма, но что он вообще вне всяких подозрений.
Он - свободен. Единственная проблема
- завещание.
Том сел на автобус, следовавший в Афины. Один из его бывших соседей по
столу занял место рядом, но Том не
сделал и намека на приветствие. Даже если бы тот спросил его о чем-нибудь, он не
смог бы ему ответить.
Наверняка в Американском агентстве его ждет письмо по поводу завещания.
Судя по всему, мистер Гринлиф
должен ответить. Скорее всего, он тут же показал копию завещания одному из своих
адвокатов, который и направил в
Афины ответ в форме вежливого отказа. Не исключено, что его ждет также
уведомление от американской полиции, в
котором он обвиняется в подлоге. Возможно, оба письма уже ждут его в
Американском агентстве. История с завещанием
может погубить все.
Том посмотрел в окно: сухая, растрескавшаяся земля, дикий, первозданный
пейзаж... Пока, собственно говоря, у
полиции никаких улик против него нет. Хотя, возможно, в Американском агентстве
ждет засада. А может быть, и нет. Не
исключено, те четверо были вовсе не полицейскими, а какими-нибудь армейскими
офицерами.
Автобус остановился. Том вышел, взял чемодан и нанял такси.
- Будьте любезны, остановитесь, пожалуйста, у Американского агентства, -
попросил Том шофера по-итальянски.
И тот явно понял его, по крайней мере название "Американское агентство". И
автомобиль тронулся. Том вдруг вспомнил,
как эти же слова он произнес, обращаясь к шоферу такси в Риме в день отъезда в
Палермо. Боже, как ликовал он в тот день,
когда ему удалось ускользнуть от Мардж в отеле "Англия"!
Увидев вывеску "Американское агентство", он подался вперед, пытаясь
отыскать взглядом полицейских. Они
могли быть и внутри здания. Снова обратившись к водителю по-итальянски. Том
попросил подождать его. Кажется,
водитель понял и в этот раз - он вежливо прикоснулся рукой к фуражке. Все было
до смешного просто, как и всегда бывает
перед каким-нибудь потрясающим событием. Том оглядел вестибюль Американского
агентства. А вдруг стоит только
назвать свое имя...
- Есть письма на имя Тома Рипли? - спросил он низким голосом поанглийски.
- Риплей? Скажите, пожалуйста, как пишется.
Он сказал.
Дама повернулась и достала из ячейки несколько писем.
Пока ничего особенного не происходило.
- Три письма, - с улыбкой произнесла она по-английски.
Одно было от мистера Гринлифа. Одно - из Венеции, от Титти. Одно от Клио,
его сюда переслали. Он распечатал
письмо от мистера Гринлифа.
"9 июня 19...
Дорогой Том!
Ваше письмо от третьего июня я получил вчера. Оно не в той мере поразило
меня и мою жену, как Вы склонны
предполагать. Мы оба не сомневаемся, что наш сын был очень привязан к Вам, хотя
он никогда не упоминал об этом в
своих письмах. Вы отмечаете в своем письме, что наличие этого завещания, к
несчастью, указывает на то, что Ричард
совершил самоубийство. К аналогичному выводу мы оба теперь пришли окончательно.
Есть одна надежда, что он решил
жить под чужим именем и таким образом порвать со своей семьей.
При данном положении вещей моя жена разделяет мое мнение о том, что
независимо от того, как на самом деле
поступил Ричард, мы должны действовать в соответствии с его желанием. Я передал
фотокопию завещания своим
адвокатам, и они будут информировать Вас о том, как продвигается дело по
передаче в Ваши руки страхового фонда и
другого имущества Дикки.
Еще раз благодарю Вас за Ваше внимание ко мне и помощь во время моего
пребывания в Европе.
С наилучшими пожеланиями
Герберт Гринлиф".
Уж не розыгрыш ли это? Нет, он и в самом деле держит в руках письмо
мистера Гринлифа, написанное на плотной
шероховатой фирменной бумаге, с фирменным тиснением имени владельца. К тому же
подобного рода шутки со стороны
мистера Гринлифа совершенно исключаются. Свершилось! Он получил все: и деньги
Дикки, и свободу. Эта свобода, как и
все прочее, состояла из его собственной свободы и свободы Дикки. Теперь он, если
захочет, может иметь дом и здесь, в
Европе, и в Америке. Деньги за дом в Монджибелло, которые предстоит получить, он
решил тут же отослать Гринлифам:
ведь дом продан раньше, чем написано завещание. Он с улыбкой подумал о миссис
Картрайт. Когда они встретятся на
Крите, надо будет преподнести ей корзину орхидей, если только они там продаются.
Он представил себе, как сходит на
вытянутый берег Крита, испещренный кратерами с застывшими неровными краями. По
случаю прибытия теплохода -
радостная суета на пристани, мальчишки, жаждущие чаевых, со всех ног бросаются
нести его багаж, и он щедро одаривает
всех, кто постарается ему услужить.
На какой-то миг привиделись четыре застывшие фигуры на пристани Крита:
полицейские, скрестив на груди руки,
терпеливо ожидают его. Но видение исчезло, уступив место порыву радости. Да
неужели ему так и будут мерещиться
полицейские на каждой пристани? В Александрии? В Стамбуле? В Бомбее? В Рио? К
чему об этом думать? Он расправил
плечи. Незачем портить себе настроение, все время думая о вымышленных
полицейских. Даже если сегодня на пристани
действительно были полицейские, это совсем не означает...
- Где едем? Где едем? - повторял шофер, пытаясь говорить по-итальянски.
- В отель, пожалуйста, - ответил Том. - В самый лучший отель. В самый
лучший. В самый лучший.
Патриция ХАЙСМИТ
МИСТЕР РИПЛИ ПОД ЗЕМЛЕЙ
МИСТЕР РИПЛИ - 2
Перевод с английского Л. Высоцкого
Patricia Highsmith "Ripley Under Ground"
Во втором романе американской писательницы Патриции Хайсмит (1921-1995) о
приключениях Тома Рипли герой
в очередной раз с присущими ему цинизмом и изяществом находит выход из
совершенно отчаянного положения.
Я думаю, что скорее бы умер за то, во что я не верю, нежели
за то, что считаю истинным...
Иногда мне кажется, что жизнь художника - это долгое и
прекрасное самоубийство, и я не жалею об этом.
Оскар Уайльд (Из писем)
Том был в саду, когда зазвонил телефон. Он знал, что мадам Аннет, их
экономка, снимет трубку, и продолжал
счищать мох, облепивший каменные ступеньки. Октябрь в этом году выдался сырой.
- Мсье То-ом! - прозвучало сопрано мадам Аннет. - Это Лондон!
- Иду! - откликнулся Том. Он бросил лопату и поднялся по ступенькам.
На первом этаже телефон был в гостиной. Том не стал садиться на диван,
обитый желтым атласом, так как был в
рабочих джинсах.
- Том? Привет. Это Джефф. Ты... (щелк!)
- Ты можешь говорить громче? Очень плохо слышно.
- Так лучше? Я слышу тебя нормально.
На другом конце провода всегда слышали нормально.
- Да, немного лучше.
- Ты получил мое письмо? - Нет.
- М-м... Тут у нас проблема. Я хотел предупредить тебя. Дело в том...
Треск, зуммер, щелчок, и связь прервалась.
- Вот черт, - произнес Том флегматично. О чем предупредить? Что-то с
галереей? С компанией "Дерватт лимитед"?
Предупредить его? Но он же не занимается их делами. Да, это ему пришла в голову
идея создать "Дерватт лимитед", и
теперь она приносила ему кое-какие дивиденды, но... Том взглянул на телефон,
ожидая, что тот зазвонит опять. Или, может
быть, позвонить самому? Но он не знал, где Джефф - в галерее или у себя в
студии. Джефф Констант был фотографом.
Том вышел в сад через стеклянные двери с задней стороны дома. Он
поработает еще немного, решил он. Ему
нравилось поковыряться часок-другой в саду - погонять взад-вперед газонокосилку,
выполоть сорняки, сжечь сучья. Это
давало возможность подышать свежим воздухом, а заодно о чем-нибудь помечтать...
Не успел он взяться за лопату, как
снова раздался звонок.
В гостиной опять появилась мадам Аннет с тряпкой для пыли в руках. Это
была жизнерадостная крепкая
коротышка лет шестидесяти. По-английски она не знала ни слова и, похоже, была
неспособна выучить даже "Good
morning""Доброе утро (англ.) - Здесь и далее примечания переводчика.". Тома это
вполне устраивало.
- Я подойду, мадам, - сказал Том и взял трубку.
- Алло! - раздался голос Джеффа. - Слушай, Том, ты не мог бы приехать
сюда? Я...
- Ты - что? - Опять помехи, но спасибо хоть связь на этот раз не
прервалась.
- Я говорю, что я все объяснил в письме. Я не могу по телефону. Это очень
серьезно, Том.
- Кто-то напортачил? Бернард?
- Отчасти. Тут один тип прилетает из Нью-Йорка - может быть, уже завтра.
- Что за тип?
- Я объяснил в письме. Ты ведь знаешь, во вторник открывается выставка
Дерватта - впервые за два года. До тех
пор постараемся избегать встречи с американцем - нас с Эдом просто "не будет на
месте". - Тон у Джеффа был
озабоченный. - Ты располагаешь временем, Том?
- Да... - Тому не хотелось ехать в Лондон. - Было бы, наверно, лучше,
если бы ты не говорил Элоизе, что едешь в
Лондон.
- Элоиза в Греции.
- Да? Это хорошо. - В голосе Джеффа впервые прозвучало некоторое
облегчение.
Письмо пришло в пять часов - заказное и срочное.
"Чарльз-плейс, 104
Дорогой Том,
Во вторник 15-го состоится открытие выставки Дерватта, после двухлетнего
перерыва. У Бернарда девятнадцать
новых полотен; многие владельцы представят свои картины. Но возникло одно
затруднение.
Объявился некий американец по имени Томас Мёрчисон - не торговец, но
коллекционер. Он на пенсии, и бабок у
него немеряно. Три года назад он купил у нас одного Дерватта. Недавно в Штатах
он увидел его более раннюю работу, и
теперь говорит, что принадлежащая ему картина - подделка. Так оно и есть,
разумеется, - ведь ее писал Бернард. Он прислал
мне письмо на адрес Бакмастерской галереи, в котором пишет, что, по его мнению,
проданная ему картина не подлинная,
так как техника и цветовая гамма типичны для более раннего дерваттовского
периода. Не сомневаюсь, что он собирается
поднять в связи с этим кипеж. Что нам делать? Может, ты придумаешь что-нибудь? У
тебя котелок всегда хорошо варил.
Не мог бы ты приехать, чтобы обсудить это? Мы возьмем на себя все
расходы. Что нам нужно в первую очередь -
так это доказать, что у нас все в порядке. Я не думаю, чтобы Бернард допустил
какой-нибудь серьезный ляпсус в одной из
последних работ. Но он психует, и лучше бы ему поменьше показываться на людях, -
даже на открытии выставки (на
открытии-то тем более).
Пожалуйста, приезжай, как только сможешь!
Всего,
Джефф.
P. S. Письмо Мёрчисона было вежливым, но что, если ему взбредет в голову
убедиться во всем самолично и он
начнет разыскивать Дерватта в Мексике?"
"Да, это было бы забавно", - подумал Том. Ибо Дерватта не существовало.
Согласно легенде, сочиненной Томом и
распространенной Бакмастерской галереей и узким кругом друзей художника, Дерватт
уединился в маленькой забытой
Богом деревушке в Мексике. У него нет телефона, он никого не хочет видеть и
запретил галерее давать свой адрес кому бы
то ни было. Если Мёрчисон отправится в Мексику на розыски Дерватта, ему хватит
этого занятия до конца дней.
Чего Том действительно опасался, так это того, что Мёрчисон привезет с
собой свою картину, начнет болтать с
торговцами и поднимет шум в прессе. Возникнут нежелательные подозрения, и в
итоге с фирмой "Дерватт лимитед" будет
покончено. Впутает ли "шайка" в эти разборки его, Тома? (Мысленно он всегда
называл друзей Дерватта из галереи
"шайкой", хотя его самого всякий раз коробило от этого слова.) Бернард вполне
мог бы упомянуть имя Тома Рипли,
подумал Том, и не по злому умыслу, а просто в силу своей патологической
честности - ни дать, ни взять, Иисус Христос.
Тому удалось сохранить свое имя и репутацию чистыми - он сам поражался
этому, вспоминая все, что за ним
числилось. Было бы очень неприятно, если бы во французских газетах появилось
сообщение, что Томас Рипли,
проживающий в Вильперсе-на-Сене, муж Элоизы Плиссон, дочери миллионера Жака
Плиссона, владельца знаменитой
фармацевтической фирмы, является инициатором сверхприбыльной аферы в виде
компании "Дерватт лимитед" и уже
несколько лет получает проценты от ее доходов - пусть даже этих процентов всего
десять. Это выглядело бы слишком мелко
и гнусно. Даже Элоиза, чьи моральные устои были, по мнению Тома, близки к нулю,
вряд ли воспримет это хладнокровно, а
уж ее папочка непременно нажмет на дочь, перестав выплачивать ей содержание,
чтобы расторгнуть их брак.
"Дерватт лимитед" стала большой, разветвленной организацией, и закрытие
галереи повлечет за собой крах целого
ряда предприятий. Среди них и торговля различными художественными материалами и
орудиями труда, выпускавшимися
под маркой "Дерватт", от которой вся "шайка", включая Тома, кое-что имела, и
Школа искусств Дерватта в Перудже.
Правда, учениками школы были в основном разные милые старушки да американские
студентки, приезжавшие в Италию на
каникулы, но, тем не менее, это тоже приносило определенный доход. Основная же
прибыль поступала не в виде платы за
обучение и не от продажи материалов, а от посредничества в сделках с
недвижимостью. Они подыскивали дома и
фешенебельные квартиры для обеспеченных туристов и, естественно, получали от
этого неплохой навар. Школой управляла
парочка английских леди, не имевших никакого отношения к мошенничеству с
картинами и не знавших о нем.
Том никак не мог решить, ехать ему в Лондон или нет. Что он может им
посоветовать? И потом, он не совсем
понимал суть возникшей проблемы. Почему бы художнику в какой-то из своих картин
не вернуться к старой манере?
- Мсье предпочитает на ужин отбивные из молодого барашка или холодную
ветчину? - спросила мадам Аннет.
- Отбивные, пожалуй. Спасибо, мадам Аннет. Кстати, как ваш зуб?
Зуб всю ночь не давал ей покоя, и утром она пошла к местному врачу,
пользовавшемуся ее глубочайшим доверием.
- Больше не болит. Доктор Гренье, он такой замечательный специалист! Он
сказал, что там гнойник, но теперь,
после того как он вскрыл зуб, нерв выпадет сам собой.
Том кивнул, хотя про себя удивился, каким это образом нерв может выпасть
сам собой. Под действием силы
тяжести? Ему однажды вытаскивали нерв, тоже из верхнего зуба, и притом с большим
трудом.
- Хорошие вести из Лондона?
- Да так, ничего особенного, просто приятель звонил.
- А от мадам Элоизы ничего не было?
- Сегодня - нет.
- Ах, подумать только! Греция! Солнце! - вздохнула мадам Аннет, протирая
и без того блестевшую крышку
большого дубового сундука возле камина. - А в Вильперсе - посмотрите - никакого
солнца! Зима наступила.
- Да.
Мадам Аннет повторяла эту фразу вот уже несколько дней.
Том не ждал Элоизу раньше Рождества. Хотя, с другой стороны, она могла
появиться внезапно в любой момент -
поссорившись с друзьями или решив, что ей надоело жить на яхте. Элоиза была
непредсказуема.
Том поставил пластинку "Битлз", чтобы поднять настроение, и принялся
ходить взад-вперед по просторной
гостиной, засунув руки в карманы. Он обожал свой дом - двухэтажное здание из
серого камня, почти квадратное, с
четырьмя башнями над четырьмя круглыми угловыми комнатами на верхнем этаже.
Благодаря башням дом немного
напоминал замок. Вокруг тянулся обширный сад, и вся усадьба стоила целое
состояние - даже по американским меркам.
Дом подарил три года назад отец Элоизы - к их свадьбе. До женитьбы Том нуждался
в дополнительных средствах - денег
Гринлифов не хватало на тот образ жизни, к которому он уже успел привыкнуть, и
потому он с радостью ухватился за
аферу с Дерваттом. Теперь он сожалел об этом. Он согласился на десять процентов,
когда это было совсем немного. Даже он
не предполагал, что "Дерватт лимитед" ожидает такой успех.
Вечер он провел так же, как проводил почти все вечера, - в тиши и
одиночестве, но сегодня ему мешали
беспокойные мысли. Во время еды он включил на небольшую громкость
стереопроигрыватель, а затем почитал СерванаШрайбера
на французском. Ему попались два незнакомых слова. Перед сном он
посмотрит их в словаре Харрапа, лежащем
на тумбочке возле постели. Он всегда помнил слова, которые надо было посмотреть.
После обеда он надел плащ, хотя дождя не было, и отправился пешком в
небольшое кафе-бар, до которого было с
четверть мили. Здесь он иногда выпивал по вечерам чашечку кофе у стойки. Хозяин
заведения Жорж непременно
справлялся о мадам Элоизе и выражал сочувствие Тому в связи с тем, что ему
приходится столько времени проводить в
одиночестве. Сегодня Том ответил ему бодрым тоном:
- Не думаю, что она просидит на этой яхте еще два месяца. Ей это
наскучит.
- Quel luxe"Какая роскошь (фр.).", - произнес Жорж мечтательно. У него
было брюшко и круглая физиономия.
Том не слишком доверял его неизменному вкрадчивому добродушию. Мари, жена
Жоржа, крупная энергичная
брюнетка, употреблявшая ярко-красную помаду, была откровенно грубовата, но она
умела так безудержно и заразительно
смеяться, что это искупало все остальное. Кафе-бар посещал в основном простой
люд, и Том ничего не имел против. Однако
это не был его любимый бар - просто ближайший. К тому же Жорж и Мари никогда не
упоминали Дикки Гринлифа, в
отличие от некоторых парижских знакомых его и Элоизы, а также владельца
гостиницы "Сен-Пьер", единственной в
Вильперсе. Последний как-то спросил: "Вы, возможно, тот мсье Рипли, который был
другом американца Гренлафа?" Том
признался, что он тот самый мсье Рипли. Но это было три года назад, и сам по
себе вопрос - если он не влек за собой
никаких последствий, - не беспокоил Тома; тем не менее он предпочитал не
затрагивать этой темы. В газетах тогда
появилось сообщение, что по завещанию Дикки он получил большую сумму, -
некоторые писали, постоянный доход, и это
было правдой. Французов всегда интересовали финансовые подробности. Но газеты не
сообщали всей правды - они не
знали, что Том сам написал это завещание.
Выпив кофе, Том пошел обратно, то и дело поскальзываясь на влажных
листьях, устилавших обочину дороги.
Тротуаров здесь не было.
Он прихватил с собой карманный фонарик, потому что уличные фонари стояли
очень редко. Пару раз он сказал по
дороге "Bonsoir""Добрый вечер (фр.)." попавшимся навстречу знакомым.
Время от времени перед ним представала уютная картина - семейство на
кухне вокруг стола, покрытого клеенкой,
или у телевизора. В некоторых дворах лаяли на цепи собаки. Затем он открыл свои
собственные железные ворота высотой
десять футов, и его ботинки заскрипели по гравию. В комнате мадам Аннет горел
свет. У нее был свой телевизор. Нередко
по вечерам Том брался за кисть - исключительно ради развлечения. Он знал, что
художник из него никудышный, хуже
Дикки. Но сегодня у него не было настроения заниматься живописью. Вместо этого,
он написал письмо своему приятелю
Ривзу Мино, американцу, живущему в Гамбурге. Он спрашивал Ривза, когда может ему
понадобиться. Ривз собирался
переправить микропленку или что-то там еще с итальянским графом Бертолоцци -
причем так, чтобы сам граф об этом не
догадался. Тот должен был провести день или два у Тома в Вильперсе, и в задачу
Тома входило изъять у него этот предмет
из чемодана или откуда бы то ни было (Ривз должен был сообщить, откуда), а затем
отослать его почтой в Париж человеку,
которого Том не знал совсем. Том часто выполнял подобные поручения Ривза,
помогая сбывать за границу краденые
ценности или еще что-нибудь. Выудить переправляемый предмет из багажа гостя было
легче в частном доме, чем в
парижской гостинице, где надо было караулить момент, когда человек выйдет из
номера. Том был немного знаком с графом
Бертолоцци - видел его недавно во время поездки в Милан, куда Ривз тоже приезжал
из своего Гамбурга. Том тогда
побеседовал с графом о живописи. Обычно для Тома не составляло труда уговорить
человека, располагающего временем,
заехать к нему в Вильперс на пару дней и взглянуть на его картины. Помимо двух
Дерваттов, у него была работа Сутина,
которой он особенно гордился, один Ван Гог, два Магритта, а также графика Кокто
и Пикассо и рисунки многих менее
знаменитых художников, которые, на его взгляд, были ничуть не хуже, а то и
лучше. Вильперс находился совсем недалеко
от Парижа, и люди с удовольствием соглашались подышать деревенским воздухом
перед тем, как двинуться дальше. Часто
Том даже встречал их на своем автомобиле в Орли, поскольку Вильперс был всего в
сорока милях к югу от аэропорта. Лишь
один раз Том не сумел справиться со своей задачей, когда некоему заезжему
американцу стало плохо сразу по приезде, -
очевидно, он отравился чем-то в дороге. Гость постоянно пребывал в своей комнате
и к тому же не мог уснуть, так что у
Тома не было никакой возможности добраться до его чемодана. Впоследствии этот
предмет - тоже, кажется, какая-то
микропленка - был с великим трудом изъят у американца в Париже одним из людей
Ривза. Том не мог понять, чего ради
люди так возятся с этими пленками, как не мог этого понять и в детстве, читая
шпионские романы. К тому же Ривз и сам
был лишь передаточным звеном и получал небольшие проценты. Том отправлял эти
вещи через почтовые отделения разных
соседних городишек, при этом всегда указывал вымышленное имя и ложный обратный
адрес.
В эту ночь Тому не спалось, и в конце концов он выбрался из постели,
надел фиолетовый шерстяной халат -
толстый, со множеством шнуров и кисточек, подарок Элоизы ко дню рождения, - и
спустился в кухню. Он хотел было
откупорить бутылочку пива "Супер Валстар", но передумал и решил заварить чай.
Том почти никогда не пил чая, так что это
некоторым образом гармонировало со всей атмосферой этой ночи - какой-то, он
чувствовал, необычной. Он ходил по кухне
на цыпочках, чтобы не разбудить мадам Аннет. Чай получился темно-красного
оттенка - он насыпал его слишком много. Он
прошел с подносом в гостиную, налил себе чашку и бесшумно бродил с ней по
комнате в войлочных туфлях. А почему бы
ему самому не притвориться Дерваттом? - подумал он. Ну да, конечно! Это будет
решение всех проблем, решение
кардинальное и единственно верное.
Они были почти ровесниками - Дерватту сейчас было бы лет тридцать пять, а
Тому как раз исполнилось тридцать
три. У него были серо-голубые глаза, вспомнил Том, - Бернард или его подружка
Цинтия упомянули это однажды, взахлеб
описывая ему Дерватта Непорочного. Кроме того, он носил небольшую бородку, что
для Тома было - точнее, будет - просто
неоценимо.
Джеффу Константу идея, несомненно, понравится. Устроить небольшую прессконференцию.
Заранее обдумать,
какие вопросы могут ему задать и что он им расскажет. Был ли Дерватт такого же
роста, как он? Впрочем, кто из
журналистов может это знать? Волосы у Дерватта были чуть темнее, подумал он. Но
это легко исправить. Том глотнул еще
чая, продолжая расхаживать по гостиной. Его появление должно быть неожиданным -
даже для Эда с Джеффом, и уж
подавно для Бернарда. По крайней мере, так они скажут прессе.
Том попытался представить себе встречу с Томасом Мёрчисоном. Главное,
быть спокойным, уверенным в себе.
Если уж сам Дерватт скажет, что картина его, что он написал ее, то кто такой
Мёрчисон, чтобы перечить ему?
В порыве вдохновения Том подошел к телефону. В это время - было уже
больше двух часов ночи - операторы часто
засыпали, и на то, чтобы дозвониться, уходило минут десять. Том терпеливо ждал,
сидя на краешке дивана. Он подумал, что
Джеффу или кому-нибудь еще надо будет достать к его приезду очень хороший грим.
Хотелось бы, чтобы за этим
проследила какая-нибудь женщина - Цинтия, например, - но Цинтия и Бернард не
встречались уже года два или три.
Цинтия знала правду о Дерватте и о подделках Бернарда и не желала иметь с этим
ничего общего, - ни одного пенса от этой
аферы, вспомнил Том.
- Allo, j'ecoute"Алло, я слушаю (фр.)", - произнесла телефонистка
недовольным тоном, как будто Том вытащил ее
из постели, чтобы она сделала ему одолжение. Том назвал ей номер студии Джеффа,
который был записан у него в книжке
возле телефона. Ему повезло - соединили через пять минут. Он пододвинул третью
чашку гнусного чая поближе к аппарату.
- Алло, Джефф, это Том. Как дела?
- Все так же. Здесь Эд. Мы как раз думали, не позвонить ли тебе. Так ты
приедешь?
- Да, и у меня есть идея. Что, если я сыграю роль... нашего общего друга
- по крайней мере, в течение нескольких
часов?
Джеффу потребовался лишь миг, чтобы оценить это предложение.
- Том, это гениально! Ты успеешь ко вторнику?
- Да, конечно.
- Может, приедешь в понедельник, послезавтра?
- Нет, вряд ли я смогу. Но во вторник буду. Теперь послушай, Джефф, мне
нужен грим - и хороший.
- Об этом не беспокойся! Секундочку!.. - он отложил трубку, чтобы
переговорить с Эдом, затем опять взял ее. - Эд
говорит, что знает, где раздобыть его.
- Только не кричи об этом во всеуслышание, - урезонил его Том холодным
тоном, чувствуя, что Джефф чуть ли не
прыгает от радости. - И еще. Если это сорвется - если я не справлюсь, - надо
будет сказать, что ваш друг - то есть я - просто
хотел всех разыграть. Чтобы это не выглядело как... - ты понимаешь, что. - Том
имел в виду, как попытка выдать
мёрчисоновскую подделку за подлинник, и Джефф сразу понял его.
- Эд хочет сказать пару слов.
- Привет, Том! - раздался более низкий голос Эда. - Это просто отлично,
что ты приезжаешь. Идея грандиозная! И
к тому же - ты знаешь - у Бернарда сохранилось кое-что из его вещей и одежды.
- Это на ваше усмотрение. - Внезапно Том почувствовал тревогу. - Одежда -
это несущественно. Главное - лицо.
Так вы там позаботитесь обо всем, да?
- Не волнуйся. Всего тебе.
Положив трубку, Том откинулся на спинку дивана и расслабился полулежа.
Нет, торопиться с поездкой в Лондон
не стоит. Надо появиться на сцене в последний момент, стремительно, не остыв с
дороги. Слишком тщательное
обсасывание деталей и репетиции могут только испортить все дело.
Том поднялся с чашкой холодного чая в руках. Было бы очень здорово и
забавно, если бы ему удалось это, подумал
он, разглядывая картину Дерватта над камином. На ней в розовых тонах был
изображен человек, сидящий в кресле. У него
было несколько накладывавшихся друг на друга силуэтов, и создавалось
впечатление, что глядишь через чужие очки,
которые искажают реальность. Некоторые говорили, что им больно смотреть на
полотна Дерватта. Но на расстоянии трехчетырех
футов ощущение пропадало. На самом деле это был не Дерватт, а одна из
первых подделок Бернарда. Подлинный
Дерватт висел на противоположной стене - "Красные стулья". Две маленькие девочки
сидели бок о бок с крайне
испуганным видом, словно были первый день в школе или слушали что-то жуткое в
церкви. Картина была написана восемь
или девять лет назад. Было непонятно, где девочки сидят, однако позади них
бушевал огонь. Желтые и красные языки
пламени рвались во все стороны, но их обволакивала белая дымка, так что зритель
не сразу их замечал. Зато когда замечал,
его будто током ударяло. Том любил обе картины. Глядя на них, он теперь почти
никогда не думал о том, что лишь одна из
них подлинная, а другая - нет.
Том помнил, каким неоперившимся птенцом была "Дерватт лимитед" поначалу.
Он встретил Джеффри Константа
и Бернарда Тафтса в Лондоне вскоре после того, как Дерватт утонул - или утопился
- в Греции. Том и сам только что
вернулся из Греции - прошло совсем немного времени после смерти Дикки Гринлифа.
Тело Дерватта не было найдено;
местные рыбаки заметили, как он пошел купаться однажды утром, но не помнили,
чтобы он возвращался. Друзья Дерватта -
включая и Цинтию, с которой Том познакомился тогда же, - были потрясены. Том
никогда не видел, чтобы чья-либо смерть
так действовала на людей, даже смерть близких. Джефф, • Цинтия, Эд, Бернард -
все они были как в трансе. Они говорили о
Дерватте с восхищением и страстью - не только как о художнике, но и как об их
друге, о его человеческих качествах. Он жил
в Излингтоне, очень скромно, порой впроголодь, но всегда был необыкновенно щедр.
Соседские детишки обожали его и
готовы были позировать ему без всякого вознаграждения, но он неизменно отыскивал
у себя в карманах несколько пенсов -
возможно, последних - и отдавал им. Незадолго до отъезда в Грецию Дерватту
пришлось пережить большое разочарование.
Он выполнил государственный заказ - расписал одну из стен почтового отделения в
городишке на севере Англии. Эскиз
был одобрен заказчиками, но в законченном виде фреску отвергли. Кто-то высмотрел
на картине две неодетые - или
полуодетые - фигуры, а Дерватт отказался подправлять работу. ("И он был тысячу
раз прав!" - говорили Тому близкие
друзья художника.) Но это лишило его тысячи фунтов, на которые он рассчитывал.
Похоже, это было последней каплей,
звеном в целой цепи разочарований, глубину которых его друзья не осознавали и
теперь горько раскаивались в этом. Еще
была история с какой-то женщиной, смутно вспомнил Том, которая тоже обманула
ожидания Дерватта, но это вроде бы
было не так важно для него, как неудачи, связанные с работой. Друзья Дерватта
были, как и он, профессионалами,
свободными художниками по преимуществу, и свободного времени у них было мало. В
те последние дни Дерватт
высказывал желание повидать их, - ему не деньги нужны были, а человеческое
тепло, - а они отвечали, что у них нет
возможности встретиться с ним. И вот, не поставив друзей в известность, он
распродал всю мебель, какая была в его
студии, и отправился в Грецию, откуда прислал Бернарду длинное, проникнутое
безысходностью письмо. (Этого письма
Том не видел.) Затем пришла весть о его исчезновении или смерти.
Первое, что сделали друзья Дерватта, включая Цинтию, - собрали все его
картины и рисунки для продажи. Они
хотели, чтобы его имя продолжало жить, чтобы мир узнал и оценил по достоинству
то, что он сделал. Дерватт не имел
родственников и, насколько помнил Том, был найденышем, так что даже о его
родителях ничего не было известно. Легенда
о его трагической смерти очень им помогла. Обычно владельцев галерей не
интересует живопись художников, которые
умерли молодыми и не успели прославиться, но Эдмунд Банбери, свободный
журналист, использовал все свои связи и
таланты, для того чтобы опубликовать ряд статей о Дерватте в газетах,
художественных журналах и приложениях, а
Джеффри Констант проиллюстрировал их цветными снимками картин Дерватта. Спустя
несколько месяцев после смерти
Дерватта они нашли галерею, которая согласилась выставить его работы, - это была
Бакмастерская галерея, расположенная к
тому же не где-нибудь, а на Бонд-стрит. Вскоре картины Дерватта продавались уже
за шестьсот-восемьсот фунтов.
Затем наступило то, что и должно было наступить. Все или почти все
картины были распроданы, и именно в это
время Том, вот уже два года проживавший в квартире на Итон-сквер, однажды
вечером познакомился с Джеффом, Эдом и
Бернардом в пабе "Солсбери". Друзья опять были в унынии, поскольку полотен
Дерватта у них почти не осталось, и Том
сказал тогда: "У вас так хорошо поставлено дело; просто стыдно столь бесславно
кончить его. Неужели Бернард не может
состряпать несколько картин в стиле Дерватта?" Том сказал это в шутку - или
полушутя. Он был с ними фактически не
знаком и знал только, что Бернард художник. Но Джефф, отличавшийся, как и Эд,
практической хваткой (которой был
начисто лишен Бернард), обратился к художнику: "Мне это тоже приходило в голову.
Что ты об этом думаешь, Бернард?"
Том не помнил, что именно ответил Бернард, но помнил, что тот опустил голову,
будто его охватил стыд или даже ужас при
одной мысли о фальсификации Дерватта, его кумира. Несколько месяцев спустя Том
встретил Эда Банбери на улице, и тот
сказал ему со смехом, что Бернард изготовил-таки двух отличных "Дерваттов", а
Бакмастерская галерея продала одну из
картин как подлинник.
Спустя еще некоторое время, когда Том только что женился и уехал из
Лондона, они с Элоизой как-то встретили
Джеффа на одной из тех шумных вечеринок с коктейлями, во время которых не
удается ни поговорить с хозяином, ни даже
увидеть его, и Джефф оттащил Тома в сторону.
- Надо бы встретиться где-нибудь позже, - сказал Джефф. - Вот мой адрес.
- Он протянул Тому карточку. -
Можешь прийти часам к одиннадцати?
И вот около одиннадцати Том ускользнул из их гостиничного номера к
Джеффу, что было совсем нетрудно, так как
Элоиза, которая тогда и по-английски-то почти не говорила, была уже по горло
сыта коктейлями и хотела только одного -
спокойно уснуть. Элоиза обожала Лондон - свитеры из английской шерсти, Карнабистрит"Карнаби-стрит
- улица в
Лондоне, где расположено множество магазинов модной одежды, особенно
молодежной." и магазинчики, торговавшие
корзинами для бумаг с изображением "Юнион Джека"""Юнион Джек" (Union Jack) -
государственный флаг
Великобритании.", а также значками с надписями вроде "Вали отсюда", которые Тому
приходилось то и дело для нее
переводить. Когда же она пыталась говорить по-английски, то через час уже
уверяла, что у нее болит голова.
- Проблема в том, - сказал Джефф в тот вечер, - что мы не можем больше
притворяться, будто нашли где-то еще
одного Дерватта. Бернард имитирует его прекрасно, но... Вот если бы мы откопали
где-нибудь целое собрание неизвестных
картин Дерватта... Как ты думаешь, это прошло бы? Например, в Ирландии - он там
работал какое-то время. Мы продадим
их и поставим на этом точку, а? Бернард не слишком-то рвется продолжать это
дело. Ему кажется, что он вроде как предает
Дерватта.
Подумав секунду-другую, Том предложил:
- А разве не может случиться так, что Дерватт не умер? Живет где-нибудь
отшельником и посылает в Лондон свои
картины. Но это, конечно, в том случае, если согласится Бернард.
- Хм... Да, пожалуй. Может быть, Греция?.. Слушай, Том, а это шикарная
идея! Это же может длиться бесконечно!
- Как насчет Мексики? Это надежней, чем Греция. Можно распустить слух,
что Дерватт поселился в какой-нибудь
маленькой деревушке и скрывает от всех ее название - кроме разве что тебя, Эда,
Цинтии...
- Цинтию исключи. Она... Бернард больше не встречается с ней. И мы,
соответственно, тоже. Ну и вообще, мы не
очень-то посвящали ее в эти дела.
Тогда же Джефф позвонил Эду и рассказал ему о предложении Тома.
- Это пока только общая идея, - предупредил Том. - Может быть, ничего не
получится.
Но все получилось. Полотна Дерватта стали поступать из Мексики, как они
говорили, а в журналах появилась
волнующая история чудесного "воскрешения" Дерватта, из которой Эд Банбери и
Джефф Констант постарались извлечь все
возможное, проиллюстрировав ее для убедительности фотографиями самого Дерватта и
написанных им (то есть Бернардом)
картин. Разумеется, снимки Дерватта были сделаны не в Мексике, так как художник
не подпускал к себе ни репортеров, ни
фотографов. Картины присылались из Веракруса, а название деревушки Дерватта было
неизвестно даже Джеффу с Эдом.
Возможно, Дерватт уединился потому, что у него было не все в порядке с психикой.
Некоторые критики писали, что его
работы отражают болезненное, депрессивное состояние. Но это не мешало им
котироваться на рынке выше полотен
подавляющего большинства художников, ныне живущих в Англии, на континенте или в
Америке. Эд Банбери написал
Тому во Францию, предложив десять процентов комиссионных, поскольку теперь
только трое наиболее близких друзей
художника - Бернард, Джефф и Эд - получали доход от продажи картин. Том
согласился - не в последнюю очередь потому,
что рассматривал это - то есть свое согласие - как гарантию, что он их не
выдаст. Между тем Бернард Тафтс выпускал все
новые и новые работы с адской скоростью.
Джефф с Эдом купили Бакмастерскую галерею. Том подозревал, что Бернарда
они в долю не взяли. Несколько
работ Дерватта входило в постоянную коллекцию галереи - наряду с картинами
других художников, разумеется. Этим
занимался в первую очередь Джефф, и он нанял помощника, что-то вроде хранителя
галереи. Но этот шаг, покупка галереи,
был сделан лишь после того, как к Джеффу и Эду обратился некий фабрикант
художественных материалов, которого звали,
кажется, Георгс Янополос или что-то вроде того. Он хотел начать выпуск широкого
ассортимента товаров под маркой
"Дерватт" - от резинок для стирания карандаша до наборов масляных красок,
Дерватту он предложил лицензионную плату в
размере одного процента от продаж. Эд и Джефф от имени Дерватта (и, понятно, с
его согласия) приняли предложение. Так
было положено начало компании, получившей название "Дерватт лимитед".
Все это вспомнилось Тому в его гостиной в четыре часа утра. Он слегка
замерз, хоть и был в своем роскошном
халате. Бережливая мадам Аннет всегда выключала отопление по ночам. Он обнимал
ладонями чашку холодного чая и
смотрел невидящим взором на фотографию Элоизы - длинные белокурые волосы,
обрамлявшие чуть худощавое лицо,
которое Том в данный момент воспринимал скорее просто как некое милое и ничего
не значащее пятно. А думал он в это
время о Бернарде, который втайне корпел над очередной фальшивкой, закрывшись от
всего света в своей однокомнатной
квартирке. Жилье Бернарда всегда выглядело крайне убого. Том никогда не бывал в
святая святых, где Бернард писал свои
дерваттовские шедевры, приносившие тысячные прибыли. Интересно: если художник
пишет больше подделок, чем
собственных картин, не станут ли подделки более естественными, более реальными и
более подлинными, чем его
собственные работы, - даже для него самого? Может быть, в конце концов создание
фальшивок будет осуществляться без
всякого усилия с его стороны, как выражение его второй натуры?
Наконец Том, скинув шлепанцы и подобрав ноги под халат, свернулся на
желтом диване и уснул. Но проспал он
недолго - явилась мадам Аннет и, не сдержав удивленного возгласа, разбудила его.
- Вот, - читал, читал, и уснул, - сказал Том с улыбкой, спуская ноги с
дивана.
Мадам Аннет побежала заваривать ему кофе.
Том заказал билет на самолет, вылетавший в 12.00 во вторник. На то, чтобы
загримироваться и вникнуть в курс
дела, у него будет два часа. За это время он не успеет слишком разнервничаться.
Том завел машину и направился в Мелён,
чтобы снять со своего счета в банке некоторую сумму - во франках.
К банку он подъехал в 11.40, а в двенадцать начинался обед. Том был
третьим в очереди у кассы, но женщина у
окошка сдавала целую кучу собранных где-то взносов или Бог знает чего, передавая
кассиру мешки с мелкими деньгами и
плотно зажав ногами другие мешки, еще стоявшие на полу. Кассир же за решеткой,
все время смачивая палец, торопливо
отсчитывал пачки банкнот и заносил отсчитанные суммы в две разных ведомости.
Стрелки приближались к двенадцати, а
сколько времени все это могло еще продлиться, было неизвестно. Внутренне
забавляясь, Том наблюдал, как очередь
распалась, и трое мужчин и две женщины, прижавшись лицом к решетке, тупо
уставились, словно загипнотизированные
змеи, на кучу денег, как будто она была оставлена им в наследство неким
родственником, копившим эти деньги всю свою
жизнь. Том махнул на это дело рукой и вышел из банка. Он обойдется и без
наличных; он и взять-то их хотел только для
того, чтобы раздать своим английским знакомым на случай их поездки во Францию.
Во вторник утром, когда Том укладывал дорожную сумку, мадам Аннет
постучала в дверь его спальни.
- Улетаю в Мюнхен, - произнес Том бодрым тоном, - на концерт.
- О, Мюнхен! Бавария! Вам нужно потеплее одеться. - Мадам Аннет привыкла
к его импровизированным
отъездам. - И надолго, мсье Тоом?
- Дня на два, на три. Насчет почты не беспокойтесь. Я позвоню вам и
справлюсь насчет нее.
Тут Том вспомнил об одной вещи, которая могла оказаться очень кстати, -
мексиканском кольце, хранившемся,
если он не ошибался, в шкатулке с запонками. Да, оно было здесь, среди пуговиц и
запонок, тяжелое серебряное кольцо в
виде двух свернувшихся змей. Он не любил кольцо и забыл, откуда оно взялось, но
оно было мексиканским. Том подул на
него, потер о штанину и сунул в карман.
В 10.30 прибыла почта - три конверта. В одном, пухлом, была целая пачка
телефонных счетов, выписанных
отдельно за каждый междугородний разговор; вторым было письмо от Элоизы, а
третий, пришедший авиапочтой из
Америки, был надписан почерком Тому незнакомым. На обратной стороне конверта он
с удивлением увидел имя
Кристофера Гринлифа и адрес в Сан-Франциско. Кто такой Кристофер? Но сначала он
вскрыл письмо Элоизы.
"11 octobre 19..
Cheri,
Я счастлива и очень спокойная теперь. Очень хорошие трапезы. Мы ловим рыб
на яхте. Зеппо шлет свою любовь.
(Зеппо был смуглым греком, у которого она гостила, и Том с удовольствием сказал
бы ему, куда он может идти со своей
любовью.)
Я учусь лучше залезать на велосипед. Мы сделали много странствий на
землю, которая очень сухая. Зеппо делает
фотографии. Как идет все в Бель-Омбр? Я скучаю без тебя. Ты счастлив? Много
приглашений? (Что имеется в виду? Много
ли у него гостей или часто ли он сам ходит?) Ты рисуешь? Я не получила ничего от
Papa.
Поцелуй Mme A. Я тебя обнимаю".
Продолжение было на французском. Она хотела, чтобы он выслал ей красный
купальник, который он найдет в
маленьком шкафчике у нее в ванной. Пусть он пошлет его авиапочтой. На яхте есть
бассейн с подогревом. Том сразу
поднялся наверх, где мадам Аннет еще убирала его комнату, и перепоручил это дело
ей, дав стофранковую банкноту, так как
боялся, что стоимость авиапосылки шокирует ее до такой степени, что она решит
отправить купальник обычной почтой.
Спустившись, он поспешно распечатал письмо от Гринлифа - через несколько
минут пора уже было ехать в Орли.
"12 окт. 19..
Дорогой м-р Рипли!
Я двоюродный брат Дикки и приезжаю в Европу на следующей неделе.
Возможно, сначала поеду в Лондон, хотя
никак не могу решить - может быть, сначала поехать в Париж. Как бы то ни было, я
подумал, что было бы неплохо, если бы
мы могли встретиться. Ваш адрес дал мне дядя Герберт и он говорит, что Вы живете
недалеко от Парижа. У меня нет
номера Вашего телефона, но я могу разузнать его.
Немного о себе. Мне двадцать, я учусь в Стэнфордском университете на
политехническом. У меня был годичный
перерыв в учебе, так как я был на военной службе. Я вернусь в Стэнфорд
продолжить обучение, но сначала хочу годик
отдохнуть и повидать Европу. Сейчас многие ребята так делают. Жизнь очень
напряженная. В Америке, я хочу сказать, -
хотя, может быть, Вы так долго прожили в Европе, что даже не понимаете, что я
имею в виду.
Дядя очень много рассказывал мне о Вас. Он говорит, что Вы с Дикки были
большими друзьями. Я видел Дикки,
когда мне было 11 лет, а ему 21. Помню, он был высоким блондином. Он заезжал к
нам в Калифорнию.
Пожалуйста, сообщите мне, будете ли Вы в Вильперсе в конце октября или
начале ноября. Надеюсь встретиться с
Вами.
Искренне Ваш,
Крис Гринлиф".
От этой встречи надо под каким-нибудь предлогом уклониться, подумал Том.
Тесные контакты с семейством
Гринлиф ни к чему. Раз в сто лет Герберт Гринлиф писал ему, и Том неизменно
отвечал в самом любезном тоне.
- Мадам Аннет, оставляю вас поддерживать огонь в домашнем очаге, -
произнес он английскую поговорку на
прощание.
- Как вы сказали?
Он постарался, как мог, перевести ей это на французский.
- Аи revoir, M. Tome! Bon voyage!"До свидания, мсье Тоом! Счастливого
пути! (фр.)" - Мадам Аннет помахала ему
рукой, стоя в дверях.
Том взял красный "альфа-ромео", один из двух автомобилей, стоявших в
гараже. В Орли он оставил машину на
стоянке, сказав, что вернется за ней дня через два или три. Купил в аэропорту
виски для "шайки". У него уже была
припрятана большая бутылка перно в чемодане. В Лондон разрешалось провозить не
больше одной бутылки, но Том знал
по опыту, что если он открыто предъявит одну таможеннику, тот не станет рыться в
чемодане. У стюардессы он приобрел
также несколько пачек "Голуаз" без фильтра, которые пользовались в Лондоне
большой популярностью.
В Лондоне шел мелкий дождь. Автобус полз по левой стороне дороги мимо
частных особнячков, чьи названия
всегда забавляли Тома, хотя сейчас он едва различал их в полумраке. "Байд-э-ви".
Это же надо придумать. "Милфорд
хейвен". "Дан вондерин". Названия были написаны на небольших табличках.
"Инглнук". "Сит-йе-Дун". Господи, помилуй.
Затем цепочка притиснутых друг к другу викторианских домов, преобразованных в
маленькие отели с громкими
названиями, составленными из неоновых трубок между дорическими колоннами входа:
"Манчестер Армз", "Кинг Алфред",
"Чешир-хаус""Bide-a-wee - Задержитесь ненадолго (англ.-шотл.); Milford Haven -
Милфордская гавань; Dun Wandering -
странствующая лошадь (или кредитор); Inglenook - местечко у камина; Sit-Ye-Doon
- букв.: сидение на Дуне (Дун - река в
Шотландии), - созвучно с sit you down - присаживайтесь; Manchester Arms -
манчестерский герб; King Alfred - король
Альфред; Cheshire House - чеширский дом (Чешир - одно из графств в Англии).".
Том знал, что эти респектабельные
заведения с узкими вестибюлями часто служат надежным убежищем для известнейших
убийц, которые и сами выглядят не
менее респектабельно. Англия есть Англия. Боже, храни ее.
Затем внимание Тома привлек плакат на левой стороне дороги. "ДЕРВАТТ" -
было написано черными буквами,
четким почерком, постепенно соскальзывающим вниз, - подпись художника. Тут же
была воспроизведена в цвете одна из
его картин, выглядевшая при слабом освещении темно-бордовой или даже черной и
изображавшая нечто похожее на
поднятую крышку рояля. Новая фальшивка кисти Бернарда Тафтса, разумеется. Через
несколько ярдов висел еще один
такой же плакат. Было даже немного странно прибывать в Лондон так тихо и
незаметно, в то время как тебя так громко
рекламируют по всему городу. Никто не обратил на Тома внимания, когда он сошел с
автобуса на конечной станции в
Западном Кенсингтоне.
С автовокзала Том позвонил в студию Джеффа Константа. Подошел Эд Банбери.
- Хватай такси и двигай сюда! - Эд был сам не свой от радости.
Студия Джеффа находилась в квартале Сент-Джонс-Вуд. Второй этаж, налево.
Это было пристойное и опрятное
маленькое здание, не слишком шикарное, но и не убогое.
Эд распахнул дверь.
- Черт возьми, Том! Как я рад тебя видеть!
Они обменялись крепким рукопожатием. Эд был выше Тома, его редкие
белокурые волосы постоянно спадали ему
на уши, и он то и дело отпихивал их назад. Ему было что-то около тридцати пяти.
- А где Джефф? - Том вытащил из красной сетки сигареты и бутылку виски, а
из чемодана - контрабандное перно. -
Это для всей честной компании.
- О, великолепно. Джефф в галерее. Том, слушай, ты не передумал? Все
необходимое у меня здесь, а времени
осталось совсем немного.
- Раз уж приехал, то рискну.
- Должен прийти Бернард. Он поможет. Расскажет о Дерватте. - Эд с
беспокойством взглянул на часы.
Том снял плащ и пиджак.
- Дерватт ведь не обязан быть там с самого начала? Выставка открывается в
пять?
- О, разумеется. Раньше шести нам ни к чему появляться... Я все-таки
беспокоюсь насчет грима. Джефф велел еще
передать тебе, что ты чуть ниже Дерватта, - но кто помнит такие детали, даже
если я когда-нибудь и приводил их в своей
статье? У Дерватта были серо-голубые глаза. Но и твои сойдут. - Эд рассмеялся. -
Хочешь чая?
- Нет, спасибо. - Том поглядел на темно-синий костюм, разложенный на
кушетке Джеффа. На вид он был слишком
велик и к тому же плохо выглажен. На полу стояла пара кошмарных черных туфель.
- Почему бы тебе не выпить? - спросил Том Эда, который, он видел, был как
на иголках. Если кто-нибудь
нервничал рядом с Томом, это обычно действовало на него успокаивающе.
В дверях прозвенел звонок. Эд впустил Бернарда Тафтса.
- Бернард, как поживаешь? - спросил Том, протягивая руку.
- Спасибо, хорошо, - ответил Бернард несчастным тоном. Он был худ, с
оливковым оттенком кожи, прямыми
черными волосами и темными бархатными глазами.
Том решил, что в данный момент не стоит слишком много болтать с
Бернардом, лучше поддерживать деловую
атмосферу.
В крошечной, но вполне современной ванной Джеффа Эд налил в таз воды и
принялся обрабатывать волосы Тома
оттеночным шампунем, чтобы они выглядели темнее. Бернард стал рассказывать о
Дерватте - правда, лишь после того, как
Эд сначала намекнул ему, а потом настойчиво повторил, что пора уже начинать.
- Ходил он слегка сутулясь, - сказал Бернард. - Голос... Он был немного
стеснителен и говорил, пожалуй, довольно
монотонно. Ну, примерно вот так, если только у меня получается похоже, -
произнес Бернард бесцветным голосом. - Время
от времени он посмеивался.
- Кто ж этого не делает, - отозвался Том и сам нервно рассмеялся. Теперь
он сидел на стуле с прямой спинкой, а Эд
его причесывал. Справа от Тома на подносе лежало нечто похожее на кучку волос,
вроде тех, что сметают в парикмахерской
после стрижки, но Эд взял это в руки, встряхнул, и оно оказалось бородой,
прикрепленной к тонкой и плотной марле
телесного цвета.
- Господи, помилуй! - воскликнул Том. - Надеюсь, там будет не слишком
яркое освещение.
- Мы за этим проследим, - заверил Эд.
Пока Эд трудился над усами, Том снял два своих кольца - одно обручальное
и другое Дикки Гринлифа - и сунул их
в карман. Он попросил Бернарда подать ему из кармана его брюк мексиканский
перстень. Тонкие пальцы Бернарда были
холодными и дрожали. Том хотел спросить его, как дела у Цинтии, но вспомнил, что
Бернард с ней больше не встречается.
А ведь они хотели пожениться. Эд щелкал ножницами вокруг его головы, стараясь
смастерить вихор спереди.
- И еще Дерватт... - начал Бернард, но голос его дрогнул.
- Ладно, Бернард, хватит, помолчи! - бросил Эд и рассмеялся чуть
истерически.
Бернард усмехнулся тоже.
- Простите... Нет, правда, прошу меня извинить. - В голосе его звучало
искреннее сожаление.
Борода с помощью клея встала на место.
- Я хочу, чтобы ты немного походил, Том, пообвыкся, - сказал Эд. - В
галерее... Мы решили, что тебе не стоит
заходить вместе со всей толпой. Там сзади есть служебный вход - Джефф нас
впустит. Мы пригласим нескольких
журналистов к себе в офис, где будет только один торшер в другом конце комнаты.
Лампочки из люстры и бра мы
выкрутили, так что они просто не смогут их зажечь.
Приклеенная борода холодила лицо. Посмотрев на себя в зеркало ванной, Том
решил, что он похож на Д. Г.
Лоуренса. Вокруг рта он чувствовал волосы. Это ощущение ему не нравилось. На
маленькой полочке под зеркалом стояли
три фотографии Дерватта: Дерватт в рубашке без пиджака читает книгу в шезлонге;
стоит рядом с каким-то незнакомым
Тому человеком; глядит прямо в объектив. На всех трех снимках Дерватт был в
очках.
- Очки, - сказал Эд, будто прочитав его мысли.
Том взял у Эда очки с круглыми стеклами и надел их. Сразу стало лучше.
Том осторожно улыбнулся, чтобы не
повредить еще не присохшую бороду. Стекла в очках были простые. Том,
ссутулившись, вышел обратно в комнату и
произнес, как он надеялся, голосом Дерватта:
- Теперь расскажите мне об этом Мёрчисоне...
- Ниже! - замахал Бернард своими костлявыми руками. - Более глухо!
- Об этом мерзком Мёрчисоне, - повторил Том.
- По словам Джеффа, М-мёрчисон думает, что Дерватт вернулся к своей
старой технике, - сказал Бернард. - В той
картине, что он купил, "Часы". Если честно, я не совсем понимаю, что он имеет в
виду. - Бернард потряс головой, вытащил
откуда-то платок и громко высморкался. - Я только что посмотрел один из
сделанных Джеффом снимков этих "Часов". Я
ведь не видел их уже года три. Саму картину то есть. - Бернард говорил
вполголоса, как будто кто-то мог их подслушать.
- Этот Мёрчисон - эксперт? - спросил Том, думая, можно ли точно
определить, что такое эксперт.
- Да нет, просто бизнесмен из Америки, - ответил Эд. - Собирает картины.
Пунктик у него такой.
Вряд ли все это так просто, подумал Том. Иначе с чего бы им всем так
нервничать?
- Мне нужно знать что-нибудь специфическое? - спросил он.
- Вроде бы нет, - отозвался Эд. - А ты как считаешь, Бернард?
Бернард открыл рот, чуть не задохнулся, хотел рассмеяться, и на какой-то
момент стал похож на того молодого,
наивного Бернарда, каким был раньше. Том только сейчас обратил внимание на то,
как Бернард похудел со времени их
последней встречи два или три года назад.
- Ах, если б я знал! - воскликнул Бернард. - Главное, ты должен твердо
стоять на том, что эта картина - "Часы" -
написана Дерваттом.
- Положись на меня, - отозвался Том. Он расхаживал по комнате, привыкая
сутулиться, вырабатывая замедленный
ритм. Он надеялся, что делает это правильно.
- Но я боюсь, - продолжал Бернард, - что Мёрчисон захочет разобраться с
техникой - что бы он под этим ни
подразумевал - и посмотреть, например, твоего "Человека в кресле", Том.
Да, это тоже подделка.
- Он его не увидит, - сказал Том. - Я, кстати, очень люблю эту картину.
- Или "Ванну", - добавил Бернард. - Она тоже выставлена.
- Ты в ней не уверен? - спросил Том.
- Да, не очень. Там та же техника.
- Так, значит, вы знаете, о какой технике идет речь? Почему же тогда вы
не снимете эту "Ванну", если она так
сомнительна?
- Она включена в каталог, - объяснил Эд. - Мы боялись снимать ее - вдруг
Мёрчисону захочется ее посмотреть, и
он станет спрашивать, кто ее купил, и так далее...
Разговор зашел в тупик, потому что они не могли толком объяснить Тому,
что именно Мёрчисон или они сами
подразумевают под "техникой" в данном случае.
- Тебе-то что волноваться, - обратился Эд к Бернарду. - Ты с Мёрчисоном
не встретишься.
- А ты видел его? - спросил Том Эда.
- Нет. Только Джефф видел, сегодня утром.
- Что он собой представляет?
- Джефф сказал, типичный крупный американец, лет пятидесяти. Вежлив, но
упрям. Тебе надо подтянуть ремень.
Том подтянул брючный ремень и понюхал рукав пиджака. От него исходил
слабый запах нафталина. В
прокуренном помещении его, возможно, никто не учует. И потом, Дерватт ведь мог
носить мексиканскую одежду все
последние годы, а европейскую держать где-нибудь в сундуке. Том посмотрел на
себя в большое зеркало, над которым Эд
зажег один из ярких прожекторов Джеффа, и вдруг сложился пополам от смеха.
Повернувшись к ним, он сказал:
- Прошу прощения, я просто подумал, что при таких фантастических
заработках у Дерватта точно должен быть
пунктик насчет приверженности старой одежде.
- Ну, он же затворник, - ответил Эд.
Зазвонил телефон. Эд снял трубку, и Том услышал, как он заверяет кого-то
- Джеффа, конечно, - что Том здесь и
готов ехать в галерею.
Но Том еще не чувствовал себя вполне готовым. Он чуть вспотел от
волнения.
- А как поживает Цинтия? - спросил он Бернарда, стараясь произнести это
жизнерадостным тоном. - Ты видишься
с ней?
- Нет, я больше не встречаюсь с ней. Почти не встречаюсь. - Бернард
искоса взглянул на Тома, затем опять
уставился в пол.
- А что она скажет, когда узнает, что Дерватт приехал в Лондон на
несколько дней?
- Думаю, ничего не скажет, - ответил Бернард хмуро. - Она не... С ней не
будет проблем, не волнуйся.
Эд закончил телефонный разговор.
- Цинтия не станет ничего говорить, Том. Это не в ее духе. Ты ведь
помнишь ее, Том?
- Ну так, в общих чертах.
- Если она ничего не сказала до сих пор, то и дальше не скажет, - добавил
Эд. Он произнес это так, будто имел в
виду: "Она не болтушка; наш человек".
- Она удивительная, - сказал Бернард мечтательным тоном, ни к кому не
обращаясь.
Неожиданно он вскочил и ринулся в ванную. То ли ему понадобилось в
туалет, то ли он почувствовал, что его
вырвет.
- Не беспокойся по поводу Цинтии, Том, - сказал Эд мягко. - Мы ведь живем
с ней здесь, - в смысле, в Лондоне.
Она года три уже ведет себя тихо. С тех пор, как порвала с Бернардом. Или он
порвал с ней.
- Она счастлива? У нее кто-нибудь есть?
- О, да, она вроде бы нашла себе приятеля.
Вернулся Бернард. Том налил себе скотч, Бернард выбрал перно, а Эд не
стал пить ничего. Он сказал, что боится,
так как принял успокоительное. К пяти часам Том выяснил или обновил в памяти
кое-какие подробности, в том числе о
греческом городе, где Дерватта видели в последний раз почти шесть лет назад.
Если Тома спросят, он должен сказать, что
покинул Грецию под чужим именем, устроившись смазчиком и маляром на греческий
танкер, направлявшийся в Веракрус.
Пальто они позаимствовали у Бернарда: оно было более старым, чем плащ
Тома или что-либо из гардероба
Джеффа. Том с Эдом отправились в галерею, оставив Бернарда в студии, куда все
они должны были вернуться.
- Господи, он как в воду опущенный, - сказал Том, когда они вышли на
улицу. Он шагал тяжело, как бы с трудом. -
Надолго ли его хватит?
- Не суди по сегодняшнему дню. Он всегда сам не свой во время выставок.
Он вытянет.
Ну да, Бернард - рабочая лошадка, подумал Том. В то время как Эд и Джефф
процветали и наслаждались жизнью,
Бернард всего лишь писал картины, которые давали им эту возможность.
Том резко дернулся в сторону от автомобиля, забыв, что тут ездят по левой
стороне дороги.
- Великолепно, - улыбнулся Эд. - Так и продолжай.
Они дошли до стоянки и сели в такси.
- А этот... смотритель галереи... - как его зовут? - спросил Том.
- Леонард Хейуорд. Двадцать шесть лет. Гомик с головы до пят, пасется в
магазине женской одежды на Кингзроуд.
Но он в порядке. Мы с Джеффом посвятили его в наши дела. Пришлось. Так
спокойнее - он не станет возникать или
шантажировать нас, после того как подписал договор, что будет присматривать за
галереей. Мы платим ему неплохо, и все
это его развлекает. К тому же он иногда добывает для нас выгодных покупателей. -
Эд посмотрел на Тома и улыбнулся. - Не
забывай подпускать побольше просторечий. Я помню, у тебя это хорошо получается.
Эд Банбери позвонил у небольшой темно-красной двери с задней стороны
здания. Том услышал, как в замке
поворачивается ключ, и дверь открылась. На пороге стоял, улыбающийся во весь рот
Джефф.
- Том! Это потрясающе! - прошептал он.
Они прошли по короткому коридору и оказались в уютном офисе, где был
письменный стол с машинкой, книги и
ковер кремового цвета, покрывавший весь пол от стены до стены. К стенам были
прислонены картины и папки с рисунками.
- Просто не могу тебе передать, как классно ты выглядишь, - вылитый
Дерватт! - воскликнул Джефф, хлопнув Тома
по плечу. - Надеюсь, борода у тебя от этого не отвалится.
- Даже ураган ее не оторвет, - усмехнулся Эд.
Джефф Констант пополнел, цвет лица у него был здоровый, хотя, возможно,
это объяснялось искусственным
загаром. Его синий в черную полоску костюм был с иголочки, манжеты украшали
квадратные золотые запонки. Том
заметил небольшую накладку у него на макушке, где, Том знал, должна была
образоваться уже немалая лысина. Через
закрытую дверь, ведущую в галерею, доносился глухой гул толпы, из которого вдруг
взмыл вверх женский смех. Словно
выпрыгнувший из волны дельфин, подумалось Тому. Впрочем, сейчас было не до
поэтических метафор.
- Шесть часов, - объявил Джефф, поглядев на часы и блеснув золотой
запонкой. - Я сейчас шепну кое-кому из
пишущей братии, что Дерватт приехал. Поскольку это все-таки Англия, то надеюсь,
не будет...
- В Англии? Чего-то не будет? - сострил Эд.
- ...не будет столпотворения, - закончил Джефф. - Я за этим прослежу.
- Садись, - предложил Тому Эд, указав на стул возле развернутого углом
письменного стола. - Или стой, если
предпочитаешь.
- Этот... Мёрчисон здесь? - спросил Том.
Улыбка, приклеившаяся к лицу Джеффа, стала еще шире и напряженнее.
- Да, конечно. Ты еще увидишься с ним, но после прессы. - Джефф явно
нервничал и хотел добавить еще что-то, но
передумал и вышел из комнаты, заперев за собой дверь на ключ.
- Вода есть где-нибудь? - спросил Том.
Эд показал ему маленькую ванную, спрятанную за раздвижной секцией
книжного стеллажа. Том поспешно
глотнул воды, а когда вернулся в комнату, два представителя прессы уже входили
туда вместе с Джеффом. Лица их застыли
от любопытства и удивления, и выражение на них было почти одинаковым, хотя
одному из репортеров было за пятьдесят, а
другому меньше тридцати.
- Разрешите представить вам мистера Гардинера из "Телеграфа", - сказал
Джефф. - Дерватт. А это мистер...
- Перкинс, - произнес молодой. - "Санди Таймс".
Не успели они обменяться рукопожатием, как в дверь постучали. Том прошел,
сутулясь, к столу, почти как
ревматик. Единственная лампа находилась у дверей в галерею, футах в десяти от
него. Но Том заметил, что у Перкинса была
с собой вспышка.
Джефф впустил еще четырех мужчин и женщину. Пуще всего в данной ситуации
Том боялся женских глаз. Ее
представили как мисс Элинор Такую-то из "Манчестер как-то там".
И сразу со всех сторон посыпались вопросы. Хотя Джефф и предложил
задавать их по очереди, никто не обратил на
его просьбу внимания, каждому хотелось выяснить все, что его интересовало.
- Вы собираетесь прожить в Мексике всю жизнь, мистер Дерватт?
- Мистер Дерватт, для нас это настоящий сюрприз. Что побудило вас
приехать в Лондон?
- Без "мистера", пожалуйста, - произнес Том сварливо. - Просто Дерватт.
- Вы удовлетворены своими последними работами? Считаете ли вы, что они
лучше прежних?
- Дерватт, вы живете в Мексике один? - спросила Элинор Такая-то.
- Да, один.
- Вы не скажете, как называется ваша деревня?
Вошло еще трое мужчин, Том услышал, как Джефф велел кому-то подождать за
дверьми.
- Что я вам точно не скажу, так это название своей деревни, - медленно
произнес Том. - Это было бы
неблагодарностью по отношению к ее жителям.
- Дерватт, а что... Ой!
- Дерватт, некоторые из критиков говорят... Кто-то барабанил кулаками в
дверь. Джефф постучал кулаком с этой
стороны и крикнул:
- Пожалуйста, успокойтесь! Позже!
- Некоторые из критиков...
Дверь стала трещать, и Джефф подпер ее плечом. Увидев, что дверь не
поддается, Том обратил невозмутимый взор
на спрашивающего.
- Критики говорят, что ваши картины напоминают тот период Пикассо, когда
он увлекся кубизмом и стал
расчленять лица и формы.
- У меня нет периодов, - сказал Том. - У Пикассо - есть. И поэтому на
него невозможно навесить ярлык, если бы
кому-нибудь вдруг захотелось. Нельзя сказать "Я люблю Пикассо", потому что он
многолик. Пикассо играет. Пускай. Но,
играя, он разрушает то, что могло бы сделать его... истинной и цельной
личностью. Вы можете сказать, кто такой Пикассо -
как личность? Репортеры усердно строчили.
- Какая картина из тех, что здесь выставлены, ваша любимая? Вы можете
назвать какую-нибудь?
- У меня нет... Нет, я не могу выбрать какую-то одну картину и сказать,
что она любимая. Спасибо. - (Интересно,
Дерватт курил? А, какая разница?) Том достал "Крейвен-Эй" Джеффа и прикурил от
лежавшей на столе зажигалки, прежде
чем два репортера успели подскочить со своими. Он чуть подался назад, боясь, как
бы их пламя не подпалило ему бороду. -
Возможно, кое-какие из моих старых работ можно назвать любимыми. "Красные
стулья", например, или "Падающая
женщина". Увы, они проданы. - Это название вдруг всплыло откуда-то в памяти Тома
в последний момент. Такая картина
действительно существовала.
- А где она? - спросил кто-то. - Я не видел ее, но название знакомое.
Том стыдливо потупился, как мог бы это сделать затворник, и не сводил
глаз с блокнота на столе Джеффа.
- Я не помню. "Падающая женщина". Кажется, продана какому-то американцу.
Репортеры снова кинулись в атаку.
- Вы довольны тем, как продаются ваши картины, Дерватт?
(Еще бы ему не быть довольным!)
- А Мексика вас разве не вдохновляет? Я обратил внимание, что на выставке
нет картин, где она была бы
изображена.
(Некоторая неувязка. Действительно, странно. Но Том быстро справился с
этим. Источником вдохновения ему
служит воображение.)
- Дерватт, не могли бы вы хотя бы описать дом, в котором живете? -
попросила Элинор.
(Это сколько угодно. Одноэтажный дом, четыре комнаты. Перед входом растет
банан. Каждое утро в десять часов
приходит девушка, чтобы сделать уборку. В полдень она отправляется в магазин и
приносит ему свежеиспеченных черепах,
которых он ест за ленчем вместе с красной фасолью. Да, с мясом бывают перебои,
но иногда забивают коз. Имя девушки?
Хуана.)
- Местные зовут вас Дерватт?
- Сначала звали, но произносили имя очень своеобразно. Теперь обращаются
просто "дон Филипс", - этого вполне
достаточно.
- Они не знают, что вы тот самый Дерватт? Том опять усмехнулся.
- Вряд ли они читают "Таймс" или "Артс ревью", или что-нибудь подобное.
- Вы не скучаете по Лондону? Каким он вам показался?
- Это была просто прихоть с вашей стороны - вдруг взять и приехать сюда?
- спросил молодой Перкинс.
- Да, просто прихоть. - Том улыбнулся мудрой усталой улыбкой человека, в
течение долгих лет в одиночестве
созерцавшего голые мексиканские утесы.
- Вы никогда не бываете в Европе - инкогнито? Я знаю, вы любите
уединение...
- Дерватт, я был бы очень вам благодарен, если бы вы завтра уделили мне
десять минут. Вы не скажете, где вы...
- Сожалею, но я еще не решил, где остановлюсь, - сказал Том.
Джефф стал вежливо выпроваживать репортеров, замелькали вспышки. По
просьбе фотографов Том посмотрел
вниз, вбок, потом наверх. Джефф открыл дверь официанту в белом пиджаке, внесшему
поднос с напитками. Поднос вмиг
опустел.
Том застенчиво и грациозно приподнял руку в прощальном приветствии.
- Благодарю вас всех.
- Нет-нет, пресс-конференция окончена, - проговорил Джефф у дверей.
- Но я...
- Ах, мистер Мёрчисон! Пожалуйста, входите. - Джефф повернулся к Тому.
- Это мистер Мёрчисон, Дерватт. Он из Америки.
Мёрчисон был крупным человеком с располагающей физиономией.
- Здравствуйте, мистер Дерватт! - произнес он, улыбаясь. - Какой приятный
сюрприз - встретиться с вами в
Лондоне.
Они пожали друг другу руку.
- Здравствуйте, - ответил Том.
- А это Эдмунд Банбери, - продолжал представлять Джефф. - Мистер
Мёрчисон.
Эд и мистер Мёрчисон обменялись приветствиями.
- У меня есть одна из ваших картин, "Часы", - сказал Мёрчисон. - Я ее
даже принес с собой.
Он широко улыбался, глядя на Тома с уважительным восхищением. Том
надеялся, что удивление от столь
неожиданной встречи помешает Мёрчисону вглядываться в его лицо слишком
пристально.
- Вот как? - произнес он. Джефф опять запер дверь.
- Присаживайтесь, мистер Мёрчисон, - сказал он.
- Спасибо. - Мёрчисон сел на стул с прямой спинкой.
Джефф начал не торопясь собирать пустые бокалы со стола и книжных полок.
- Я не буду ходить вокруг да около, мистер Дерватт. Я... меня
заинтересовало определенное изменение в технике,
которое я заметил в ваших "Часах". Вы помните эту картину, конечно?
(Что это? Ничего не значащая разговорная фраза или отнюдь не случайный
вопрос?)
- Конечно, - ответил Том.
- Вы можете описать ее?
Том все еще стоял. Его пробрал озноб. Он улыбнулся.
- Чего не умею, так это описывать свои работы. Меня не удивило бы, если
бы на картине не оказалось никаких
часов. Может быть, вы не знаете, мистер Мёрчисон, но я не всегда сам придумываю
названия своих картин. - Том бросил
взгляд на каталог с наименованиями выставленных в зале работ, который Джефф или
кто-то другой предусмотрительно
раскрыл на лежащем на столе блокноте. - А потом приходится удивляться, каким
образом на твоей картине мог кому-то
привидеться, например, "Воскресный полдень". Это ты постарался, Джефф?
- Нет, - рассмеялся Джефф. - Наверное, идея Эда. Вы не хотите чего-нибудь
выпить, мистер Мёрчисон? Я могу
принести из бара.
- Нет, благодарю, ничего не надо. - Мёрчисон опять обратился к Тому. - На
картине синевато-черные часы, которые
держит... - Может быть, вы помните? - Он улыбнулся, как будто загадывал какуюнибудь
невинную загадку.
- Я думаю, маленькая девочка. И она смотрит, так сказать, на зрителя.
- Хм... Верно, - сказал Мёрчисон. - Но ведь маленьких мальчиков вы и не
рисуете, не так ли?
Том усмехнулся, довольный, что угадал.
- Да, предпочитаю девочек.
Мёрчисон закурил "Честерфилд". У него были карие глаза, светло-каштановые
вьющиеся волосы и крепкий
подбородок, чуть полноватый, как и все тело.
- Я хотел бы, чтобы вы взглянули на мою картину, - сказал он. - Я потом
объясню, почему. Простите, я выйду на
минуту, мне надо сходить за ней в гардероб.
Джефф выпустил его и снова запер дверь. Джефф и Том смотрели друг на
друга. Эд молча стоял, прислонившись к
стеллажу.
- Эх, вы! - прошептал Том. - Нет, чтобы выкрасть этот чертов холст из
гардеробной и сжечь его где-нибудь
потихоньку.
- Ха-ха! - выдал нервный смешок Эд. Улыбка на полном лице Джеффа
получилась кривой, однако он продолжал
изображать невозмутимое достоинство, как будто Мёрчисон еще был с ними в
комнате.
- Так-так, послушаем, что он скажет, - медленно произнес Том уверенным
дерваттовским тоном. Он хотел одним
взмахом рук выпростать манжеты из рукавов, но это у него не получилось. Вернулся
Мёрчисон, держа под мышкой
завернутый в упаковочную бумагу холст. Это была картина средних размеров - фута
два на три.
- Я заплатил за нее десять тысяч, - сказал он, улыбаясь. - Вы можете,
конечно, сказать, что оставлять ее в гардеробе
- это верх беспечности, но я привык доверять людям. - Он разрезал бечевку
перочинным ножом. - Вы знаете эту картину? -
спросил он Тома.
Том посмотрел на картину и улыбнулся.
- Да, конечно.
- Вы помните, что писали ее?
- Это моя картина, - сказал Том.
- Меня интересует вот этот фиолетовый оттенок. Это чистый кобальт
фиолетовый, - вам это, без сомнения,
известно лучше меня. - Улыбка Мёрчисона на миг стала почти извиняющейся. -
Картине не меньше трех лет, так как я
купил ее три года назад. Но, если я не ошибаюсь, вы уже пять или шесть лет
употребляете вместо чистого кобальта смесь
красного кадмия с ультрамарином. Конечно, когда именно произошло это изменение,
я сказать не могу.
Том молчал. На картине, принадлежащей Мёрчисону, часы были чернофиолетовыми.
Манера нанесения краски и
цветовая гамма были примерно такими же, как у "Человека в кресле", написанного
Бернардом и висевшего в Бель-Омбр.
Том не понимал, что именно не устраивает Мёрчисона с этим фиолетовым цветом.
Девочка в розово-зеленом платье
держала часы - или, точнее, положила на них руку, так как часы были большими и
стояли на столе.
- По правде говоря, я не помню, - сказал Том. - Возможно, я действительно
использовал здесь чистый кобальт.
- И в картине под названием "Ванна", которая там висит, - Мёрчисон кивнул
в сторону выставочного зала. - Но
только в этих двух. Мне это представляется странным. Художник обычно не
возвращается к технике, от которой он
отказался. Сочетание кадмия с ультрамарином - то, к чему вы перешли позже, -
гораздо интереснее, по-моему.
Тома все это не особенно волновало, он не видел в этом ничего
угрожающего. Может быть, зря? Он пожал
плечами.
Джефф, собрав грязные бокалы и пепельницы, прошел в ванную и возился там
с ними.
- Когда вы написали "Часы"? - спросил Мёрчисон.
- Боюсь, этого я тоже не могу сказать, - ответил Том искренним тоном. Он
понял, к чему клонит Мёрчисон, - по
крайней мере, что касается даты создания картины, - и добавил: - Возможно, лет
пять назад. Это старая картина.
- Мне ее продали как новую. И потом, "Ванна" датирована только прошлым
годом, а между тем в ней тоже
присутствует чистый кобальт.
В "Часах" кобальт использовался очень скупо, лишь местами усиливая тень.
У Мёрчисона был исключительно
острый глаз. Том вспомнил, что чистый кобальт присутствовал и в "Красных
стульях" - более ранней картине Дерватта,
подлиннике. Интересно, зафиксирована ли где-нибудь дата ее создания? Если бы им
удалось как-нибудь доказать, что
"Красным стульям" всего три года, то можно было бы просто-напросто послать
Мёрчисона с его измышлениями подальше.
Надо будет уточнить это у Джеффа и Эда, подумал Том.
- Вы точно помните, что писали "Часы"? - спросил Мёрчисон.
- Я знаю, что это моя картина, - ответил Том. - Возможно, я был в Греции
или в Ирландии, когда писал ее, - я не
запоминаю дат. К тому же даты, указанные в каталогах галереи, не всегда
совпадают с фактическим временем создания
картины.
- Мне кажется, что "Часы" - не ваша работа, - сказал Мёрчисон с типично
американской добродушноснисходительной
убежденностью.
- Господи, почему же? - произнес Том не менее добродушно.
- Я понимаю, все это, может быть, несколько бесцеремонно с моей стороны.
Но я видел ваши ранние работы в
Филадельфии. Вы, мистер Дерватт, я сказал бы...
- Зовите меня просто Дерватт. Мне так больше нравится.
- Вы, Дерватт, такой плодовитый художник, что, мне кажется, могли бы и
забыть... не вспомнить какую-то из своих
картин. Безусловно, "Часы" написаны в вашей манере, и тема типична для вашего...
мм...
Джефф, который так же, как и Эд, внимательно слушал Мёрчисона,
воспользовался паузой.
- Но, мистер Мёрчисон, ведь картина была прислана из Мексики вместе с
другими работами Дерватта. Он всегда
отправляет нам две-три картины одновременно.
- Да. На "Часах" указана дата - той же черной краской, какой сделана
подпись Дерватта. Три года назад. - Мёрчисон
перевернул полотно обратной стороной и продемонстрировал им всем подпись и дату.
- Я отдавал картину специалистам,
чтобы они удостоверили их подлинность. Так что, видите, я все проверил очень
тщательно, - сказал Мёрчисон, улыбаясь.
- Тогда я не совсем понимаю, в чем проблема, - сказал Том. - Если на
картине моим почерком указано, что я писал
ее три года назад, то, значит, это было в Мексике.
Мёрчисон посмотрел на Джеффа.
- Мистер Констант, вы говорите, что "Часы" были высланы вам одной партией
с двумя-тремя другими картинами?
- Да. И, по-моему, две другие имеются здесь на выставке, - их владельцы
живут в Лондоне. Это "Апельсины" и...
Ты не помнишь вторую, Эд?
- Может быть, "Видение птицы"?
По удовлетворенному кивку Джеффа Том понял, что это действительно так, -
или же Джефф очень умело
притворялся.
- Да, точно, - подтвердил Джефф.
- Там другая техника, - возразил Мёрчисон. - Там тоже есть фиолетовый
цвет, но он получен за счет смешения
красок. Эти две картины, о которых вы говорите, - подлинники, хотя и более
поздние.
Тут Мёрчисон был не совсем прав. Обе они были подделками. Том очень
осторожно почесал бороду, сохраняя
невозмутимый и чуть насмешливый вид.
Мёрчисон перевел взгляд с Джеффа на Тома.
- Вы, конечно, можете обвинить меня в нахальстве, но, простите меня,
Дерватт, мне все-таки кажется, что вашу
работу подделали. Я даже больше скажу: готов спорить на что угодно, "Часы"
писали не вы.
- Но, мистер Мёрчисон, - вмешался Джефф, - это же легко проверить...
- Показав мне квитанцию о получении определенного числа картин в
определенное время? Полотна, поступившие
из Мексики, и даже, возможно, не имевшие названия?
- Бакмастерская галерея - единственный официальный дилер произведений
Дерватта. Вы купили эту картину у нас.
- Я все это понимаю, - сказал Мёрчисон, - и не обвиняю ни вас, ни
Дерватта. Я просто говорю, что не верю в
подлинность этой картины. Я не знаю, что произошло на самом деле. - Мёрчисон
посмотрел на всех троих по очереди,
несколько смущенный собственной горячностью, но не намеренный сдаваться. - Но я
убежден, что художник не может
вернуться к краске или сочетанию красок, которыми он когда-то пользовался, если
он нашел им замену столь тонкую и
вместе с тем столь существенную, как бледно-лиловый цвет в новых работах
Дерватта. Вы не согласны, Дерватт?
Том вздохнул и прикоснулся к усам указательным пальцем.
- Я не знаю. Похоже, я не так подкован теоретически, как вы, мистер
Мёрчисон.
Наступила пауза.
- Так как же, по-вашему, нам следует поступить, мистер Мёрчисон? -
спросил Джефф. - Вернуть вам деньги? Мы
будем только рады сделать это, потому что Дерватт только что удостоверил
подлинность картины, а стоит она теперь, уж
поверьте, гораздо больше десяти тысяч долларов.
Том надеялся, что американец согласится, но они не на такого напали.
Мёрчисон помолчал, сунул руки в карманы брюк и взглянул на Джеффа.
- Благодарю вас, но я хочу убедиться в своей правоте, а не получить
деньги. И раз уж я нахожусь в Лондоне, где
много истинных - может быть, даже лучших в мире - знатоков живописи, то я
намерен показать "Часы" какому-нибудь
эксперту, чтобы он сравнил их с бесспорными творениями Дерватта.
- Ну вот и хорошо, - дружелюбно отозвался Том.
- Большое спасибо, что согласились встретиться со мной, Дерватт. Я был
искренне рад познакомиться с вами. -
Мёрчисон протянул ему руку.
Том крепко пожал ее.
- Я тоже, мистер Мёрчисон.
Эд помог Мёрчисону упаковать картину и дал ему новую бечевку взамен
разрезанной.
- Я смогу связаться с вами через галерею? - спросил Мёрчисон у Тома. -
Скажем, завтра?
- Да, конечно, - ответил Том. - Они будут знать, где меня найти.
Когда Мёрчисон вышел, Джефф и Эд дружно и с огромным облегчением
вздохнули.
- Ну и насколько это серьезно, по-вашему? - спросил Том.
Джефф разбирался в живописи лучше и потому ответил, с трудом подбирая
слова:
- Я думаю, это будет серьезно, если он втянет в дело экспертов. А он это
сделает. Пожалуй, в этой его идее насчет
фиолетового цвета что-то есть. Это может послужить первым звеном, за которым
потянется кое-что похуже.
- Почему бы нам не вернуться к тебе в студию, Джефф? - сказал Том. - Вы
можете выпустить меня опять с черного
хода, как Золушку?
- Да, конечно, - улыбнулся Джефф, - но сначала я хочу поговорить с
Леонардом. Я приведу его, чтобы он взглянул
на тебя.
Джефф вышел.
Гул в галерее стал тише. Том посмотрел на Эда, чье лицо было довольно
бледным. "Я-то могу исчезнуть, а ты нет",
- подумал Том. Том расправил плечи и поднял руку, растопырив два пальца в виде
знака "V".
- Не вешай носа, Банбери. Прорвемся.
- Или же они нас... - Эд сделал неприличный жест, демонстрирующий, что с
ними сделают.
Вернулся Джефф с Леонардом, невысоким и очень аккуратным молодым
человеком в костюме в эдвардианском
стиле"Характерном для периода правления английского короля Эдуарда VII (19011910)."
с бархатной отделкой и
множеством пуговиц. При виде Дерватта Леонард залился счастливым смехом, и Джефф
замахал на него руками.
- Это бесподобно, просто бесподобно! - сказал Леонард, оглядывая Тома с
ног до головы с искренним
восхищением. - Мне приходилось видеть неплохие спектакли, уж поверьте, но ничего
похожего, - с тех самых пор, как я
сам в прошлом году изображал Тулуз-Лотрека с подвязанными к спине ногами. -
Леонард не мог отвести глаз от Тома. -
Кто вы?
- Это, - сказал Джефф, - тебе знать не обязательно. Достаточно сказать...
- Достаточно сказать, - вставил Эд, - что Дерватт только что провел
блестящую пресс-конференцию.
- А завтра Дерватт исчезнет, - прошептал Джефф, - вернется в Мексику... А
теперь исчезни тоже, Леонард, - у тебя
там есть дело.
- Чао! - сказал Том, приподняв руку.
- Hommage"Мое почтение (фр.).", - отвечал Леонард. Пятясь и кланяясь, он
добрался до двери, где произнес: -
Зрителей почти не осталось. И выпивки тоже.
Он выскользнул за дверь.
Том, однако, был отнюдь не в столь безоблачном настроении. Он хотел
поскорее избавиться от маскарадного
костюма. Проблема, из-за которой он приехал, еще не была решена.
Вернувшись в студию Джеффа, они обнаружили, что Бернард Тафтс ушел. Эд и
Джефф были удивлены. Тому это
тоже не очень понравилось: Бернарду следовало бы знать, как все прошло.
- Вы, конечно, сможете связаться с ним, - сказал он.
- Безусловно, - ответил Эд. Он заваривал чай на кухне. - Бернард всегда
chez lui"У себя, дома (фр.)". И телефон у
него есть.
Том подумал, что телефона для объяснения с Бернардом будет, пожалуй,
недостаточно.
- Мёрчисон, наверно, захочет повидать тебя еще раз, вместе с экспертом, -
сказал Джефф. - Так что тебе
действительно лучше исчезнуть. Объявим, что ты завтра возвращаешься в Мексику -
или даже сегодня вечером.
Джефф потягивал перно. Он явно чувствовал себя более уверенно - видимо,
потому, что пресс-конференция и даже
беседа с Мёрчисоном прошли благополучно.
- В какую Мексику?! - воскликнул Эд, выходя из кухни с чашкой чая. - Нет,
Дерватт пробудет несколько дней в
Англии, чтобы повидаться с друзьями. Но даже мы не будем знать, где он. И уже
после этого он уедет в Мексику. А каким
образом - откуда нам знать?
Том скинул мешковатый пиджак.
- Известно, когда написаны "Красные стулья"? - спросил он.
- Да, - ответил Джефф, - шесть лет назад.
- И это всюду зафиксировано? Я подумал, нельзя ли перенести дату их
создания на более поздний срок - чтобы
обойти это фиолетовое затруднение.
Эд и Джефф быстро переглянулись.
- Ничего не получится, - покачал головой Эд. - Дата указана в нескольких
каталогах.
- Есть еще вариант. Надо, чтобы Бернард написал несколько вещей - хотя бы
парочку, - используя этот самый
чистый кобальт. Это покажет, что Дерватт применяет оба способа поочередно. - Но,
выдвинув это предложение, Том тут же
и сам понял, что оно нереально, - и он знал, почему. По всей вероятности, на
Бернарда они больше не могут рассчитывать.
Том отвел взгляд от Джеффа с Эдом. Те пребывали в явном сомнении. Он встал и
выпрямился, все еще чувствуя себя
Дерваттом.
- Я никогда не рассказывал вам о своем медовом месяце? - спросил он
монотонным дерваттовским тоном.
- Нет, интересно было бы послушать! - живо откликнулся Джефф, заранее
улыбаясь.
Том по-дерваттовски ссутулился.
- Дело было в Испании. Мы с Элоизой расположились у себя в гостиничном
номере, и тут вдруг возникло
совершенно непредвиденное затруднение. Внизу, во внутреннем дворике, какой-то
попугай запел арию Кармен - можете
себе представить, что это было. Только мы соберемся приступить к делу, как
раздается что-то вроде: "А-ха-ха, ха, ха, ха-ха,
ха-ха... А-ха, ха-ха, ха-ха-ха, ха-хааа!" Люди высовывались из окон и кричали
по-испански: "Заткни свой поганый клюв!..
Какой идиот научил это дьявольское отродье петь "Кармен"?!. Сверните ему шею!..
Сварите из него суп!.." Невозможно
одновременно смеяться и заниматься любовью. Вы когда-нибудь пробовали? Недаром
говорят, что смех отличает человека
от животного. Другая-то штука, понятно, не отличает... Эд, ты не мог бы избавить
меня от этой растительности?
Но Эд не мог даже говорить от смеха, а Джефф просто рыдал на диване. Им
нужна была разрядка после пережитого
стресса. Однако Том понимал, что это лишь временное облегчение.
- Пошли в ванную, - сказал наконец Эд и пустил горячую воду.
Тому пришло в голову, что если бы ему удалось каким-нибудь образом
заманить Мёрчисона к себе домой, прежде
чем тот повидается с экспертом, - тогда, может быть, он придумал бы, как
предотвратить катастрофу, - но пока что он не
имел представления, как это сделать.
- Где Мёрчисон остановился? - спросил он.
- В каком-то отеле, - пожал плечами Джефф. - Он не сказал, в каком.
- Ты не мог бы позвонить туда-сюда и выяснить, где именно?
Не успел Джефф подойти к телефону, как тот зазвонил. Том слышал, как
Джефф говорит кому-то, что Дерватт
уехал поездом на север, но куда именно - неизвестно.
- Он довольно скрытен, - сказал Джефф.
- Еще один джентльмен из газеты, - объяснил он, повесив трубку. - Мечтает
взять персональное интервью у
Дерватта. - Он открыл телефонный справочник. - Попробую сначала "Дорчестер".
Такие, как Мёрчисон, всегда
останавливаются в "Дорчестере".
- Или в "Вестбери", - вставил Эд.
Чтобы отодрать марлю с бородой, потребовалось немало воды. Затем с
помощью шампуня смыли краску с волос.
Наконец Том услышал, как Джефф обрадовано говорит: "Нет, спасибо, я позвоню
позже".
- "Мандевиль", - объявил Джефф. - Это на Вигмор-стрит.
Том натянул наконец собственную розовую рубашку, купленную в Венеции.
Затем заказал по телефону номер в
"Мандевиле" на имя Томаса Рипли. Он займет номер часов в восемь вечера, сказал
он.
- Что ты собираешься делать? - спросил Эд. Том чуть улыбнулся.
- Я еще не придумал, - ответил он. И это было правдой.
"Мандевиль" был довольно шикарным отелем, но далеко не таким дорогим, как
"Дорчестер". Том вселился в 8.15
вечера и записал в регистрационной книге свой адрес в Вильперсе. Сначала он
хотел назвать вымышленное имя и указать
какой-нибудь несуществующий адрес в английской провинции, поскольку при встрече
с Мёрчисоном могли возникнуть
серьезные осложнения, в результате которых ему пришлось бы срочно исчезнуть, но
потом он подумал, что, возможно, ему
придется пригласить Мёрчисона к себе во Францию, и тогда, естественно, он должен
выступать под собственным именем.
Том попросил коридорного отнести его чемодан в номер, после чего заглянул в бар,
надеясь, что Мёрчисон окажется там.
Мёрчисона там не было, но Том решил взять пива и немного подождать.
Он просидел с кружкой пива и экземпляром "Ивнинг стандард" минут десять,
но Мёрчисон так и не появился. Том
знал, что по соседству много ресторанов, но не мог же он, обнаружив Мёрчисона,
подойти к его столику и завязать разговор
на том лишь основании, что видел его сегодня на выставке Дерватта. Или мог? Если
добавить, что он видел, как Мёрчисон
заходит в офис, чтобы поговорить с Дерваттом... Да, так он и сделает. Том уже
собрался отправиться на поиски по
окрестным ресторанам, как увидел в дверях бара Мёрчисона, жестом приглашавшего
кого-то зайти вместе с ним.
К своему крайнему удивлению и даже ужасу он увидел, что спутником
Мёрчисона был Бернард Тафтс. Том
мгновенно выскользнул из бара через дверь в противоположном конце, выходившую
прямо на тротуар. Бернард не заметил
его, в этом Том был практически уверен. Поискав телефонную будку или какойнибудь
отель, откуда можно было бы
позвонить, и не найдя ни того, ни другого, он вернулся в "Мандевиль" через
главный вход и взял у портье ключи от своего
411-го номера.
В номере Том сразу позвонил в студию Джеффа. Три звонка, четыре, пять...
Наконец, к его облегчению, Джефф
снял трубку.
- Том, привет! А мы с Эдом уже выходили, когда услышали звонок. Что
случилось?
- Ты не знаешь, где сейчас Бернард?
- Мы решили не трогать его сегодня. Он в расстроенных чувствах.
- Он приводит свои чувства в порядок вместе с Мёрчисоном в баре
"Мандевиля".
- Что-что?!
- Я звоню из своего номера. Джефф, ни в коем случае... Ты слушаешь?
- Да-да.
- Не говори Бернарду, что я видел его. И что я остановился в "Мандевиле".
Что бы ни случилось, не впадай в
панику. Надеюсь, Бернард в данный момент не выкладывает Мёрчисону всю
подноготную "Дерватт лимитед".
- Господи боже мой!.. Нет-нет, Бернард не выдаст нас! Я не верю, что он
на это способен.
- Ты позже будешь у себя?
- Да, вернусь... - во всяком случае, до полуночи.
- Я постараюсь позвонить тебе. Но если вдруг не позвоню, не волнуйся. Ты
же лучше не звони мне сюда... - мало ли
кто может оказаться у меня в номере.
Джефф несколько принужденно рассмеялся.
- О'кей, Том.
Том положил трубку.
С Мёрчисоном обязательно надо увидеться сегодня же. Интересно, будут они
с Бернардом обедать? Если придется
долго ждать, это будет тоска. Том повесил костюм в шкаф и положил в ящик комода
пару рубашек. Поплескав воды на
лицо, он внимательно рассмотрел себя в зеркале, чтобы убедиться, что никаких
следов грима и клея не осталось.
Том был как на иголках и потому, перебросив пиджак через руку, решил
пройтись - может быть, в Сохо - и зайти в
какой-нибудь ресторанчик пообедать. Спустившись в фойе, он заглянул в бар сквозь
стеклянные двери.
Ему повезло. Мёрчисон сидел в одиночестве, подписывая счет, а дверь,
выходившая на улицу, как раз закрывалась -
может быть, даже за Бернардом. На всякий случай Том внимательно осмотрел
вестибюль: вдруг Бернард вышел ненадолго -
скажем, в туалет. Но Бернарда нигде не было видно, а Мёрчисон между тем уже
поднимался, собираясь уходить. Том
поспешил в бар, приняв задумчиво-меланхолический вид, который, в общем-то,
соответствовал его настроению. Он дважды
посмотрел на Мёрчисона, один раз встретившись с ним взглядом, будто пытался
вспомнить, где он мог его видеть. Затем
Том подошел к нему.
- Прошу прощения. Мне кажется, я видел вас сегодня на выставке Дерватта,
- произнес он с американским
акцентом, характерным для жителей Среднего Запада.
- Ну да, я был там, - ответил Мёрчисон.
- Я подумал, что вы похожи на американца. Я тоже родился там. Вам
нравится Дерватт?
Том старался произвести впечатление человека наивного и
непосредственного, но не совсем уж олуха.
- Да, конечно нравится.
- У меня есть две его картины, - произнес Том с гордостью. - И может
быть, я куплю еще одну в галерее, если ее не
уведут у меня из-под носа, - "Ванну". Я еще не решил.
- Вот как? У меня тоже есть картина Дерватта, - отозвался Мёрчисон не
менее прямолинейно.
- Правда? А как она называется?
- Почему бы нам не присесть? - Мёрчисон указал Тому на стул напротив. -
Выпьете чего-нибудь?
- Спасибо, не откажусь.
- Моя картина называется "Часы", - сказал Мёрчисон, садясь. - Очень
приятно встретить человека, у которого тоже
есть Дерватт - и даже два.
Подошел официант.
- Мне скотч, пожалуйста, - сказал Мёрчисон. - А вы что будете? - спросил
он Тома.
- Джин с тоником. И пусть выпивка будет за мой счет, поскольку я
остановился в "Мандевиле".
- Мы решим этот вопрос позже. Скажите мне лучше, какие именно у вас
картины Дерватта?
- "Красные стулья", - сказал Том, - и...
- "Красные стулья"? Это же настоящая жемчужина!.. Скажите, вы живете в
Лондоне?
- Нет, во Франции.
- Ах, вот как! - разочарованно протянул Мёрчисон. - А вторая картина?..
- "Человек в кресле".
- Эту я не знаю.
Они обсудили своеобразную личность художника. Том сказал, что видел, как
Мёрчисон заходит в офис, где, как
ему сказали, был Дерватт.
- Да, туда пропускали только прессу, но мне удалось пробиться. Видите ли,
у меня была особая причина посетить
выставку, а уж когда я узнал, что там присутствует сам Дерватт, то сразу решил,
что не упущу возможности встретиться с
ним.
- А какая особая причина? - спросил Том.
Мёрчисон пустился в объяснения. Он растолковал, почему он считает, что
Дерватта подделывают, и Том слушал
его, раскрыв рот. Дело в том, говорил Мёрчисон, что последние лет пять Дерватт
использует смесь ультрамарина и красного
кадмия. (Значит, это началось еще до его смерти и не было изобретением Бернарда,
подумал Том.) А в "Часах" и "Ванне" он
вдруг опять возвращается к прежней технике - чистому кобальту. Мёрчисон
прибавил, что он и сам немного пишет
красками - естественно, по-любительски.
- Разумеется, я не эксперт, но, поверьте, я прочитал чуть ли не всю
существующую литературу о живописи и
художниках. Да чтобы отличить чистую краску от смеси, и не требуется ни
эксперта, ни микроскопа. Но дело не в этом. Я
хочу сказать, что просто-напросто не бывает такого, чтобы художник вернулся к
технике, от которой он сознательно или
даже не отдавая себе отчета отказался. Я не случайно говорю "не отдавая себе
отчета", потому что, когда художник
принимает решение использовать новую краску или сочетание красок, это
происходит, как правило, бессознательно. Само
собой, лиловый цвет встречается не в каждой картине Дерватта. Но я пришел к
выводу, что мои "Часы" и некоторые другие
работы - в том числе и "Ванна", которая вас заинтересовала, - созданы не
Дерваттом.
- Это чрезвычайно интересно. Потому что в моей картине, "Человек в
кресле", как раз такое сочетание красок, о
котором вы говорите. Мне так кажется. А написана она года четыре назад. Как бы
мне хотелось, чтобы вы ее посмотрели!..
А как вы собираетесь поступить со своими "Часами"?
Мёрчисон закурил "Честерфилд".
- Сейчас узнаете. Я еще не закончил рассказ. Я только что встретил здесь
одного молодого англичанина - тоже
художника, Бернарда Тафтса, - и он, похоже, подозревает то же самое.
- Да что вы? - Том нахмурился. - Но это же настоящая сенсация, если ктото
подделывает Дерватта! А что вам
сказал этот молодой художник?
- Мне показалось, что он знает больше, чем говорит. Но сомневаюсь, чтобы
он был в этом замешан. Чувствуется,
что у него честная натура, да и по виду его не скажешь, чтобы у него водились
деньги. Но он, похоже, хорошо знает среду
лондонских художников. Он просто посоветовал мне не покупать больше картин
Дерватта. Что вы на это скажете?
- Да-а... Прямо не знаю... Но как он это объясняет?
- Я уже сказал - никак. Мне не удалось заставить его раскрыться до конца.
Однако он очень хотел встретиться со
мной - говорит, что обегал несколько отелей, прежде чем нашел меня. Я спросил
его, откуда ему известно мое имя, и он
ответил, что "слухами земля полнится". Но я ведь ни с кем, кроме сотрудников
Бакмастерской галереи, здесь не виделся.
Это странно, вам не кажется? Завтра у меня назначена встреча с экспертом из
Галереи Тейт, но он не знает, что это связано с
Дерваттом. - Мёрчисон глотнул скотч и сказал: - Когда картины стали поступать из
Мексики... А знаете, что я завтра
сделаю, помимо разговора с мистером Римером из Галереи Тейт? Я спрошу его, не
имеем ли мы права посмотреть записи о
получении картин Дерватта из Мексики в бухгалтерских книгах Бакмастерской
галереи. Меня интересуют не названия - тем
более, что Дерватт сказал, что он не всегда придумывает названия сам, - а
количество полученных картин. Они, безусловно,
должны были проходить через таможню или какое-то другое ведомство, и если какието
картины там не отмечены, то это,
наверняка, не случайно. Вот был бы фокус, если бы выяснилось, что самого
Дерватта дурачат и некоторые из его полотен -
скажем, четырех - или пятилетней давности - написаны кем-то здесь, в Лондоне!
Да, подумал Том, фокус - подходящее слово.
- Но вы сказали, что разговаривали с Дерваттом. Вы не спросили его насчет
своей картины?
- Я показал ее ему! Он заявил, что картина его, но, по-моему, он уверен
не на все сто процентов. Он не сказал:
"Господи, конечно это моя картина!" Он посмотрел на нее пару минут и только
потом произнес: "Это моя картина".
Возможно, это было с моей стороны немного нахально, но я все же высказал
предположение, что он мог и забыть какуюнибудь
из своих старых картин, которым не давал названия.
Том нахмурился, как бы сомневаясь в этом. Впрочем, он и вправду
сомневался. Даже если художник и не дает
название картине, он вряд ли забудет, что писал ее. Рисунок - еще туда-сюда.
Между тем Мёрчисон продолжал:
- И потом, мне не понравились эти деятели из Бакмастерской галереи -
Джеффри Констант и второй, Эд Банбери, -
журналист и, похоже, близкий друг Константа. Дерватт, конечно, тоже их старый
друг... Я получаю у себя на Лонг-Айленде
английские "Лиснер", "Артс ревью" и "Санди Таймс", и там часто попадаются статьи
Банбери о Дерватте или рекламные
вставки, посвященные его творчеству. И знаете, что мне пришло в голову?
- Что? - спросил Том.
- Что Констант и Банбери, возможно, выпускают какое-то количество
подделок Дерватта, чтобы получать
дополнительный доход. Я, конечно, не думаю, что Дерватт как-то участвует в этом
мошенничестве. Но это было бы забавно,
не правда ли, если бы Дерватт оказался настолько рассеянным, что не помнил бы,
сколько картин он написал? - Мёрчисон
расхохотался.
Действительно, забавно, подумал Том, хотя и не так уж весело. А на самом
деле все даже забавнее, чем вы думаете,
мистер Мёрчисон. Том улыбнулся.
- Так вы собираетесь показать завтра картину эксперту, мистер Мёрчисон?
- Давайте поднимемся ко мне, и я покажу ее вам.
Том хотел заплатить по счету, но Мёрчисон не позволил ему сделать это.
Они поднялись на лифте. Картина была запихнута в угол шкафа, и было
видно, что Мёрчисон не разворачивал ее
после того, как принес из галереи. Том с интересом разглядывал полотно.
- Красивая картина! - сказал он.
- Да, с этим трудно спорить.
- А знаете что? - Том поставил картину на письменный стол, прислонив ее к
стене, и полностью включил
освещение. - В ней есть что-то общее с моим "Человеком в кресле"... Почему бы
вам не махнуть ко мне и не взглянуть на
него? Я живу совсем недалеко от Парижа. Если вам покажется, что моя картина -
тоже подделка, я мог бы дать ее вам,
чтобы вы показали ее эксперту вместе со своей.
- Хм... - задумался Мёрчисон. - В принципе это возможно.
- Похоже, меня этот вопрос взволновал так же, как и вас, - сказал Том.
Предложить оплатить поездку во Францию
было бы неудобно, подумал он. - У меня довольно большой дом, и я в данный момент
живу один, не считая служанки.
- Решено, я еду, - сказал Мёрчисон, так и не присаживаясь.
- Я собираюсь вылететь завтра.
- Хорошо. Я отложу встречу с экспертом.
- У меня много еще и других картин. Я, конечно, не коллекционер... - Том
уселся в большое кресло. - Но у меня
есть Сутин, парочка Магриттов. Я с удовольствием покажу их вам.
- Правда?.. - глаза Мёрчисона заволоклись мечтательной дымкой. - И вы
говорите, что живете недалеко от Парижа?
Десять минут спустя Том уже был в своем номере этажом ниже. Мёрчисон
предложил вместе поужинать, но Том
предпочел соврать, что на десять часов у него назначена встреча, так что он не
успеет. Покупку авиабилета в Париж и
обратно Мёрчисон доверил Тому. Том заказал по телефону два места на рейс 14.00
до Орли на следующий день, среду. Себе
он приобрел обратный билет заранее. После этого он оставил у портье записку для
Мёрчисона насчет рейса и попросил
принести в номер бутерброд и полбутылки медо-ка. Вздремнув до одиннадцати, он
заказал телефонный разговор с
Гамбургом. На это ушло полчаса.
"Ривза Мино нет дома", - сообщил ему мужской голос с немецким акцентом.
Том уже устал от вечных безрезультатных попыток поймать Ривза по телефону
и потому рискнул назвать свое имя
и спросил, не оставлял ли Ривз какого-либо сообщения для него.
- Да-да. В записке говорится - среда. Граф будет в Милане завтра. Вы
можете приехать завтра в Милан?
- Нет, я не могу приехать завтра в Милан. Es tut mir leid"Сожалею
(нем.)". - Том не стал говорить этому человеку,
кто бы он ни был, что граф, чей путь лежал из Милана во Францию, уже приглашен к
нему домой. Том не мог всякий раз
бросать все свои дела и мчаться в другой город или страну, хотя в принципе любил
такие марш-броски. Он уже летал
дважды по просьбе Ривза в Гамбург и Рим, где якобы случайно встречался с
"переносчиком" (так Том называл
транспортировщиков контрабанды) и приглашал его к себе в Вильперс.
- Думаю, в этом нет необходимости, - продолжал Том. - Вы не можете мне
сказать, где граф остановится в Милане?
- "Гранд-отель", - кратко ответил голос.
- Передайте, пожалуйста, Ривзу, что я с ним свяжусь - может быть завтра.
Где я смогу его застать?
- Завтра утром в "Гранд-отеле" в Милане. Он выезжает в Милан ночным
поездом. Он не любит летать на самолете.
Этого Том не знал. Было довольно странно, что такой человек, как Ривз, не
любит самолетов.
- Так я позвоню ему. Я сейчас в Париже, а не в Мюнхене.
- В Париже? - произнес голос с удивлением. - Но ведь Ривз пытался
дозвониться к вам в мюнхенский
"Фирьяресцайтен".
Полнейшая путаница. Вежливо распростившись, Том положил трубку.
Стрелки часов приближались к полуночи. Том раздумывал, что сказать Джеффу
Константу.
И что делать с Бернардом? В уме у него уже сложилась законченная речь,
способная убедить и успокоить Бернарда,
и он успел бы повидать его перед отлетом, но Том боялся, что если к Бернарду
станут приставать с увещеваниями, тот
только больше расстроится и зациклится на своем. Раз Бернард посоветовал
Мёрчисону не покупать картин Дерватта,
значит, он не собирался больше писать подделок, и всей их авантюре мог прийти
конец. Не исключена и еще более
серьезная угроза: возможно, Бернард уже созрел для того, чтобы сделать признание
полиции или кому-либо из покупателей
фальшивых Дерваттов.
Хорошо бы знать наверняка, что думает Бернард и что он собирается
предпринять.
Том принял решение: он не станет говорить с Бернардом. Бернард знал, что
идея с фальсификацией Дерватта
исходит от него, Тома. Том залез под душ и запел:
Babbo non vuole
Mamma nemmeno
Come faremo
A far all' amor...
Стены в "Мандевиле" производили впечатление звуконепроницаемых -
возможно, ошибочное. Том уже давно не
напевал эту песню. Он был рад, что она непроизвольно вспомнилась ему, потому что
в ней передавалось ощущение счастья,
и Том решил, что это обещает удачу.
Он облачился в пижаму и набрал номер Джеффа.
Джефф снял трубку сразу.
- Привет. Ну, как дела?
- Я познакомился с Мёрчисоном, и мы прекрасно поладили. Завтра едем во
Францию, ко мне. Так что это дает
небольшую передышку.
- Ты хочешь сказать, что надеешься переубедить его или что-то вроде
этого?
- Да. Что-то вроде этого.
- Давай я подъеду к тебе в отель. Ты, наверное, слишком устал, чтобы
тащиться ко мне. Или нет?
- Да нет, я не устал, но в этом нет необходимости. А приехав сюда, ты
еще, не дай бог, наткнешься на Мёрчисона.
Это будет совсем некстати.
- Да уж.
- Бернард не давал о себе знать? - Нет.
- Скажи ему... - Том запнулся, подыскивая слова. - Скажи ему, что тебе -
но только не мне - случайно стало
известно, что Мёрчисон решил выждать несколько дней, прежде чем предпринимать
какие-либо шаги в связи с картиной.
Самое главное, чтобы Бернард сейчас не сорвался. Ты можешь взять это на себя?
- А почему бы тебе не поговорить с ним?
- Потому что это ни к чему хорошему не приведет! - ответил Том довольно
резко. У некоторых людей нет никакого
представления о психологии.
- Том, ты был сегодня великолепен, - сказал Джефф. - Спасибо тебе.
Том улыбнулся, польщенный восторженным тоном Джеффа.
- Проследи за Бернардом. Я позвоню тебе перед вылетом.
- Буду у себя в студии все утро.
Они распрощались.
Если бы он рассказал Джеффу о намерении Мёрчисона посмотреть записи
поступлений картин Дерватта из
Мексики, это не на шутку встревожило бы его. Но завтра придется сделать это,
позвонив по какому-нибудь уличному
автомату. Операторы, сидевшие на коммутаторе в отеле, не вызывали у Тома
доверия. Он, конечно, попытается отговорить
Мёрчисона от этой затеи, но на тот случай, если у него ничего не получится, не
мешает сделать соответствующие
правдоподобные записи в бухгалтерских книгах галереи.
Наутро, завтракая в постели (удовольствие, стоившее несколько
дополнительных шиллингов), Том позвонил мадам
Аннет. Хотя было всего восемь часов, Том знал, что прошел уже почти час, как она
встала и, напевая, принялась
хозяйничать по дому: включила на кухне отопление, сделала себе слабую
infusion"Настойку (фр.)." чая, поскольку от кофе
у нее начиналось сердцебиение, и стала поправлять и расставлять многочисленные
горшки с цветами на подоконниках,
чтобы на них падало как можно больше солнечных лучей. А его coup de
fil"Телефонный звонок (фр.)." из Londres"Лондон
(фр.)" будет для нее большой радостью.
- Алло?.. Алло! (Телефонистка в ярости.)
- Алло? (Заинтересованно.)
- Алло!
На связи было сразу три оператора плюс женщина за коммутатором в
"Мандевиле".
Наконец к ним присоединилась и мадам Аннет.
- Здесь очень красиво сегодня утром, - сказала она. - Столько солнца!
Том улыбнулся. Ее жизнерадостный голос действовал, как бальзам, на его
душу.
- Мадам Аннет!.. Да, я чувствую себя прекрасно, спасибо. Как ваш зуб?..
Это хорошо. Я звоню, чтобы сказать, что
буду сегодня дома часа в четыре вместе с джентльменом из Америки.
- О! - Мадам Аннет была очень довольна.
- Он останется у нас до завтра или, может быть, до послезавтра - трудно
сказать. Вы приготовите для него гостевую
комнату? Немного цветов, и так далее. И было бы здорово, если бы вы смогли
приготовить к обеду tournedos"Бифштекс
(фр.)." с вашим восхитительным bearnaise"Беарнский соус на основе яиц и
растопленного масла (фр.).".
Мадам Аннет была вне себя от радости, что Том возвращается с гостем и у
нее будет повод отличиться.
Затем Том позвонил Мёрчисону и договорился встретиться с ним в полдень в
фойе, чтобы вместе ехать в Хитроу.
Том решил пройтись до Беркли-сквер, где находился магазин мужской одежды,
в котором он почти всякий раз,
бывая в Лондоне, покупал себе шелковую пижаму. Это стало своего рода ритуалом.
Кроме того, ему хотелось проехаться на
метро. Метро было неотъемлемой частью лондонской атмосферы, и Тому очень
нравилось рассматривать рисунки и
надписи, нацарапанные на стенах. Солнце уже совсем потеряло надежду пробиться
сквозь влажную дымку, хотя и дождя
практически не было. Вместе с последними спешащими на работу лондонцами Том
нырнул под землю на Бонд-стрит. Из
авторов настенных граффити его больше всего восхищали те, кто умудрялся создать
свое произведение, стоя на
движущемся эскалаторе. На стенах туннеля было развешено множество плакатов,
рекламирующих нижнее белье, - девушки
в одних только поясах или штанишках с пририсованными анатомическими добавлениями
- и мужскими, и женскими.
Иногда тут же были написаны целые фразы: "БЫТЬ ГЕРМАФРОДИТОМ - ЭТО ПОТРЯСАЮЩЕ!"
Интересно все же, как
это у них получается? Бегут в сторону, противоположную движению эскалатора, и в
это время пишут? Излюбленной фразой
было: "ЧЕРНОМАЗЫЕ, УБИРАЙТЕСЬ!" и ее вариант: "ЧЕРНОМАЗЫЕ, УБИРАЙТЕСЬ
НЕМЕДЛЕННО!" Внизу, на
платформе, Том увидел рекламный плакат "Ромео и Джульетты" Дзефирелли. Ромео был
распростерт в обнаженном виде на
спине, а Джульетта наползала на него с довольно-таки шокирующим предложением,
исходящим в виде пузыря из ее рта.
Ответ Ромео, также в пузыре, гласил: "Почему бы и нет?"
К половине одиннадцатого Том купил пижаму - желтого цвета. В Лондон он
ехал с мыслью приобрести
фиолетовую, но теперь был уже по горло сыт разговорами об этом цвете. Взяв
такси, Том доехал до Карнаби-стрит. Тут он
выбрал себе пару узких шелковистых брюк - расклешенные он не любил, - а вот
Элоизе купил расклешенные, в обтяжку, из
черной шерсти, с талией на бедрах. Примерочная кабинка была такой крошечной, что
там невозможно было сделать шаг
назад, чтобы увидеть в зеркале, подходят ли брюки по длине. Впрочем, это не
имело особого значения: мадам Аннет
обожала подгонять им с Элоизой одежду. К тому же каждые несколько секунд
занавеску отдергивали двое итальянцев,
которым не терпелось примерить выбранные ими вещи. При этом они непрерывно
восклицали: "Bellissimo!""Прекрасно,
великолепно (итал.)." Когда Том расплачивался, появилась также парочка греков,
принявшихся громко обсуждать цены,
переводя их в драхмы. Помещение магазина было примерно шесть футов на
двенадцать, и неудивительно, что покупателей
обслуживал только один продавец, - для второго просто не было места.
Шурша бумажными пакетами, Том зашел в телефонную будку, чтобы позвонить
Джеффу Константу.
- Я разговаривал с Бернардом, - сказал Джефф. - Он до смерти боится
Мёрчисона. Он сам рассказал мне о беседе с
ним, так что я спросил, что он ему сообщил. Он ответил, что только посоветовал
ему не покупать больше картин Дерватта.
Но уже этого более чем достаточно, не правда ли?
- Да, больше уж некуда, - согласился Том. - Что еще?
- Ну, я сказал Бернарду, что ему теперь не в чем себя упрекать. Все это
очень трудно объяснить. Ты не знаешь
Бернарда. У него настоящий комплекс вины перед гением Дерватта, - ну и так
далее. Я пытался втолковать ему, что,
предупредив Мёрчисона, он снял с себя вину, так что может дальше жить спокойно.
- И что он ответил на это?
- Он так подавлен, что даже трудно понять, что он говорит. Картины на
выставке распродали все, кроме одной,
представляешь! Так Бернард и из-за этого казнит себя! - Джефф рассмеялся. -
Осталась непроданной лишь "Ванна" - одна
из тех картин, к которым прицепился Мёрчисон.
- Если Бернард скажет, что не будет больше писать подделок, не
заставляйте его, - посоветовал Том.
- Конечно. Я абсолютно с тобой согласен. Думаю, недельки через две он
придет в себя и опять возьмется за кисть.
Это все объясняется нервотрепкой в связи с выставкой и твоим выступлением в роли
Дерватта. Дерватт значит для него
больше, чем для многих других Иисус Христос.
Тому он мог этого и не говорить.
- И еще одно, Джефф. Возможно, Мёрчисон захочет посмотреть в галерее
записи о поступлении картин Дерватта.
Ты ведешь их?
- Что касается картин из Мексики, то нет.
- Ты не мог бы нашлепать их - на случай, если мне не удастся уговорить
Мёрчисона бросить его затею?
- Я попробую... - Голос Джеффа звучал неуверенно.
- Сделай это, - повторил Том нетерпеливо. - Так, чтобы записи выглядели
старыми. Обзавестись всей необходимой
документацией не мешает и без Мёрчисона... - Том не стал больше ничего говорить.
Некоторые не имеют никакого понятия
о том, как вести дела - даже такие прибыльные, как "Дерватт лимитед". - Хорошо,
Том.
Том прошелся до Берлингтонского пассажа, где в ювелирной лавке купил
Элоизе золотую булавку с головкой в
виде свернувшейся в клубок обезьянки и расплатился за нее американскими
дорожными чеками. У Элоизы в следующем
месяце был день рождения. Затем он направился по Оксфорд-стрит обратно к отелю.
Улица, как всегда, была запружена
народом - покупатели, женщины с коробками и переполненными сумками, тащившие за
собой ребятишек. Человек-реклама
был упакован в плакат фотостудии, делавшей фотографии для паспортов - "быстро и
дешево". На старике было очень
древнее пальто и шляпа с обвисшими полями; из угла рта свисала замусоленная
незажженная сигарета. Оформил бы ты
лучше сам заграничный паспорт и махнул куда-нибудь на греческие острова, подумал
Том. Но старик не думал ни о каких
путешествиях. Том выдернул сигарету у него изо рта и вставил вместо нее
новенькую "Голуаз".
- Закуривай, - сказал Том и поднес к сигарете зажженную спичку.
- Блдр-с... - проговорил старик сквозь бороду. Том запихнул всю пачку
вместе со спичками в полуоторванный
карман его пальто и поспешил прочь, втянув голову в плечи и надеясь, что никто
не обратил на его выходку внимания.
Из своего номера он позвонил Мёрчисону, и спустя некоторое время, взяв
свой багаж, они встретились внизу.
- Ходил сегодня по магазинам, искал подарок для жены, - сказал Мёрчисон в
такси. Он был, судя по всему, в
хорошем настроении.
- Правда? Я тоже. Купил пару модных брюк на Карнаби-стрит.
- А я для Харриет покупаю свитеры у "Маркса и Спенсера". Или шарфы от
"Либертиз", а иногда шерсть в мотках.
Она вяжет, и ей приятно сознавать, что шерсть доставлена прямо из доброй старой
Англии.
- Вы отменили сегодняшнюю встречу?
- Ага. Договорился, что зайду к эксперту домой в пятницу.
В аэропорту они неплохо перекусили и выпили бутылку кларета. Мёрчисон
настоял на том, чтобы заплатить за
ленч. За столом Мёрчисон рассказал о своем сыне, который был изобретателем и
работал в какой-то калифорнийской
лаборатории. У сына с невесткой только что появился на свет первенец. Мёрчисон
показал Тому фотографию своей первой
внучки, названной Карин в честь бабушки с материнской стороны, и пошутил насчет
своих нежных чувств к ней. В ответ на
вопрос Мёрчисона, почему он поселился во Франции, Том объяснил, что женился три
года назад на француженке.
Мёрчисон был не настолько бесцеремонен, чтобы спрашивать напрямик, каким образом
Том зарабатывает на жизнь, но
спросил, как Том проводит время, чем занимается.
- Увлекаюсь историей, - ответил Том небрежным тоном, - изучаю немецкий.
Да и французский-то у меня еще
далек от совершенства. Ну, еще люблю возиться в саду - он у нас довольно
большой. Кроме того, немного занимаюсь
живописью - просто для развлечения.
В три часа они были в Орли. Том отправился на местном автобусе-подкидыше
в гараж за своей машиной, а затем
подобрал Мёрчисона с багажом на стоянке такси. Здесь было теплее, чем в Англии;
солнце сияло вовсю. Том проехал через
Фонтенбло, чтобы Мёрчисон мог посмотреть на замок, который он не видел уже лет
пятнадцать. В Вильперс они приехали
примерно в половине пятого.
- А тут мы обычно все покупаем, - указал Том на бакалейную лавку на
главной улице.
- Очень симпатичное местечко - не испорчено цивилизацией, -
прокомментировал Мёрчисон, а увидев Бель-Омбр,
воскликнул: - Да у вас просто грандиозный дом! Он по-настоящему красив!
- Сейчас что, вот если бы вы видели его летом... - скромно отозвался Том.
Мадам Аннет, услышав шум мотора, вышла встретить их и принять багаж, но
Мёрчисон не мог допустить, чтобы
она таскала что-нибудь более тяжелое, чем сумки с бутылками и сигаретами.
- Дома все в порядке, мадам Аннет? - спросил Том.
- О, да. Приходил даже сантехник и починил туалет.
Том вспомнил, что в одном из туалетов протекал бачок.
Они вдвоем провели Мёрчисона в его комнату с ванной. Вторая дверь из
ванной вела в спальню Элоизы. Том
объяснил, что его жена в данный момент в Греции с друзьями. Он оставил Мёрчисона
умываться с дороги и распаковывать
вещи и сказал, что будет ждать его в гостиной. Мёрчисон между тем уже с
интересом разглядывал гравюры, развешенные
на стенах.
Спустившись, Том попросил мадам Аннет заварить чай и преподнес ей бутылку
туалетной воды "Лейк мист",
купленную в Хитроу.
- О, мсье Тоом, сотте vous etes gentil!"Вы так любезны! (фр.)."
Том улыбнулся ей. Мадам Аннет всегда была так искренне благодарна, что
это не могло не вызывать ответную
благодарность. А как tournedos? - спросил он. - Удались сегодня?
- Ah, oui!"О да! (фр.)." А на десерт - mousse аи chocolat"Шоколадный мусс
(фр.).".
Том прошел в гостиную. Мадам Аннет включила отопление и расставила
повсюду цветы. В гостиной был камин, но
Тома так завораживал огонь, что он мог смотреть на него подолгу, не отрываясь, а
потому решил сейчас не разводить его.
Он стал разглядывать "Человека в кресле" над камином и даже подпрыгнул от
удовольствия, доставляемого и самой
картиной и сознанием, что созерцаешь что-то знакомое и близкое. Бернард все-таки
молодец. Правда, пару раз он оплошал с
соответствием картин определенному периоду, но кому нужны эти периоды? Вообще-то
было бы логично поместить на
почетном месте над камином "Красные стулья" - вещь, написанную самим Дерваттом.
То, что он предпочел повесить здесь
подделку, очень хорошо характеризовало его самого, подумал Том. Элоиза не
подозревала, что "Человек в кресле" -
фальшивка; она не была в курсе их аферы с подделками. Да и к живописи она
проявляла умеренный интерес. Если она и
любила что-нибудь по-настоящему, так это путешествия, экзотические блюда, новые
туалеты. Содержимое двух платяных
шкафов у нее в спальне напоминало международный музей костюма - не хватало
только манекенов. У нее были тунисские
жилеты, мексиканские отделанные бахромой жакеты без рукавов, греческие
мешковатые солдатские бриджи, в которых она
выглядела неотразимо, и украшенные шитьем китайские блузки, купленные в Лондоне.
Тут Том вдруг вспомнил о графе Бертолоцци и подошел к телефону. В
принципе он предпочел бы не упоминать
имени графа при Мёрчисоне, но, с другой стороны, он не замышлял ничего плохого,
и действовать в открытую было,
возможно, и лучше. Том позвонил в миланскую справочную службу, узнал номер отеля
и дал его французской
телефонистке. Она сказала, что соединение может занять полчаса.
Тем временем спустился Мёрчисон. Он переоделся в серые фланелевые брюки и
зеленый с черным твидовый
пиджак.
- Ах, жизнь на природе, вдали от шума городского! - воскликнул он,
излучая удовольствие. Тут он заметил на
противоположной стене "Красные стулья" и направился к ним, чтобы рассмотреть как
следует. - Да, это шедевр...
Подлинный Дерватт!
Это правда, подумал Том, и волна гордости охватила его, что, на его
взгляд, было немного глупо.
- Да, я люблю эту картину, - сказал он.
- Я слышал о ней, если мне не изменяет память. Название звучит знакомо.
Поздравляю вас, Том.
- А вот "Человек в кресле", - кивнул Том на противоположную стену.
- Ага, - произнес Мёрчисон уже совсем другим тоном и подошел поближе. Том
заметил, как вся его высокая,
плотная фигура сосредоточенно напряглась. - Сколько ей лет?
- Приблизительно четыре года, - ответил Том абсолютно правдиво.
- Простите за нескромный вопрос: сколько вы за нее заплатили?
- Четыре тысячи фунтов. Еще до девальвации. - В долларах примерно
одиннадцать тысяч двести.
- Мне очень нравится, - кивнул Мёрчисон. - И видите, тот же фиолетовый
цвет. Правда, немного, но смотрите
сами. - Он указал на нижнюю часть кресла. Картина висела высоко, и камин мешал
Мёрчисону дотянуться до нее, но Том
все равно понимал, какой именно фиолетовый мазок он имеет в виду. - Чистый
кобальт фиолетовый. - Мёрчисон вернулся к
"Красным стульям" и стал разглядывать картину с расстояния в десять дюймов. - И
тут она же, а картина гораздо старше.
- Так вы думаете, "Человек в кресле" - подделка?
- Да. Как и мои "Часы". Другое качество. С "Красными стульями" не
сравнить. Качество - это свойство, которое не
определишь с помощью микроскопа. Но оно чувствуется в картине со всей
несомненностью. И так же несомненно, что
здесь чистый кобальт.
- Но это может означать, - возразил Том невозмутимо, - что Дерватт
попеременно использует чистый кобальт и ту
смесь, о которой вы говорили.
Мёрчисон, нахмурившись, покачал головой.
- Я так не думаю.
Мадам Аннет вкатила сервировочный столик с чайными принадлежностями. Одно
из колес слегка поскрипывало.
- Voila le the"Вот и чай (фр).", мсье Тоом.
Мадам Аннет приготовила к чаю плоские пирожные с коричневой глазурью. Они
были еще теплые и издавали
запах ванили, похожий на аромат роз. Том разлил чай.
Мёрчисон опустился на диван. Казалось, он даже не заметил, как входила и
выходила мадам Аннет. Он, как
зачарованный, не отрываясь смотрел на "Человека в кресле". Затем он перевел
взгляд на Тома, поморгал, улыбнулся, и лицо
его опять приняло приветливое выражение.
- Вы мне, наверное, не верите. Это ваше право.
- Я не знаю, что сказать. Что касается качества, то я действительно не
вижу разницы. Может быть, я недостаточно в
этом разбираюсь. Если вы покажете свою картину эксперту, то я доверюсь его
мнению. Кстати, можете взять в Лондон и
"Человека в кресле", если хотите.
- Да, разумеется, я хотел бы. Я дам вам расписку и даже застрахую ее для
вас, - добавил Мёрчисон со смехом.
- Об этом можете не беспокоиться. Она застрахована.
За чаем Мёрчисон стал расспрашивать Тома об Элоизе - чем она занимается,
есть ли у них дети. Детей нет. Элоизе
двадцать пять лет. Нет, Том не думал, что иметь дело с француженками труднее,
чем с другими женщинами, но они твердо
знают, что к ним следует относиться с уважением. Эта тема быстро иссякла,
поскольку каждая женщина хочет, чтобы к ней
относились с уважением, и хотя Том знал Элоизу очень хорошо, он не мог выразить
словами, чем она отличается в этом
отношении от всех других.
Раздался телефонный звонок. Том сказал:
- Простите, я лучше поговорю из своей комнаты, - и взбежал по лестнице
наверх. В конце концов, Мёрчисон мог
подумать, что у него какие-то секреты с женой.
- Алло? - сказал Том, - Эдуардо? Как у вас дела? Я очень рад, что
дозвонился до вас... Да, дошли слухи. Один из
наших общих друзей позвонил сегодня из Парижа и сказал, что вы в Милане... Так
вы можете заехать ко мне? Вы обещали.
Граф был бонвиваном и всегда радовался, если что-то могло отвлечь его от
его дел, связанных с экспортом и
импортом. Чуть поколебавшись по поводу изменения своих планов, он быстро и с
энтузиазмом принял приглашение Тома.
- Но только не сегодня. Завтра. Это вас устроит?
Тома это не очень устраивало, поскольку он не знал, какие осложнения
могут возникнуть с Мёрчисоном.
- Да, конечно, - сказал он. - И пятница тоже устроила бы...
- Нет-нет, я не заставлю вас ждать так долго, - сказал граф, не понявший
намека. - Завтра, в четверг.
- Ну вот и прекрасно. Я подъеду в Орли. Когда прибывает самолет?
- Сейчас, я проверю... - На это ушло довольно много времени. Наконец,
граф вернулся к телефону. - Прибытие в
17.15. Рейс 306, "Алиталия".
Том записал эти данные.
- Так я вас встречу. Очень рад, что вы все-таки выбрались ко мне,
Эдуардо!
Том вернулся в гостиную к Томасу Мёрчисону. Они уже обращались друг к
другу по имени, правда, Мёрчисон
сказал, что жена зовет его не Том, а Томми. Он был инженером-гидравликом и
занимал пост одного из директоров
компании по прокладке трубопроводов, штаб-квартира которой находилась в НьюЙорке.
Они прогулялись по саду, переходившему позади дома в настоящий лес. В
целом Мёрчисон нравился Тому. Он
думал, что сможет переубедить его, заставит отказаться от задуманного. Но как
это сделать?
За обедом Мёрчисон говорил о нововведениях, которые собирался внедрить у
себя в фирме, в том числе о
транспортировке любых товаров в маленьких контейнерах прямо по трубам. Том в это
время размышлял, не стоит ли
посоветовать Джеффу и Эду раздобыть бланки какой-нибудь мексиканской
транспортной фирмы и записать на них якобы
перевозившиеся картины Дерватта.
Сколько времени это займет? Эд, как журналист, мог бы, вероятно,
провернуть это. А если они вместе со
смотрителем галереи Леонардом как следует потопчутся на бланках, то те будут
выглядеть достаточно старыми... Обед был
на славу, и Мёрчисон на вполне сносном французском языке выразил мадам Аннет
благодарность за ее mousse и даже за
сыр бри.
- Мы выпьем кофе в гостиной, - сказал ей Том. - Вы не могли бы подать и
коньяк?
Мадам Аннет растопила камин. Том и Мёрчисон расположились на большом
желтом диване.
- Странно, - начал осаду Том, - но "Человек в кресле" мне нравится ничуть
не меньше, чем "Красные стулья". Пусть
это даже подделка. Вы не находите, что это любопытно? - Том по-прежнему говорил
со среднезападным акцентом. - Он
даже занимает у меня в гостиной почетное место, как видите.
- Да, но вы же не знали, что это подделка! - хмыкнул Мёрчисон. -
Интересно было бы выяснить, чья это работа,
очень интересно.
Том, вытянув ноги, попыхивал сигарой. Он решил выложить свой последний и
самый сильный козырь:
- А не правда ли, было бы очень забавно, если бы все картины, которыми
владеет Бакмастерская галерея, оказались
подделками? Это значит, что существует какой-то художник ничуть не хуже
Дерватта. Как вам кажется?
- Но что же тогда делает Дерватт? - улыбнулся Мёрчисон. - Сидит и
наблюдает за этим? Нет, это смешно... А
Дерватта, кстати, я таким и представлял себе. Несколько замкнут и старомоден.
- А вам никогда не хотелось попробовать собирать подделки? Я знаю одного
итальянца, который этим занимается.
Сначала это была просто забава, хобби, а теперь он продает их другим
коллекционерам по очень приличной цене.
- Да, я слышал о таких вещах. Но, покупая подделку, я должен знать, что
это подделка.
Том чувствовал, что вступает на очень узкий и скользкий путь. Он сделал
еще одну попытку.
- Мне иногда приходят в голову всякие несуразные вещи вроде этой. В конце
концов, если человек делает такие
хорошие подделки, - так, может быть, пускай себе делает? Я не буду снимать
"Человека в кресле" - подделка это или нет.
Мёрчисон, казалось, даже не слышал Тома и сидел, уставившись на картину,
о которой Том говорил.
- Знаете, - произнес он, - дело не только в сиреневом цвете, а в самой
душе живописи... Ваш прекрасный обед и
вино настроили меня на сентиментальный лад.
Они прикончили бутылку марго - лучшую из запасов Тома.
- Вы не думаете, что владельцы Бакмастерской галереи - жулики? - спросил
Мёрчисон. - Я-то практически уверен,
что так оно и есть. Если бы они не были жуликами, то не торговали бы подделками
наряду с подлинниками.
Том понял, что Мёрчисон считает подлинниками все выставленные в галерее
картины, кроме "Ванны".
- Да, - сказал он, - если ваши "Часы" и некоторые другие в самом деле
подделки. Но вы меня пока еще не убедили.
- Это потому, что вы так любите своего "Человека в кресле", - ухмыльнулся
Мёрчисон. - Но если ему четыре года, а
моей картине не меньше трех, то, значит, эта афера началась уже давно. Возможно,
в Лондоне есть и другие подделки, не
попавшие на выставку. А если быть откровенным до конца, то я подозреваю и самого
Дерватта. Я думаю, что он в сговоре с
Бакмастерской галереей, - ради того, чтобы побольше заработать. И что еще
странно - вот уже несколько лет не появлялось
новых рисунков Дерватта. Очень странно.
- Правда? А почему это странно? - спросил Том с притворным удивлением. На
самом деле он знал, что это так и
есть, и понимал, что имеет в виду Мёрчисон.
- Рисунок раскрывает личность художника, - объяснил Мёрчисон. - Я
додумался до этого сам, а потом уже прочел
об этом где-то и убедился, что прав. - Он рассмеялся. - Люди думают, что раз я
выпускаю трубы, то мне недоступны тонкие
материи. Но рисунок для художника - это все равно что подпись, причем очень
сложная. Пожалуй, подпись или картину
подделать даже легче, чем рисунок.
- Никогда не думал об этом, - сказал Том и затушил остаток сигары в
пепельнице. - Так вы говорите, что
встречаетесь с экспертом из Галереи Тейт в субботу?
- Да. Там есть парочка старых картин Дерватта - как вы, вероятно, знаете.
И если Ример подтвердит мои
подозрения, я нагряну в Бакмастерскую галерею без предупреждения и выведу их на
чистую воду.
Мозг Тома начал лихорадочно искать выход. Суббота - это послезавтра.
Возможно, Ример захочет сравнить "Часы"
и "Человека в кресле" с картинами из своей галереи и с теми, что выставлены в
Бакмастерской. Выдержат ли работы
Бернарда Тафтса этот экзамен? А если нет? Том подлил Мёрчисону коньяка и плеснул
себе, хотя вовсе не хотел пить его. Он
сложил руки на груди.
- А знаете, я, пожалуй, не стану предъявлять кому-либо претензий, даже
если это подделка.
- Ха! Это дело ваше. Я же придерживаюсь общепринятой морали. Возможно, я
старомоден. Но уж какой есть. А
что если Дерватт действительно в сговоре с ними?
- О нем говорят чуть ли не как о святом.
- Да, такая легенда ходит. Может быть, в нем и было что-то от святого,
когда он был молод и беден. Но он долго
жил вдали от мира. А тем временем его друзья в Лондоне сделали ему имя - это
несомненно. А когда бедный человек
неожиданно становится богатым, с ним многое может произойти.
В этот вечер Том так и не продвинулся вперед ни на шаг. Мёрчисон устал и
хотел лечь пораньше.
- Утром я позвоню насчет самолета, - сказал Мёрчисон. - Надо было сделать
это еще в Лондоне. Это мое упущение.
- Ну вот, - протянул Том, - надеюсь, вы не уедете рано утром?
- Утром закажем билет, а полечу я ближе к вечеру. Идет?
Том проводил гостя в его комнату, чтобы убедиться, что у него есть все,
что может понадобиться.
Он подумал, не позвонить ли Джеффу с Эдом. Но что нового мог он им
сообщить, кроме того, что ему так и не
удалось переубедить Мёрчисона? И к тому же ему не хотелось, чтобы номер Джеффа
слишком часто фигурировал в его
телефонных счетах.
С самого утра Том решительно настроился на победу. Выпив в постели чашку
великолепного кофе мадам Аннет и
окончательно проснувшись, он спустился в гостиную, чтобы проверить, не встал ли
Мёрчисон. На часах было без четверти
девять.
- Мсье завтракает у себя в спальне, - сообщила мадам Аннет.
Пока мадам убирала его комнату, Том побрился в ванной. В ответ на ее
вопрос об обеденном меню он сказал, что
Мёрчисон собирается уехать во второй половине дня.
- Сегодня четверг. Как вы думаете, удастся вам поймать пару палтусов у
рыботорговца и приготовить их к обеду? -
В Вильперсе не было своей рыбной лавки, так как деревня была слишком маленькой
для этого, и рыбу привозили в фургоне
дважды в неделю.
Мадам Аннет эта идея вдохновила.
- А у торговца фруктами замечательный виноград, - сообщила она. - Вы
просто не поверите...
- Хорошо, купите тоже, - отозвался Том. Он почти не слушал ее.
В одиннадцать они с Мёрчисоном пошли прогуляться в лес позади владений
Тома. Мысли и чувства Тома были в
смятении. В приливе откровенности или дружеского расположения, или каких-то иных
эмоций - он и сам не знал, как их
охарактеризовать, - он показал Мёрчисону собственные живописные опыты - в
основном, пейзажи и портреты. Том всегда
старался максимально упростить манеру, мысленно ориентируясь на Матисса, но, на
его взгляд, это ему плохо удавалось.
Правда, один из портретов Элоизы - десятый или двенадцатый из целой серии -
получился у него неплохо, и Мёрчисон его
похвалил. "Господи боже мой, - думал Том, - я готов раскрыть перед ним душу,
прочитать ему стихи, которые я писал
Элоизе, сплясать в голом виде танец с саблями, - лишь бы он взглянул на вещи
моими глазами!" Но это было
неосуществимо. Самолет Мёрчисона вылетал в 16.00. Скоро пора было обедать, так
как дорога до Орли в хорошую погоду
занимала около часа. Пока Мёрчисон переобувался для лесной прогулки, Том
завернул "Человека в кресле" в три слоя
гофрированной бумаги, обвязал, сверху обернул коричневой упаковочной бумагой и
еще раз обвязал бечевкой. Мёрчисон
обещал Тому, что в полете будет держать его картину при себе. Он сказал, что
заказал номер в "Мандевиле" на сегодняшний
вечер.
- Значит, не забудьте: я не буду выдвигать никаких исков по поводу
"Человека в кресле", - сказал Том.
- Но это не значит, что вы не согласны со мной? - улыбнулся Мёрчисон. -
Вы ведь не собираетесь оспаривать мое
утверждение, что это подделка?
- Нет, - ответил Том. - Touche"Здесь: сдаюсь (фр.).". Я готов склониться
перед мнением экспертов.
Лес был неподходящим местом для последнего и решительного натиска.
Прогулка не доставляла Тому никакой
радости. Он чувствовал, как над ним нависает большая черная туча.
В связи с отъездом Мёрчисона Том попросил мадам Аннет подать обед
пораньше, и без четверти час они уже сели
за стол.
Том упорно держался своего курса, решив использовать все шансы до
последнего. Он привел Мёрчисону в пример
Ван Мегерена, о котором Мёрчисон знал. Подделки Вермера, принадлежащие кисти Ван
Мегерена, постепенно приобрели
самостоятельную ценность. Первоначально это было, возможно, просто озорством со
стороны Ван Мегерена, стремлением
доказать свое мастерство, но эксперименты Ван Мегерена с Вермером, без сомнения,
доставляли людям эстетическое
удовольствие.
- Я не понимаю, почему вас совсем не волнует вопрос об истине, - говорил
Мёрчисон. - Манера художника - это
его истина, его честность в искусстве. Как нельзя подделывать подпись человека,
чтобы снять деньги с его банковского
счета, так нельзя копировать и манеру художника, чтобы заработать на его
репутации, созданной его талантом.
Они подбирали с тарелок последние крошки рыбы с картошкой. Палтус был
великолепен, как и белое вино. Такой
обед в обычных обстоятельствах не мог не оставить у людей чувства глубокого
удовлетворения, даже счастья, а с
добавлением чашечки кофе должен был потянуть любовников в постель, чтобы
заняться любовью и сладко уснуть. Но
сегодня вся прелесть обеда для Тома пропала.
- Я просто высказываю собственное мнение, - ответил Том, - как делаю
всегда, и не пытаюсь переубедить вас. Да я
и не смог бы, я уверен. Но вы можете передать от меня мистеру... Константу,
кажется? - что меня моя подделка вполне
устраивает, и я с удовольствием буду держать ее у себя.
- Хорошо, я передам ему это. Но что дальше? Если кто-то будет по-прежнему
продолжать...
Подали лимонное суфле. Том не сдавался. Он был убежден, что прав. Почему
он не мог найти слов, которые
убедили бы и Мёрчисона? Очевидно, дело в том, что у Мёрчисона была не
артистическая натура - иначе он не говорил бы
так. Он был не в состоянии оценить Бернарда по достоинству. Какой смысл
распинаться насчет подписей и истины, и даже,
может быть, привлекать к этому полицию? Какое это имело значение по сравнению с
тем, что ежедневно делал Бернард у
себя в студии? Это, вне всякого сомнения, была работа настоящего мастера. Как
это говорил Ван Мегерен?.. (Или Том сам
записал это когда-то у себя в записной книжке?) "У художника все получается
естественно, без усилий; его рукой водит
некая сила. Тот, кто подделывает художника, прилагает сознательные усилия, и
если он достигает успеха, это тоже
художественное достижение". Нет, все-таки он тут перефразировал чужую мысль. Но
черт бы побрал этого самодовольного
Мёрчисона, святее всех святых! У Бернарда был, по крайней мере, талант - гораздо
больший, чем у Мёрчисона с его
гидравликой, трубопроводами и транспортировкой упакованных товаров, - и даже эта
идея, кстати, принадлежала не ему, а
некоему молодому инженеру из Канады, как сказал сам Мёрчисон.
Настала очередь кофе. Коньяк был подан, но никто из них к нему не
притронулся. Лицо Мёрчисона, мясистое и
довольно румяное, представлялось Тому каменным. Но глаза его прямо против Тома
были яркими, в них светился ум.
Половина второго. Через полчаса пора ехать в Орли. Может быть, ему тоже
надо поспешить в Лондон, как только
уедет граф? Но что он сможет сделать в Лондоне? Чтоб этому графу пусто было, в
сердцах подумал Том. Судьба фирмы
"Дерватт лимитед" была неизмеримо важнее того хлама, который граф таскал с
собой. Том вдруг вспомнил, что Ривз не
сказал ему, куда он подсунет графу свою контрабанду - в чемодан, в портфель?
Должно быть, Ривз позвонит сегодня
вечером. На душе у Тома скребли кошки; он больше просто не мог усидеть на стуле,
на котором прямо-таки корчился уже
минут десять.
- Я хочу дать вам с собой бутылку вина из моего погреба, - сказал он
Мёрчисону. - Может быть, пройдем туда, и вы
выберете?
Мёрчисон расплылся в улыбке.
- Великолепная идея! Спасибо, Том.
В погреб можно было попасть из сада, спустившись по ступенькам к зеленой
двери, или из туалета на первом этаже
рядом с маленькой передней, в которой гости вешали свою одежду. Том с Элоизой
устроили этот дополнительный вход,
чтобы не выбегать на улицу в плохую погоду.
- Я отвезу бутылку домой, - сказал Мёрчисон. - Было бы жалко разделаться
с ней в Лондоне в одиночку.
Том включил свет. В большом и сером погребе было как в холодильнике. А
может быть, так казалось после
натопленного помещения. Здесь стояло пять-шесть винных бочек, - некоторые из них
пустые; вдоль стен тянулись ряды
бутылок на стеллажах. В одном из углов были два больших бака - для топлива и для
горячей воды.
- Вот разные марки кларета, - указал Том на один из стеллажей, наполовину
заполненный покрытыми пылью
темными бутылками.
Мёрчисон с восхищением присвистнул.
Если уж решать вопрос окончательно, то здесь, подумал Том. Но он смутно
представлял себе, как это сделать, - он
ничего не планировал. "Пошевеливайся", - говорил он себе, но сам только медленно
шел вдоль стеллажей, рассматривая
бутылки, прикасаясь к обтянутым красной фольгой горлышкам. Он вытащил одну.
- Вот марго. Вам понравилось.
- Превосходно, - сказал Мёрчисон. - Большое спасибо, Том. Я расскажу
своим о погребе, в котором было это вино. -
Он благоговейно взял бутылку.
- Так вы не передумаете - насчет разговора с экспертом в Лондоне? -
спросил Том. - Может быть, оставить все как
есть - хотя бы из спортивного интереса?
- Не могу, Том. - Мёрчисон негромко рассмеялся. - Хорош спортивный
интерес! Хоть убейте, не возьму в толк,
чего ради вы выгораживаете их. Разве что...
Том видел, что Мёрчисона поразила неожиданная мысль, и он знал, какая. Он
понял, что Том тоже замешан в этом
деле и получает от него определенную выгоду.
- Да, у меня есть в этом свой интерес, - быстро сказал Том. - Послушайте,
я знаю того молодого человека, который
разговаривал с вами позавчера в отеле. Я хорошо знаю его. Это он подделывает
Дерватта.
- Что?! Этот... этот...
- Да, этот нервный парень. Бернард. Он был другом Дерватта. Понимаете,
они начали все это с самыми лучшими
намерениями...
- Вы хотите сказать, что Дерватт знает об этом?
- Дерватт мертв. В галерее его роль играл другой человек. - Том выпалил
это, чувствуя, что терять ему уже нечего, а
шанс спасти положение, может быть, еще есть. Мёрчисон же должен был спасать свою
жизнь, хотя сказать ему это
напрямую Том не мог - пока еще не мог.
- Так Дерватт мертв... И сколько времени уже?
- Пять или шесть лет. Он действительно умер тогда в Греции.
- И, значит, все картины...
- Написаны Бернардом Тафтсом. Вы сами видели, что это за человек. Он
покончит с собой, если все узнают, что он
подделывал картины своего умершего друга. Ведь именно он посоветовал вам не
покупать больше Дерватта. Разве этого не
достаточно? Понимаете, галерея попросила его написать пару картин в стиле
Дерватта...
На самом деле это предложение исходило от него, но это не имело значения.
К тому же Том понял, что зря
старается, - и не только потому, что Мёрчисон был непреклонен, но и из-за
собственной раздвоенности, которую он уже
давно сознавал. Он всегда видел обе стороны медали, чувствовал и добро, и зло и
был искренен и в том, и в другом. Он и
сейчас стремился спасти Бернарда, спасти "Дерватт лимитед" и даже самого
Дерватта. Но Мёрчисон никогда не поймет его.
- Бернард больше не будет участвовать в этом, я точно знаю, - сказал Том.
- Неужели только ради того, чтобы
доказать свою правоту, вы позволите человеку покончить с собой от стыда?
- Ему надо было стыдиться, когда он брался за это. - Мёрчисон переводил
взгляд с рук Тома на лицо и опять на
руки. - Это вы выступали под видом Дерватта? Ну да. Я запомнил руки. - Мёрчисон
горько улыбнулся. - А еще говорят, что
я не наблюдателен!
- Вы очень наблюдательны, - бросил Том. Внезапно он разозлился.
- Господи, у меня еще вчера мелькнула мысль. Ваши руки. Интересно было бы
посмотреть на вас с приклеенной
бородой.
- Почему бы вам не оставить людей в покое? - настаивал Том. - Разве они
приносят такой уж большой вред?
Картины Бернарда хороши, вы не можете этого отрицать.
- Да будь я проклят, если оставлю это так! Ни за что! Даже если вы
осыплете меня с ног до головы своими
погаными деньгами, чтобы я не раскрывал рта! - Лицо Мёрчисона покраснело,
подбородок дрожал. Он бросил бутылку об
пол, но она не разбилась.
Тома охватил гнев. То, что Мёрчисон отказался от его вина, оскорбило его.
Не глубоко, конечно, но это наложилось
на все остальное. В тот же миг он схватил бутылку и с размаха ударил ею
Мёрчисона по виску. На этот раз бутылка
разбилась, вино разлилось, а донышко упало на пол. Мёрчисон повалился на
стеллажи, и те закачались, но больше ничего не
упало, кроме самого Мёрчисона, который стал оседать на пол, цепляясь за бутылки,
но не опрокинув их. Том схватил
первое, что попалось ему под руку, - это оказалось пустым ведерком для угля - и
опять ударил Мёрчисона по голове. Затем
еще раз. Днище ведерка было тяжелым. Мёрчисон лежал на боку, истекая кровью, его
тело скорчилось на каменном полу.
Он не шевелился.
Что делать с кровью? Том кружил по погребу, в поисках какого-нибудь
старого коврика или хотя бы газеты. Под
баком с топливом он увидел большой ковер, грязный и задубевший от времени.
Схватив его, Том начал вытирать кровь, но
тут же бросил, поняв, что это бесполезно, и огляделся. "Надо спрятать его за
бочку", - подумал он. Он взялся было за ноги,
но сразу опустил их и пощупал пульс на шее. Он ничего не почувствовал. Набрав
побольше воздуха, Том обхватил
Мёрчисона под мышками. Рывками он дотащил тяжелое тело до бочки. В углу за
бочкой было довольно темно, но ноги
высовывались наружу. Он согнул ноги Мёрчисона в коленях, чтобы ступней не было
видно. Однако бочка стояла на
подставке высотой дюймов шестнадцать, и если встать посреди погреба и посмотреть
в этот угол, то можно было заметить
тело, а, нагнувшись, разглядеть его целиком. Надо же, подумал Том, чтобы в такой
момент не найти ни старой простыни, ни
куска брезента - ничего, чем прикрыть тело! А все мадам Аннет с ее страстью к
чистоте!
Том ногой пододвинул заляпанный кровью ковер и накрыл им Мёрчисона. Ногой
же разогнал по углам осколки
бутылки. Вино смешалось на полу с кровью. Затем он быстро схватил горлышко
бутылки и ударил по электрической
лампочке, свисавшей на шнуре с потолка. Осколки со звоном посыпались на пол.
Стараясь восстановить дыхание, он ощупью добрался в темноте до лестницы
и, взобравшись по ней, закрыл дверь.
В туалете был умывальник, и он наспех вымыл в нем руки. Стекавшая вода чуть
порозовела, и Том подумал было, что это
кровь Мёрчисона, но затем заметил, что это его собственная, - он слегка порезал
большой палец. Порез был неглубоким -
могло быть и хуже, - так что ему еще повезло. Он оторвал от висевшего на стене
рулона кусок туалетной бумаги и обернул
палец.
Удачно было и то, что мадам Аннет возилась на кухне. Если она выйдет и
спросит, где мсье Мёрчисон, Том
ответит, что уже в машине. Пора было ехать в аэропорт.
Том взбежал на второй этаж. Единственное, что Мёрчисон не успел
упаковать, - это пальто и туалетные
принадлежности в ванной. Том сунул туалетные принадлежности в боковой карман
мёрчисоновского чемодана и запер его.
Затем, взяв чемодан и пальто, спустился и вышел через парадную дверь. Закинув
вещи в "альфа-ромео", он бегом вернулся
в комнату Мёрчисона за "Часами". Мёрчисон был так уверен в себе, что даже не
удосужился развернуть картину, чтобы
сравнить ее с "Человеком в кресле". Гордыня до добра не доведет, подумал Том.
Упакованного "Человека в кресле" он отнес
в свою комнату и запихал в дальний угол шкафа. Спустившись с "Часами" в руках,
он схватил с вешалки возле туалета свой
плащ, сел в машину и поехал в Орли.
Паспорт Мёрчисона и билет на самолет, скорее всего, в кармане его
пиджака. Надо будет проверить это. Лучше
всего сжечь их, когда мадам Аннет отправится утром в свой неторопливый поход по
магазинам. Том вспомнил также, что
не предупредил мадам Аннет о приезде графа. Придется позвонить ей откуда-нибудь,
но не из Орли: ему не хотелось
крутиться там слишком долго. По времени все совпадало - как раз сейчас он и вез
бы Мёрчисона к его рейсу.
Том подрулил ко входу для отъезжающих. Здесь разрешалось ненадолго
остановиться, чтобы высадить или
подобрать людей с багажом. Том поставил чемодан Мёрчисона на тротуар, прислонил
к нему картину и сверху положил
пальто. Затем сразу отъехал. Он заметил, что рядом на тротуаре были чемоданы
других пассажиров и прочий багаж. Том
направился в сторону Фонтенбло и притормозил возле придорожного кафе, одного из
тех небольших заведений, каких было
много по дороге из Орли к Южной автомагистрали.
Том взял пива и попросил жетон для телефона. Оказалось, что жетона не
требуется. Том поставил аппарат на
стойку бара недалеко от кассы и набрал свой домашний номер.
- Алло, это я, - сказал он. - Мистер Мёрчисон торопился на самолет, так
что попросил меня поблагодарить вас от
его имени.
- Ну конечно, я понимаю.
- И я забыл вам сказать, что сегодня приезжает еще один гость - граф
Бертолоцци, итальянец. Я встречу его в Орли,
и часам к шести мы будем дома. Вы не могли бы купить телячьей печенки?
- Вы знаете, у мясника как раз есть прекрасные gigot"Баранья нога, жаркое
из баранины (фр.)."!
Однако в данный момент Тому как-то не хотелось ничего с костями.
- Если вам не трудно, все же лучше телячью печенку, - сказал он.
- А вино? Марго? Мерсо?
- С вином я разберусь сам.
Том заплатил за разговор, сказав, что звонил в Сане, расположенный чуть
дальше Вильперса, и вышел к машине.
Затем не спеша, направился обратно в Орли, где проехал мимо зала для отъезжающих
и успел заметить, что вещи
Мёрчисона пока на прежнем месте. Первым исчезнет пальто, подумал он. Приглянется
какому-нибудь предприимчивому
молодому человеку. А если паспорт Мёрчисона находится в кармане пальто, он будет
для воришки очень кстати. Том слегка
улыбнулся, заруливая на автостоянку, где можно было оставить машину на час.
Он миновал распахнувшиеся перед ним стеклянные двери, купил в киоске
"Нойс цюришер цайтунг" и взглянул на
табло прибытия. Самолет Эдуардо прилетал по расписанию, и у Тома оставалось еще
несколько минут. Он заглянул в
переполненный бар - бар был переполнен всегда - и в конце концов ему удалось
пробиться к стойке и взять чашечку кофе.
Затем он взял входной билет и прошел к тому месту, где встречали прибывающих.
Граф был в серой фетровой шляпе. У него были тонкие, длинные черные усики
и заметное брюшко, которое
выпирало даже из-под расстегнутого плаща. При виде Тома на лице графа расцвела
искренняя, спонтанная итальянская
улыбка. Он помахал в знак приветствия, одновременно предъявляя пограничнику свой
паспорт.
Вскоре они уже обнимались и обменивались рукопожатиями. Том помог графу с
его многочисленными сумками и
чемоданами. Среди прочего, у него был атташе-кейс. Что и куда граф перевозил?
Таможенник даже не стал открывать его
чемодан и махнул рукой, разрешая пройти.
- Подождите минутку, я сбегаю за машиной, она тут, рядом, - сказал Том,
когда они вышли на улицу. Минут через
пять он вернулся на "альфа-ромео".
Проезжая мимо зала для отъезжающих, Том заметил, что чемодан Мёрчисона и
картина все еще на месте, а пальто
исчезло. Как он и предполагал. По дороге они бегло обсудили последние новости
итальянской и французской политики;
граф спросил об Элоизе. Том был почти не знаком с графом. До этого они виделись
только один раз в Милане и беседовали
тогда о живописи. Граф страстно любил живопись.
- В данный момент в Лондоне проходит espo-sizione"Выставка (итал.)."
Дерватта, - сообщил он. - Я увижу ее на
следующей неделе. Ожидаю этого с нетерпением, И вы знаете, сам Дерватт объявился
в Лондоне - что вы на это скажете? Я
был просто astound"Искаженное английское astounded - поражен, ошеломлен."]
Впервые за много лет газеты опубликовали
его фотографии.
Тома английские газеты не интересовали, и он не стал покупать их в
аэропорту.
- Да, большой сюрприз, - отозвался он. - Говорят, он не очень изменился.
- Том не собирался сообщать графу, что
только что был в Лондоне и видел выставку.
- Мне не терпится посмотреть картину, которая есть у вас дома, - как она
называется? Та, что с маленькими
девочками?
- "Красные стулья", - ответил Том, удивившись, что граф помнит это. Он
улыбнулся и крепче ухватился за баранку.
Несмотря на труп в погребе и на весь этот жуткий день и нервотрепку, Том ощущал
душевный подъем в связи с тем, что
возвращается домой, - как говорится, на место преступления. Он не воспринимал
это, как преступление. Или, может быть,
реакция наступит завтра, а то и сегодня ночью? Это было бы совсем ни к чему.
- "Эспрессо" в итальянских кафе стал гораздо хуже, - объявил граф
глубокомысленным баритоном. - Я убежден в
этом. Вероятно, орудует какая-то мафия... - Он скорбно уставился в окно и спустя
некоторое время продолжил: - А
нынешние парикмахерские в Италии? Это ни на что не похоже! Поневоле задаешься
вопросом, в какой стране ты живешь.
В моей любимой парикмахерской рядом с Виа Венето какие-то молодые люди
спрашивают меня, какой шампунь я
предпочитаю. "Просто вымойте то, что еще осталось от моих волос", - говорю я.
"Да, но у нас шампунь трех видов, синьор.
Вам для сухих или для жирных волос? У вас есть перхоть?" - "Нет! - отвечаю я. -
У меня нормальные волосы! Неужели в
наши дни больше не существует обыкновенного шампуня?"
Подобно Мёрчисону, граф одобрил симметричную основательность Бель-Омбр.
Хотя летних роз в саду уже
практически не осталось, прямоугольная лужайка, окруженная густыми могучими
соснами, выглядела красиво. Это был
дом, в котором приятно жить. Мадам Аннет опять встретила их на пороге, была так
же радушна и услужлива, как и вчера с
Мёрчисоном. Том, в свою очередь, опять проводил гостя в его комнату,
приготовленную мадам Аннет. Пить чай было
поздно; Том сказал графу, что ужин будет в восемь и что он может спуститься в
гостиную, когда пожелает, - Том будет
ждать его.
После этого Том прошел к себе в комнату, развернул "Человека в кресле",
отнес его в гостиную и повесил на
прежнем месте. Мадам Аннет, возможно, заметила, что картина отсутствовала
несколько часов, но если она спросит об
этом, Том скажет, что Мёрчисон брал картину в его, Тома, комнату, чтобы
рассмотреть при другом освещении. Том
раздвинул портьеры, закрывавшие стеклянную дверь, и поглядел на свой сад. Темнозеленые
тени постепенно чернели, по
мере того как опускалась ночь. Он вдруг осознал, что стоит прямо над трупом
Мёрчисона, и отодвинулся в сторону.
Необходимо сегодня же, пусть даже поздно ночью, постараться уничтожить следы
крови и пролитого вина. Мадам Аннет
могла в любой момент спуститься в погреб - она тщательно следила за тем, чтобы у
нее под рукой всегда был запас топлива.
Но главное - как избавиться от трупа? В сарае была двухколесная тележка. Сможет
ли он погрузить Мёрчисона на тележку
и, накрыв брезентом из того же сарая, отвезти в лес за участком и закопать там?
Конечно, прятать его так близко от дома -
это, может быть, слишком простое решение, - а может быть, и лучшее.
Сверху спустился граф - бодрый и непоседливый, несмотря на свою полноту.
Он был довольно высок.
- Ага! - как и Мёрчисон, он сразу обратил внимание на "Красные стулья".
Но, в отличие от Мёрчисона, граф тут же
обернулся в противоположную сторону, чтобы взглянуть на "Человека в кресле",
который, похоже, произвел на него даже
большее впечатление. - Превосходно! Замечательно! - Он внимательно рассматривал
обе картины. - Вы меня не
разочаровали. Это подлинное сокровище, как и весь ваш дом. Я имею в виду гравюры
в моей комнате.
Мадам Аннет вкатила тележку с ведерком для льда и бокалами.
Граф, увидев пунтеме, сказал, что будет пить его.
- А эта лондонская галерея не просила ваши картины для esposizione? -
поинтересовался он.
Мёрчисон двадцать четыре часа назад задал тот же вопрос, но насчет одного
лишь "Человека в кресле" - его
интересовало отношение владельцев галереи к заведомым подделкам. Том стоял,
склонившись над тележкой, и у него
слегка закружилась голова, как перед обмороком. Он выпрямился.
- Просила. Но знаете, столько хлопот с транспортировкой и страховкой
картины... Я давал "Красные стулья" на
выставку два года назад.
- Я хотел бы приобрести Дерватта, - произнес граф задумчиво. - Если,
конечно, у меня хватит денег. Что-нибудь
небольшое, при таких ценах.
Себе Том приготовил неразбавленное виски со льдом.
Раздался телефонный звонок.
- Прошу прощения, - сказал Том и подошел к телефону.
Эдуардо между тем прохаживался по комнате, разглядывая все, что было
развешено на стенах.
Звонил Ривз Мино. Он спросил, приехал ли граф и один ли Том в данный
момент.
- Нет, - ответил Том.
- Это в...
- Я плохо слышу.
- Зубная паста, - сказал Ривз.
- О господи! - простонал Том с усталым раздражением. Ну прямо детские
игры, да и только. Или идиотское "кино
про шпионов".
- Ясно. Адрес тот же, что в прошлый раз? - У Тома было записано три или
четыре адреса, по которым он пересылал
гостинцы от Ривза.
- Да, последний годится. У вас там все в порядке?
- Вроде бы да, спасибо, - ответил Том учтивым тоном. Он подумал, не дать
ли трубку графу, чтобы он перекинулся
парой дружеских слов с Ривзом, но счел за лучшее не извещать графа о звонке. Том
чувствовал, себя явно не в форме. -
Спасибо за звонок.
- Если все пройдет нормально, можешь мне не звонить, - сказал Ривз и дал
отбой.
- Эдуардо, простите меня, я на минуточку вас покину, - сказал Том графу и
поднялся на второй этаж.
Он зашел в комнату графа. Один из его чемоданов стоял в раскрытом виде на
старинном деревянном сундуке, на
который гости и мадам Аннет обычно ставили разную ручную кладь, но Том сначала
заглянул в ванную. Граф еще не вынул
свои туалетные принадлежности. В чемодане Том нашел непрозрачный пластиковый
пакет, застегнутый на молнию.
Открыв его, Том обнаружил внутри табак. Там же был еще один пластиковый пакет, в
котором и оказались зубная щетка с
пастой и бритвенный прибор. Нижний конец тюбика с пастой был немного помят, но
запечатан. Очевидно, у человека Ривза
имелся какой-то специальный зажим. Том осторожно прощупал тюбик и почувствовал
внутри плотный комок. Сердито
покачав головой, он сунул тюбик в карман и положил пакет на место. В своей
комнате он спрятал пасту в глубине верхнего
ящика комода, где хранились запонки и накрахмаленные воротнички. После этого он
вернулся к графу.
За обедом они говорили об удивительном возвращении Дерватта в
цивилизованный мир и о данной им прессконференции,
о которой графу было известно из газет.
- Он ведь, кажется, живет в Мексике? - спросил Том.
- Да. И не хочет никому говорить, где именно. Прямо как Б.
Травен"Б.Травен - американский писатель, сбежавший
от современной цивилизации в Мексику.", - засмеялся граф.
Граф ел от души и был очень доволен обедом. Он в совершенстве владел
чисто европейским искусством болтать с
набитым ртом. У любого американца это получилось бы очень неловко и неэстетично.
Пообедав, граф заметил в гостиной
проигрыватель и изъявил желание послушать музыку, а именно, третий акт "Пелеаса
и Мелизанды""Опера К. Дебюсси." -
несколько суматошный дуэт сопрано и низкого мужского голоса. Слушая любимый дуэт
и даже подпевая при этом, граф
умудрялся одновременно и разговаривать.
Том старался целиком уйти в беседу и не обращать внимания на музыку, но
это у него никогда не получалось.
"Пелеас и Мелизанда" действовали ему на нервы. Что ему сейчас было нужно - так
это сказочная увертюра из "Сна в
летнюю ночь""Увертюра и музыка к одноименной пьесе У. Шекспира написана Ф.
Мендельсоном.". И даже теперь, под
звуки разыгравшихся бурных страстей, его внутренне ухо слышало нервную,
остроумную, изобретательно построенную
увертюру Мендельсона. Изобретательность была нужна ему сейчас, как ничто иное.
Они перешли на коньяк. Назавтра Том предложил съездить пообедать в Моресюр-Луэн.
Ближе к вечеру Эдуардо
собирался отправиться поездом в Париж, но лишь после того, как ознакомится со
всеми художественными сокровищами
Тома. Пришлось Тому срочно провести маленькую экскурсию по дому, включая даже
спальню Элоизы, где находилась
Мари Лорансен.
После этого они пожелали друг другу доброй ночи, и граф удалился на
покой, прихватив с собой пару книг по
искусству из библиотеки Тома.
Оказавшись у себя, Том вынул из комода тюбик с пастой и попытался вскрыть
нижнюю часть ногтем большого
пальца, но это у него не получилось, и он взял кусачки в комнате, где занимался
живописью. Вскрыв с их помощью конец
тюбика, он вытащил черный цилиндрик. Микропленка, разумеется. Надо было бы
вымыть кассету, но Том боялся, что
пленка от этого испортится, и просто вытер цилиндрик насухо салфеткой.
Микропленка издавала запах мятной жевательной
резинки. Том взял конверт и надписал адрес:
M.Jean-Marc
Cahannier 16
Rue de Tison
Paris IX,
после чего вложил цилиндрик в конверт между двумя листами писчей бумаги.
Том поклялся, что в дальнейшем
откажется участвовать в дурацких аферах Ривза - это было унизительно. Он мог
сделать это достаточно тактично. У Ривза
был пунктик насчет переправки краденого, и при этом им владела странная идея,
что чем больше посредников будет в этом
участвовать, тем безопаснее. "Он же теряет на этом кучу денег, - подумал Том, -
даже если платит каждому из посредников
не много". Или некоторые из них делали это в обмен на какие-то услуги с его
стороны?
Том надел пижаму и халат и, выглянув в коридор, с удовлетворением
отметил, что света под дверью Эдуардо нет.
Он тихо спустился по лестнице и прошел на кухню. Между кухней и комнатой мадам
Аннет находилась маленькая
передняя со служебным входом, так что мадам Аннет отделяли от кухни две двери, и
вряд ли она могла его услышать. Том
взял большую тряпку из прочного материала, используемую для уборки, и банку
моющего средства "Аякс", нашел в шкафу
электрическую лампочку и спустился в погреб. Его немного трясло. Только внизу он
вспомнил, что ему понадобится стул и
карманный фонарик, так что пришлось вернуться в кухню и взять в ящике стола
фонарик и одну из деревянных табуреток.
Держа зажженный фонарик под мышкой, он вывинтил разбитую лампочку и
вкрутил вместо нее новую. Свет залил
погреб. Том с ужасом увидел, что ноги Мёрчисона торчат из-за бочки, - очевидно,
они выпрямились в результате трупного
окоченения. Или, чего доброго, он еще жив? Том понял, что, пока не проверит это,
уснуть сегодня не сможет. Он
прикоснулся тыльной стороной кисти к руке Мёрчисона. Этого было достаточно. Рука
Мёрчисона была холодной и твердой.
Его ноги Том прикрыл ковром. В углу находился умывальник с холодной водой. Том
намочил принесенную тряпку и
принялся оттирать пятно на полу. Тряпка немного покраснела, но пятно, на взгляд
Тома, не изменилось. Правда, в данный
момент пол мог быть темным и из-за влаги. Ну ладно, он скажет, что разбил
бутылку с вином, если вдруг пятно
заинтересует мадам Аннет. Том собрал все осколки стекла, осторожно вытряс их с
тряпки в раковину умывальника и затем
собрал в карман пижамы. После этого он еще раз протер пол мокрой тряпкой и унес
ее на кухню, где прополоскал при более
ярком освещении, пока красноватый оттенок почти совсем не исчез. Он повесил
тряпку на трубу под раковиной.
Но этот чертов труп! Вздохнув, Том подумал, не запереть ли погреб до
завтрашнего вечера, пока граф не уедет, но
как он объяснит это мадам Аннет, если она захочет туда попасть? И потом, у нее
были свои ключи от обеих дверей погреба.
На всякий случай Том принес из погреба две бутылки марго и одну розового вина и
оставил их на кухонном столе. Иногда
прислуга в доме была очень некстати.
Когда Том, уставший гораздо больше, чем накануне, ложился спать, ему в
голову пришла мысль запихать
Мёрчисона в бочку и потом вывезти. Но без бондаря он не сможет снова закрепить
эти проклятые ободья. И к тому же труп
пришлось бы поместить в какую-нибудь жидкость, чтобы он не колотился о стенки.
Да и как он один поднимет Мёрчисона
и закинет его в бочку? Нет, это невозможно.
Том подумал о чемодане Мёрчисона и "Часах", оставшихся в Орли. Теперь уже
там наверняка нет ни того, ни
другого. Возможно, в чемодане была какая-нибудь записная книжка или старый
конверт с адресом. Завтра, наверное,
официально объявят о "пропаже" Мёрчисона. Или на следующий день, когда он не
явится на встречу с экспертом из
Галереи Тейт. Интересно, успел ли Мёрчисон сообщить кому-нибудь, что собирается
в гости к Тому Рипли? Том надеялся,
что не успел.
В пятницу было солнечно и прохладно, хотя, конечно, назвать это
заморозками было нельзя. Том и Эдуардо
позавтракали в гостиной, которую сквозь стеклянные двери заливало солнце. Граф
был в пижаме и халате, чего он,
разумеется, не позволил бы себе в присутствии хозяйки дома, но он надеялся, что
Тома это не шокирует.
В начале одиннадцатого граф спустился с чемоданами и уже одетый. Он был
готов ехать с Томом в Море.
- Нельзя ли попросить у вас в долг зубную пасту? - спросил он. - Я,
похоже, оказался таким растяпой, что забыл
свою в Милане.
Том был рад этому вопросу, так как давно ожидал его. Сходив на кухню, он
попросил пасту у мадам Аннет.
Поскольку все вещи графа были уже на первом этаже, Том предложил ему почистить
зубы в запасном туалете. Мадам
Аннет принесла ему туда пасту.
Прибыла почта, и Том, извинившись перед гостем, просмотрел ее. Открытка
от Элоизы, в которой фактически
ничего не сообщалось, и еще одно письмо от Кристофера Гринлифа. Том вскрыл его и
прочел:
"15 окт. 19..
Дорогой мистер Рипли!
Я только что неожиданно получил возможность прилететь в Париж чартерным
рейсом, так что буду там раньше,
чем предполагал. Надеюсь, что Вы сейчас у себя. Я лечу вместе с другом,
Джеральдом Хейманом, моим сверстником, но не
волнуйтесь, к Вам я его с собой не привезу - это может быть лишней обузой для
Вас, хотя, вообще-то, он симпатичный
парень. Я буду в Париже в субботу, 19 октября, и постараюсь сразу до Вас
дозвониться. Разумеется, я переночую в какомнибудь
отеле в Париже, так как самолет прибывает только в 7 часов вечера по
французскому времени.
А пока что шлю Вам наилучшие пожелания,
Искренне Ваш,
Крис Гринлиф".
Суббота - это завтра. Хорошо, что хоть сюда он завтра не явится. Только
Бернарда не хватает для полного
комплекта. Подумав, не попросить ли мадам Аннет не подходить к телефону
ближайшие пару дней, Том отказался от этого
намерения, - это было бы странно и огорчило бы мадам Аннет, поскольку она
привыкла перезваниваться по крайней мере
раз в день с кем-нибудь из своих местных подруг - обычно мадам Ивонной, также
служившей у кого-то в деревне.
- Плохие вести? - спросил граф.
- Нет, отнюдь, - ответил Том. От Мёрчисона необходимо избавиться, и
желательно сегодня же ночью. А встречу с
Крисом можно, конечно, отложить, - по крайне мере, до вторника. Том представил
себе, как завтра к нему является
французская полиция в поисках Мёрчисона и находит его труп, услужливо
приготовленный для них в самом очевидном
месте - в винном погребе.
Мадам Аннет чистила на кухне серебро - большую супницу и множество ложек
с фамильным вензелем Элоизы -
"П. Ф. П".
- Мы с графом съездим на небольшую прогулку, - сообщил ей Том, - и он
больше уже не вернется. Ничего не
нужно купить для хозяйства?
- Если бы вам удалось найти свежей петрушки, мсье Тоом...
- Хорошо, я запомню. Persil. Я вернусь часам к пяти, наверное. Сегодня
буду ужинать в одиночестве. Приготовьте
что-нибудь попроще.
- Ой, надо же помочь вам погрузить багаж, - встрепенулась мадам Аннет. -
Прямо не знаю, что у меня сегодня с
головой.
Том уверил ее, что этого не требуется. Тем не менее, она вышла
попрощаться с графом, который поклонился ей и
похвалил по-французски ее стряпню.
Они отправились в Немур, где осмотрели ярмарочную площадь с фонтаном, а
затем проехали на север вдоль Луэна
до Море, улицы которого с односторонним движением Том успел достаточно хорошо
изучить. Достопримечательностью
города являлись красивые башни из серого камня по обеим сторонам моста через
реку, служившие некогда городскими
воротами. Башни очаровали графа.
- Здесь гораздо меньше пыли, чем в Италии, - сказал он.
За обедом Том изо всех сил старался не показать, что он нервничает, и,
глядя в окно на плакучие ивы на берегу,
думал о том, что хорошо бы и ему достичь такого же спокойного внутреннего ритма,
с каким раскачивались на ветру их
ветви. Граф между тем очень длинно и обстоятельно рассказывал о том, как его
дочь вторично вышла замуж за молодого
человека из титулованной семьи, проживавшей в Болонье. Перед этим тот был женат
на девушке простого происхождения,
и его родные порвали из-за этого отношения с ним. Том слушал графа вполуха,
размышляя о том, как избавиться от
Мёрчисона. Бросить его в какую-нибудь реку? Сможет ли он перекинуть тяжелое
тело, да еще с камнями, через парапет так,
чтобы его при этом не заметили? А если стащить его в воду с берега, то где
гарантии, что тело погрузится достаточно
глубоко? Начался мелкий дождик. "Это хорошо - легче будет копать", - подумал
Том. Может быть, лес позади его дома -
все-таки самое лучшее место.
В Мелёне Эдуардо пришлось ждать поезда всего десять минут. Сердечно
распрощавшись с ним, Том доехал до
ближайшей табачной лавки и купил марок, чтобы наклеить их дополнительно на
конверт с пленкой Ривза, - будет смешно,
если какой-нибудь почтовый служащий задержит отправление из-за недоплаченных
пяти сантимов. Том купил мадам
Аннет петрушки: по-французски persil, по-немецки Petersilie, по-итальянски
prezzemolo. После этого он поехал домой.
Солнце садилось. Том подумал, не привлечет ли свет фонаря внимание мадам Аннет,
когда он будет копать в лесу. Окно ее
ванной выходило как раз в ту сторону. А если ей вздумается пойти к нему в
комнату, чтобы сообщить об огоньке в лесу, и
она найдет комнату пустой? В лес около их дома практически никто не заходил - ни
гуляющие, ни грибники. Во всяком
случае, Том намеревался отойти достаточно далеко от дома, так что вряд ли свет
будет виден.
Тому не терпелось приступить к делу. Он натянул джинсы, выкатил тачку из
сарая и подвез ее к каменным
ступеням, спускавшимся в сад с задней стороны дома. Затем, пока не совсем
стемнело, он поспешил через лужайку обратно
к сараю. Если мадам Аннет заметит его, он скажет, что решил набрать в лесу
материал для компоста.
Мадам Аннет была в ванной, судя по освещенному окну с матовым стеклом.
Она всегда принимала ванну в это
время, если не было срочных дел на кухне. Том взял в сарае большие вилы с
четырьмя зубьями и направился с ними в лес.
Он хотел найти подходящее место и начать копать яму, чтобы утром, когда ему
предстояло выполнить всю основную
работу, уже был какой-то задел. Том выбрал маленькую лужайку среди стройных
деревьев, где, он надеялся, было не
слишком много корней. Насколько можно было судить в сумерках, место было
неплохое, хоть и находилось всего ярдах в
восьмидесяти от его участка. Том с энтузиазмом принялся за работу, высвобождая
нервную энергию, в избытке
накопившуюся за день.
Он остановился, чтобы перевести дух, и, запрокинув лицо, громко
рассмеялся. Наверное, стоит напихать вместе с
Мёрчисоном всяких отходов - картофельной шелухи, яблочных огрызков - и, может
быть, обильно посыпать все это
специальным порошком, ускоряющим разложение. На кухне имелся целый мешок такого
порошка. Было уже семь часов;
совсем стемнело. Том вернулся домой, поставил вилы в сарай и, заметив, что свет
в ванной мадам Аннет все еще горит,
спустился в погреб. Теперь он уже не так страшился прикоснуться к Мёрчисону -
мертвому телу, как это обычно называют,
и засунул руку во внутренний карман его пиджака, надеясь найти там паспорт и
билеты на самолет. Но там был только
бумажник, из которого выпали на пол две визитные карточки. Поколебавшись, Том
положил бумажник вместе с
карточками обратно. В боковом кармане пиджака не было ничего, кроме брелка с
ключом, - Том не стал его трогать. В
карман на левом боку, на котором Мёрчисон лежал, залезть оказалось труднее -
застывшее тело было твердым, как статуя, и
весило примерно столько же. Карман оказался пустым. В брюках Том нашел смесь
английских и французских монет,
которые он оставил на месте, как и два кольца на пальцах Мёрчисона. Если уж труп
обнаружат рядом с его домом, то все
равно будет ясно, кто это такой, - мадам Аннет видела Мёрчисона. Поднявшись по
лесенке, Том выключил свет в погребе.
После этого Том принял ванну и едва успел вылезти из нее, как услышал
телефонный звонок. Он поспешил к
телефону, всей душой надеясь, что это Джефф с какой-нибудь обнадеживающей
вестью. Хотя какую обнадеживающую
весть мог бы он сообщить?
- Привет, Том! Это Жаклин. Как поживаешь?
Жаклин Бертлен, их приятельница, жила вместе с мужем Венсаном в одном из
городишек по соседству. Она
пригласила Тома на обед в четверг. Будут также их общие знакомые Клегги -
английская пара среднего возраста, жившая
возле Мелёна.
- Увы, дорогая, я вряд ли смогу. Ко мне как раз приезжает гость - молодой
человек из Америки.
- Вот и хорошо. Приводи его с собой.
Том не мог отказаться наотрез и пообещал позвонить Жаклин через пару
дней, когда будут известны планы
молодого американца.
Он уже выходил из своей комнаты, когда телефон зазвонил опять.
На этот раз это был Джефф, говоривший из отеля "Стрэнд Палас".
- Ну, как у тебя дела? - спросил Джефф.
- Да все в порядке, спасибо, - ответил Том небрежным тоном, улыбаясь, и
запустил пятерню в волосы, с таким
видом, будто находящийся в погребе труп человека, убитого им ради спасения фирмы
"Дерватт лимитед", - это сущий
пустяк. - А как у вас?
- Где Мёрчисон? Все еще у тебя?
- Нет, улетел вчера в Лондон. Но... я не думаю, что он будет
разговаривать с этим человеком... - ну, знаешь, из
Галереи Тейт. Я даже уверен.
- Ты уговорил его?
- Да, - сказал Том.
Джефф издал вздох облегчения, который было слышно через Ла-Манш.
- Том, ты гений.
- Скажи всем, чтобы не беспокоились, в первую очередь Бернарду.
- Да, конечно. Это уже наши проблемы. Бернарду надо сказать обязательно -
он совсем пал духом. Мы уговариваем
его уехать куда-нибудь до закрытия выставки - на Мальту, например, - куда
угодно. Он всегда психует во время выставок, а
на этот раз все даже хуже, чем обычно, потому что... - ну да ты знаешь.
- Что он сейчас делает?
- Да что делает? Хандрит. Мы даже позвонили Цинтии, которой он вроде бы
все еще не безразличен, - так мне
казалось. Мы, конечно, не стали рассказывать ей все... об этой заварушке, -
прибавил Джефф поспешно. - Мы просто
спросили ее, не могла бы она встретиться с Бернардом и уделить ему чуточку
внимания.
- И она отказалась.
- Ты угадал.
- А Бернард знает, что вы с ней говорили?
- Да, Эд сказал ему. Наверное, зря.
- Лучше всего оставить Бернарда в покое на несколько дней, - сказал Том с
некоторым раздражением.
- Мы даем ему успокоительное - не сильное. Как раз сегодня я подсунул
одну таблетку ему в чай.
- Так вы скажете ему, что Мёрчисон... тоже успокоился?
- Да-да, - рассмеялся Джефф. - А что он собирается делать в Лондоне?
- Он сказал, что ему надо закончить кое-какие дела, а потом он поедет в
Штаты. Слушай, Джефф, давай лучше
несколько дней не звонить друг другу, ладно? Тем более что я еще не знаю, буду
ли я дома.
Если полицию заинтересует, почему он так много разговаривал в последнее
время с владельцами Бакмастерской
галереи, он скажет, что собирается купить у них картину - "Ванну".
В этот вечер Том сходил в сарай еще раз и принес оттуда кусок брезента и
веревку. Пока мадам Аннет возилась на
кухне, он завернул труп в брезент и обвязал веревкой таким образом, чтобы за
него удобно было ухватиться. Сверток
получился громоздким и был похож на бревно, а весил, как показалось Тому, еще
больше. Он подтащил его к ступенькам. В
завернутом виде труп меньше действовал Тому на нервы, но теперь его несколько
пугал тот факт, что он был так близко от
дверей. Что он скажет мадам Аннет, если та увидит его? Или какому-нибудь
случайному посетителю вроде цыганки,
торгующей корзинами, Майкла, местного мастера на все руки, ходившего по домам в
поисках работы, или мальчика,
продающего католические брошюры? Как он объяснит им, что это за страховидный
предмет он возит на своей тачке?
Возможно, они не спросят его напрямик, что это такое, но уж точно удивятся и
бросят какую-нибудь типично французскую
реплику, построенную в отрицательной форме: - Не слишком-то легкий груз, да? И
конечно, запомнят эту встречу. Спал
Том плохо и, что любопытно, все время слышал собственный храп. Уснуть понастоящему
ему так и не удалось, так что он
встал в пять часов без труда.
Он убрал коврик перед входной дверью и прошел в погреб. Мёрчисон
поднимался вверх по ступенькам без особого
сопротивления, но все же это отнимало у Тома много сил, так что на полпути он
вынужден был передохнуть. Веревка
немного резала руки, но Том был в таком нетерпении, что не побежал в сарай за
рабочими рукавицами. Ухватившись за
веревку, он втащил сверток наверх. По мраморному полу тот скользил уже легче.
Лучше всего было бы выволочь тело через
стеклянные двери, но для этого пришлось бы сдвигать ковер в гостиной. Затем Том
стащил свой груз по четырем
ступенькам крыльца. Подогнав тачку, он постарался впихнуть на нее труп по
возможности целиком, чтобы легче было
управлять ею, приподняв за ручки. Но как только он попытался сделать это, тачка
опрокинулась и выбросила Мёрчисона на
землю с другой стороны. Прямо сцена из кинокомедии.
Однако, хочешь не хочешь, а грузить труп было надо. Одна мысль о том,
чтобы тащить его обратно в погреб,
привела Тома в ужас. Отдохнув с полминуты и собравшись с силами, он яростно
набросился на окаянный сверток, как будто
это был огнедышащий дракон или какое иное чудище, которое надо было убить,
прежде чем оно убьет тебя. Наконец он
взвалил тело на тачку.
Переднее колесо тачки увязло в песке. Том знал с самого начала, что везти
тачку через лужайку бесполезно, - земля
после вчерашнего дождя была мягкой. Он отпер ворота. От крыльца к воротам была
проложена дорожка из плитняка, так
что эта часть пути далась ему без особого труда, а за воротами начиналась плотно
укатанная песчаная дорога. Вправо к лесу
мимо владений Тома вел узкий проулок - скорее пешеходная дорожка, нежели дорога
для проезда. Лавируя между лужами
и небольшими ямками, Том в конце концов добрался до своего леса. Он был так рад
оказаться под его покровом, что
испытывал к нему чуть ли не родственное чувство.
Том отвез тачку подальше в лес, затем пошел искать начатую им яму и
вскоре нашел ее. От дороги к этом месту
был небольшой подъем, чего Том накануне не учел, так что ему пришлось вывалить
тело из тачки и тащить его к яме
волоком. Тачку Том спрятал в лесу на случай, если вдруг кто-нибудь пойдет по
дорожке. Между тем стало немного светлее.
Том сбегал домой за вилами и прихватил заодно ржавую лопату, доставшуюся ему от
прежних владельцев дома. Лопата
была к тому же с дыркой, но тем не менее могла пригодиться. Вернувшись в лес,
Том принялся за работу. Вскоре стали
попадаться корни, а еще через пятнадцать минут стало ясно, что вырыть могилу
целиком в это утро он не успеет. В
половине девятого мадам Аннет поднимется к нему в комнату с чашечкой утреннего
кофе.
На дорожке появился человек в выцветшем джинсовом костюме, кативший
самодельную тачку с хворостом. Том
спрятался за кустами. Человек направлялся к дороге, ведущей мимо усадьбы Тома, и
не повернул головы в его сторону.
Откуда он взялся, интересно? Наверное, запасался дровами в государственном лесу
и точно так же предпочитал не
сталкиваться с Томом, как и Том с ним. Могила уже достигла фута в четыре в
глубину; поперек нее тянулись корни,
удалить которые можно было только с помощью пилы. Том выбрался из ямы и стал
искать поблизости какое-нибудь
укрытие или углубление, чтобы временно спрятать труп. Он нашел такое место футах
в пятнадцати от своей ямы,
перетащил Мёрчисона туда за веревки и навалил сверху сучьев и листьев. Так его
не будет видно хотя бы с дороги, подумал
он.
После этого он выкатил легкую, как перышко, тачку на дорогу и отвез ее
обратно в сарай, чтобы мадам Аннет не
удивлялась ее отсутствию.
В дом он мог попасть только через парадный вход, так как выходившие в сад
стеклянные двери были заперты. Его
лоб взмок от пота.
Поднявшись к себе, он вытерся влажным горячим полотенцем, надел пижаму и
забрался в постель. Было без
двадцати восемь. Он сделал для "Дерватт лимитед" все, что было в его силах,
подумал он. Заслуживали ли они таких жертв?
Бернард, как ни странно, заслуживал. Если бы только удалось вытащить его из
этого кризиса.
Хотя, строго говоря, эти рассуждения не вполне соответствовали
действительности. Он не стал бы никого убивать
только ради того, чтобы спасти "Дерватт лимитед" или даже Бернарда. Он убил
Мёрчисона потому, что тот догадался, что
это Том выступал под видом Дерватта. Он убил, чтобы спасти самого себя. Но думал
ли он об этом, когда они спускались в
погреб? Может быть, он уже тогда намеревался убить его? На этот вопрос у Тома не
было ясного ответа. И имеет ли это
такое уж большое значение?
Бернард был единственным из всей "шайки", кого Том не мог до конца
понять. И тем не менее он нравился ему
больше всех. Мотивы, движущие Джеффом и Эдом, были элементарны - деньги. Том
сомневался, что это Цинтия порвала с
Бернардом. Его нисколько не удивило бы, если бы инициатива исходила от Бернарда,
который, несомненно, любил Цинтию
и расстался с ней потому, что стыдился своего участия в этой афере. Как-нибудь
при удобном случае надо будет выведать
это у него. Да, в Бернарде была какая-то тайна, а именно это, считал Том, делало
человека интересным и заставляло порой
других влюбляться в него. Хотя в лесу Тома поджидал незахороненный уродливый
брезентовый сверток, мысленно он
парил в облаках. Думая о Бернарде, его желаниях, страхах, грехах и возможных
любовных приключениях, он испытывал
странное и приятное ощущение. В Бернарде, как и в Дерватте, было что-то от
святого.
Пара мух с обычной бессмысленностью крутилась вокруг Тома, раздражая его.
Одна из них запуталась у него в
волосах. Теперь они жужжали над ночным столиком. Что-то они в этом году никак не
угомонятся, мало им лета, надоели
хуже горькой редьки. Французская провинция славилась большим количеством мушиных
разновидностей. Том где-то
читал, что они превзошли в этом даже количество сортов сыра. Одна из мух
запрыгнула другой на спину. Ни стыда ни
совести! Том быстро зажег спичку и поднес к сквернавцам. Крылья тут же растаяли,
как не бывало. "Бзз-бзз". Лапки
задрались в воздух в последнем отчаянном рывке. Ах, Liebestod"Смерть от любви
(нем.).", единство даже в смерти!
Если это могло случиться в Помпеях, то почему бы и не в Бель-Омбр,
подумал Том.
С утра в субботу Том позволил себе расслабиться. Отправил письмо Элоизе в
Афины через "Американ экспресс", а
в половине третьего прослушал регулярную юмористическую радиопередачу, как делал
довольно часто. Мадам Аннет
случалось в это время заставать его в конвульсиях на желтом диване, а Элоиза
часто просила перевести ей тот или иной
кусок, но комизм обычно строился на игре слов и каламбурах, передать которые пофранцузски
было невозможно. В четыре
часа Том отправился пешком пить чай к Антуану и Аньес Грэ, которые пригласили
его по телефону. Жили они в другом
конце Вильперса. Антуан работал архитектором в Париже и всю неделю оставался там
в своей мастерской, а в Вильперс
приезжал на выходные. Аньес, флегматичная блондинка двадцати восьми лет, сидела
дома и растила двух малышей. Кроме
Тома, было приглашено еще четверо гостей из Парижа.
- Чем ты занимаешься в последнее время, Том? - спросила Аньес, когда
после чая ее муж выставил на стол, в
качестве коронного номера, бутылку старого крепкого голландского джина, пить
который, как утверждали хозяева, надо
было не спеша, смакуя.
- Немного занимаюсь живописью. Чищу сад от сорняков - боюсь, что вместе с
чем-нибудь ценным.
Французы говорили "чистить сорняки", а не "полоть".
- Не скучаешь? Когда вернется Элоиза?
- Думаю, через месяц.
Полтора часа, проведенные в семействе Грэ, оказали на Тома успокаивающее
действие. Хозяева не упомянули двух
гостей Тома, Мёрчисона и графа Бертолоцци. Возможно, они не знали об этих
визитах, а может, и слышали что-нибудь -
мадам Аннет, обходя магазины, болтала обо всем без утайки. Не обратили они
внимания и на покрасневшие ладони Тома,
чуть ли не кровоточившие от мёрчисоновских веревок.
Вечером, скинув туфли и развалившись на желтом диване, Том листал словарь
Харрапа. Словарь был так тяжел,
что приходилось подпирать рго ногами или класть на стол. Он чувствовал, что ему
позвонят по телефону, хотя и не имел
представления, кто это будет. В четверть одиннадцатого действительно раздался
звонок. Крис Гринлиф из Парижа.
- Это Том Рипли?
- Да. Привет, Крис. Как у тебя дела?
- Все хорошо, спасибо. Мы с другом только что прилетели. Я ужасно рад,
что вы дома. Я так внезапно уехал, что не
успел получить ваше письмо, если вы писали.
- Где вы остановились?
- В отеле "Луизиана". Ребята в Америке очень рекомендовали его. Это моя
первая ночь в Париже!.. Я даже не успел
еще распаковать чемодан. Решил сразу позвонить вам.
- Какие у тебя планы? Когда ты хочешь приехать ко мне?
- Я не знаю... Разумеется, надо осмотреть достопримечательности. Сначала
может быть, схожу в Лувр.
- Как насчет вторника?
- Хорошо... Но вообще-то я собирался завтра. Мой друг завтра весь день
занят. У него тут живет двоюродный брат,
старше его, тоже американец. Так что я думал...
У Тома не хватило духа отказать молодому человеку, в голову не пришло
подходящей отговорки.
- Завтра так завтра. К вечеру, ладно? С утра у меня кое-какие дела. - Том
объяснил Крису, что ему надо сесть на
Лионском вокзале на поезд, направляющийся в Море-ле-Саблон, и попросил
позвонить, когда тот будет знать, каким
поездом он выедет, чтобы Том мог встретить его.
Понятно, что завтра Крис останется ночевать. Значит, утром Мёрчисона надо
похоронить окончательно. Не
исключено, что Том и согласился-то на завтрашний приезд Криса потому, что хотел
подстегнуть себя и закончить это дело
поскорее. Крис, похоже, довольно наивен, но, вероятно, и хорошо воспитан, как
все Гринлифы, так что визит не затянется.
Подумав об этом, Том усмехнулся. Он-то уж точно затянул свой визит к Дикки
Гринлифу в Монджибелло, когда был еще
не оперившимся юнцом. А ведь ему тогда было двадцать пять лет, а не двадцать,
как Крису. Том приехал из Америки -
точнее, был послан Гербертом Гринлифом, отцом Дикки, чтобы уговорить Дикки
вернуться домой. Классическая ситуация.
Дикки не хотел возвращаться в Соединенные Штаты. А Том в те дни был до того
наивен, что теперь его от этого коробило.
Сколько ему еще предстояло узнать! А потом... потом Том Рипли остался жить в
Европе. Ему многому пришлось
научиться. У него водились деньги - те, что достались ему от Дикки; девушки
проявляли к нему интерес и даже порой, как
ему казалось, гонялись за ним. Элоиза Плиссон была одной из тех, кому он
нравился. А она, с его точки зрения, была очень
живой, не слишком строгих правил; не витала в облаках, и с ней не было скучно. О
свадьбе ни один из них не заговаривал.
Это был довольно смутный период в его жизни, длившийся недолго. Однажды в
Каннах, в снятом ими коттедже, Элоиза
сказала: "Раз уж мы все равно живем вместе, почему бы нам не пожениться?.. A
propos"Кстати (фр.)." я не уверена, что
Papa будет и дальше поощрять (тут она употребила какое-то интересное французское
слово - надо будет вспомнить) наше
совместное проживание, а если мы поженимся - ca serait un fait accompli"Это
будет уже свершившийся факт (фр.)."". Во
время бракосочетания Том буквально позеленел, хотя церемония была очень скромной
и проходила в суде без лишних
свидетелей. Впоследствии Элоиза смеялась, что он был тогда совсем зеленым. Что
верно, то верно. Но Том, тем не менее,
выдержал все это. Он надеялся услышать от Элоизы, хоть слово поддержки, но и сам
понимал, насколько это нелепо. Это
жених должен говорить: "Дорогая, ты была просто великолепна!", "Твои щеки пылали
от счастья, как розы!" или какуюнибудь
другую ахинею вроде этой. Щеки Тома светились бледной зеленью. Но он, по
крайней мере, не грохнулся в
обморок, когда они шли по бесконечному пыльному проходу между рядами пустых
кресел в одном из судебных помещений
на юге Франции. Браки нужно заключать тайно, думал Том, эта церемония должна
быть такой же интимной, как и первая
брачная ночь, о которой не принято слишком распространяться. Но если во время
свадьбы никто ни о чем другом все равно
не думает, то непонятно, почему она должна проходить с такой помпой. В свадьбах
есть что-то вульгарное. Почему бы
людям не преподносить это своим друзьям как сюрприз: "Да мы уже три месяца, как
женаты!" В прошлом обычай
устраивать пышные свадьбы был понятен - тем самым как бы хотели сказать: "Ну
вот, старый греховодник, мы сплавили ее
тебе на руки в присутствии стольких свидетелей, что теперь ты не отвертишься,
или все полсотни родственников невесты
зажарят тебя живьем!" А в наши дни какой в этом смысл?
Том пошел спать.
В пять утра, как и накануне, Том надел джинсы и спокойно спустился по
лестнице.
На этот раз он нарвался-таки на мадам Аннет, которая вышла из кухни в
переднюю как раз в тот момент, когда Том
собирался улизнуть через парадный вход. Мадам прижимала к щеке белую салфетку, в
которой, несомненно, была завернута
поваренная соль крупного помола; на лице ее было страдальческое выражение.
- Опять зуб? - спросил Том с участием.
- Всю ночь не могла уснуть, - пожаловалась мадам Аннет. - Вы рано
поднялись, мсье Тоом.
- Вот чертов зубодер! - сказал Том по-английски. На французском он
добавил: - Что за бред - оставлять нерв, чтобы
он выпал сам собой? Он ни бельмеса не смыслит в зубах! Знаете что, мадам Аннет?
У меня наверху есть такие желтые
таблетки специально от зубной боли. Из Парижа. Я только что вспомнил. Подождите
секунду, я принесу их вам.
Том взбежал вверх по лестнице.
Мадам Аннет проглотила одну из капсул и при этом моргнула. Глаза у нее
были бледно-голубые, а тонкие веки с
приподнятыми кверху наружными уголками придавали лицу нордический вид. По
отцовской линии она была бретонкой.
- Если хотите, могу отвезти вас сегодня к зубному врачу в Фонтенбло.
У них с Элоизой в Фонтенбло был свой дантист, и Том полагал, что он
примет мадам Аннет в воскресенье.
- А почему вы так рано встали? - Любопытство мадам Аннет было, повидимому,
сильнее боли.
- Хочу поработать немного в саду, а потом опять лягу на часок, - сказал
Том. - Я тоже плохо спал сегодня.
Том убедил ее вернуться в постель и постараться уснуть и оставил ей
пузырек с таблетками. В течение суток вполне
можно принять штуки четыре, сказал он.
- И не думайте сегодня о завтраке и обеде, отдыхайте.
После этого Том приступил к делу, стараясь работать с разумной скоростью
- по крайней мере, она казалась ему
разумной. Могила должна быть глубиной пять футов и ни дюймом меньше. В сарае он
нашел несколько поржавевшую, но
вполне годную пилу и, вооружившись ею, набросился на переплетение корней,
стараясь не обращать внимания на то, что
зубья пилы увязают в мокром грунте. Работа мало-помалу продвигалась. Когда
могила была готова, уже совсем рассвело,
хотя солнце еще не всходило. Том выбрался из ямы, перепачкав спереди весь свитер
- к сожалению, кашемировый,
бежевого цвета. Он огляделся: на лесной дороге никого не было видно. Хорошо, что
во французских деревнях привязывают
собак на ночь, подумал он. Собака могла бы учуять труп Мёрчисона, пока он
валялся, прикрытый ветками, и подняла бы хай
на всю округу. Том опять ухватился за веревки и подтащил тело Мёрчисона к яме.
Оно упало на дно со стуком,
прозвучавшим для Тома, как музыка. Закапывать могилу тоже было приятно. У него
осталось немного лишней земли и,
утрамбовав могилу как следует, он разбросал остатки по всем направлениям. Затем
не торопясь, с чувством исполненного
долга вернулся домой.
Он выстирал свитер в какой-то легкой мыльной пене, найденной им в ванной
Элоизы, после чего проспал без
задних ног до десяти часов.
Том приготовил на кухне кофе, затем вышел, чтобы купить в магазинчике,
торгующем газетами, "Обсервер" и
"Санди Таймс". Обычно он заходил в какой-нибудь бар и там за чашечкой кофе
смаковал эти два дорогих его сердцу
издания, но сегодня ему хотелось внимательно прочитать без свидетелей все, что
там было о Дерватте. Том чуть не забыл
купить мадам Аннет ее ежедневную газету, местное издание "Ле Паризьен",
печатавшее все заголовки красным цветом.
Сегодня один из заголовков кричал что-то о задушенном двенадцатилетнем ребенке.
Газетная реклама перед входом в
магазин была не менее эксцентричной, хотя и в другом духе:
ЖАННА И ПЬЕР ЦЕЛУЮТСЯ СНОВА!
Замечательно, но кто такие Жанна и Пьер? МАРИ В ЯРОСТИ ИЗ-ЗА КЛОДА!
Французы не умели просто сердиться, а всегда были в ярости.
ОНАССИС БОИТСЯ, ЧТО У НЕГО УВЕДУТ ДЖЕККИ!
Можно подумать, люди будут ночами не спать, беспокоясь об этом.
НИКОЛЬ НУЖЕН РЕБЕНОК! О господи, какой еще Николь? Для Тома всегда было
секретом, кто все эти люди -
киноактеры, поп-звезды? Газеты, однако, неизменно раскупались. А уж английская
королевская семья была поистине
неугомонна! Елизавета с Филипом были на грани развода по меньшей мере трижды в
год, а Маргарет и Тони только и
делали, что оплевывали друг друга.
Том оставил газету для мадам Аннет на кухонном столе и поднялся к себе в
комнату. И в "Обсервере", и в "Санди
Таймс" на страницах, отведенных для новостей художественной жизни, были
напечатаны фотографии Тома в обличье
Дерватта. На одной из них он вышел с открытым ртом, зияющим посреди мерзкой
бороды, - очевидно, отвечал на какой-то
вопрос. Он бегло просмотрел тексты статей, не испытывая особого желания
углубляться в подробности.
В "Обсервере" говорилось: "...Неожиданно появившись в пятницу в
Бакмастерской галерее после многолетнего
затворничества, Филип Дерватт, или просто Дерватт, как он предпочитает зваться,
отказался сообщить место своего
проживания в Мексике, но был более словоохотлив в отношении своей работы и
творчества своих современников. В
частности, он сказал, что, в отличие от Пикассо, у него нет периодов..." На
фотографии в "Санди Таймс" он был изображен
стоя с поднятым вверх левым кулаком. Том не помнил этого момента, но приходилось
верить собственным глазам. "...В
костюме, явно хранившемся несколько лет в шкафу... стойко отражал атаку дюжины
репортеров, что, после нескольких лет
уединенной жизни, было, по всей вероятности, непросто". Хм. Что значит это "по
всей вероятности"? Шпилька? Том был
почти уверен, что нет, поскольку в целом тон статьи был благожелательным.
"Последние работы Дерватта вполне на уровне
его таланта - как всегда, причудливы и весьма своеобразны и передают, возможно,
несколько болезненное мироощущение...
Все картины Дерватта тщательно и любовно проработаны и закончены, хотя техника
выглядит свежо и чувствуется, что они
писались быстро и легко. Но это никоим образом не означает небрежности или
поверхностности. Дерватт говорит, что
никогда не тратил на картину больше двух недель". Неужели он действительно так
сказал? "...Работает он ежедневно, часто
часов по семь и больше... На его полотнах по-прежнему преобладают мужчины,
маленькие девочки, столы, стулья и
непонятные вещи, охваченные огнем... По-видимому, все выставленные в галерее
картины будут распроданы". Об
исчезновении Дерватта после пресс-конференции не упоминалось.
Жаль, что эти похвалы никогда не будут написаны на могиле Бернарда
Тафтса, где бы она ни находилась. Том
вспомнил надпись, которую трижды видел на английском протестантском кладбище в
Риме: "Здесь лежит тот, чье имя было
написано водой". Его глаза при виде этой эпитафии, а иногда даже при одном
воспоминании о ней, всякий раз наполнялись
слезами. Возможно, Бернард - художник, труженик - сам сочинит себе эпитафию
перед смертью. А может быть, он еще
успеет анонимно прославиться как создатель великолепного "Дерватта", которого
ему еще предстоит написать.
Но создаст ли Бернард когда-нибудь еще хоть одного "Дерватта"? А ведь
может быть, и нет, осознал вдруг Том
растерянно. Интересно, пишет ли он теперь что-нибудь свое, что останется как
творение Бернарда Тафтса?
К полудню мадам Аннет почувствовала себя лучше. Как Том и предвидел,
таблетки подействовали так хорошо, что
ехать к врачу в Фонтенбло она отказалась.
- Похоже, знакомые не хотят оставить меня в покое ни на один день, мадам.
Жаль, что мадам Элоизы нет дома.
Сегодня к обеду будет еще один гость - молодой американец, мсье Кристоф. Я
закуплю все необходимые продукты в
деревне... Non-non"Нет-нет (фр.).", вы отдыхайте.
Том отправился в магазины немедля и к двум часам вернулся домой. Мадам
Аннет сказала, что какой-то
американец звонил, но они не смогли понять друг друга, так что он позвонит
снова.
Спустя некоторое время Крис выполнил свое обещание, и они договорились
встретиться в Море в половине
седьмого.
Том надел старые фланелевые брюки, свитер с высоким воротником и
армейские ботинки и вывел из гаража
"альфа-ромео". В меню сегодня было viande hackee - рубленое мясо по-французски,
имевшее такой аппетитный вид, что его,
казалось, можно было съесть сырым. Тому случалось видеть, в каком экстазе
американцы, не успев провести за океаном и
суток, набрасываются в парижских закусочных на гамбургеры с луком и кетчупом.
Как Том и предвидел, он узнал Криса Гринлифа с первого взгляда. Хотя
молодого человека заслоняла толпа, его
белокурая голова торчала над окружающими. Брови его были слегка нахмурены, как у
Дикки. Том приветственно поднял
руку, но американец был все же в сомнении, пока Том не встретился с ним глазами
и не улыбнулся. Ответная улыбка Криса
тоже напоминала о Дикки, хотя губы, заметил Том, были полнее. Очевидно, Крис
унаследовал их от матери.
Они пожали друг другу руки.
- Здесь действительно чувствуешь себя за городом.
- Как тебе понравился Париж?
- О, очень понравился. Я не думал, что он такой большой.
Кристофер жадно впитывал впечатления, с интересом разглядывая самые
обыкновенные закусочные, платаны и
дома, встречавшиеся по дороге. Его друг Джеральд уехал дня на два-три в
Страсбург, сообщил Крис.
- Это первая французская деревня, какую я вижу в жизни! - воскликнул он.
- Она настоящая?
Можно было подумать, он сомневается, не декорация ли это.
Энтузиазм Криса забавлял Тома и как-то странно щекотал нервы. Он
вспомнил, какая сумасшедшая радость
охватила его, когда он впервые увидел из окна поезда падающую Пизанскую башню,
цепочку береговых огней в Каннах.
Только ему не с кем было поделиться своей радостью.
Бель-Омбр прятался в темноте, но мадам Аннет зажгла свет над парадным
входом, и пропорции здания
угадывались благодаря тому, что в левом окне первого этажа, на кухне, горел
свет. Том снисходительно улыбался про себя
восторженным отзывам Криса, тем не менее они были ему приятны. Бывали моменты,
когда Тому хотелось одним ударом
ноги уничтожить и Бель-Омбр, и все семейство Плиссон, будто это был некий замок
из песка. Это случалось тогда, когда
его выводило из себя чисто французское упрямство, жадность или ложь, которая
была даже не настоящей ложью, а
утаиванием фактов. Но когда другие хвалили Бель-Омбр, Тому это нравилось. Том
заехал в гараж и взял один из двух
чемоданов Криса. Молодой человек объяснил, что захватил с собой весь свой багаж.
Мадам Аннет открыла парадную дверь.
- Познакомьтесь, моя экономка и верная маркитантка, без которой жизнь моя
была бы немыслима, - сказал Том. -
Мадам Аннет, мсье Кристоф.
- Здравствуйте. Bonsour, - произнес Крис.
- Bonsour, m'sieur. Комната мсье готова.
Том провел Криса наверх.
- Это грандиозно, - восхищался Крис. - Прямо как музей.
Очевидно, на молодого человека произвело впечатление обилие атласа и
золоченой бронзы.
- Интерьерами занимается в основном моя жена. Сейчас ее нет дома.
- Я видел фотографию, где вы сняты вместе. Дядя Герберт показывал мне ее
в Нью-Йорке всего два дня назад. Она
блондинка, и ее зовут Элоиза.
Том оставил Кристофера умываться с дороги и сказал, что будет ждать его
внизу.
Мысли Тома вернулись к Мёрчисону. Конечно, его отсутствие среди
пассажиров авиарейса не прошло
незамеченным. Полиция проверит парижские гостиницы и обнаружит, что Мёрчисон ни
в одной из них не останавливался.
А в иммиграционной карте будет указано, что он проживал в лондонском "Мандевиле"
с 14 по 15 октября и должен был
вернуться туда 17-го. В регистрационной записи отеля от 15 октября остались
также имя и адрес самого Тома. Но он
наверняка был не единственным французом в "Мандевиле" в тот день. Интересно,
выйдет на него полиция или нет?
Сверху спустился Крис. Он причесал свои волнистые каштановые волосы, но
по-прежнему был в бриджах и
армейских ботинках.
- Надеюсь, вы не ждете гостей к обеду? - спросил он. - Если ждете, я
переоденусь.
- Нет, никого не будет. И потом, мы ведь в деревне, здесь можно носить
все, что вздумается.
Кристофер осмотрел картины Тома, но рисунок Паскена - ню в розовых тонах
- привлек его больше.
- Вы живете здесь круглый год? Наверное, это здорово.
Он не отказался от скотча. Тому пришлось вновь отчитываться о своем
времяпровождении. Он опять упомянул
садоводство и несистематическое изучение иностранных языков, хотя на самом деле
он занимался ими более регулярно, чем
можно было понять с его слов. Однако Том всей душой любил свой досуг и считал,
что так любить его способен только
американец, случайно познавший всю его прелесть, - большинству же из них никогда
не предоставлялось такой
возможности. Он мечтал о неограниченном свободном времени и обеспеченной жизни
еще при первом знакомстве с Дикки
Гринлифом, и теперь, когда мечта его осуществилась, ее очарование не померкло.
За столом Кристофер ударился в воспоминания о Дикки. Он сказал, что у
него есть фотографии Дикки, сделанные
кем-то в Монджибелло, и что на одной из них снят и Том. О смерти Дикки - его
самоубийстве, как все думали, - Крису было
трудно говорить. Том видел, что у молодого человека есть нечто более ценное, чем
хорошие манеры, - душевная чуткость.
Они сидели при свечах, и Том был зачарован отблеском пламени в голубых зрачках
Криса - это так напоминало глаза Дикки
по вечерам в его доме в Монджибелло или в каком-нибудь неапольском ресторанчике.
Выпрямившись в полный рост, Крис окинул взглядом большие застекленные
двери и кессонный потолок
кремового цвета.
- Жить в таком доме - просто сказка. И у вас есть к тому же музыка - и
картины!
У Тома кольнуло в сердце - он вспомнил себя в двадцать лет. Он был
уверен, что семья Криса не бедна, но
наверняка их дому далеко до Бель-Омбра. Кофе они пили под звуки "Сна в летнюю
ночь".
Около десяти раздался телефонный звонок.
Французская телефонистка удостоверилась, что набрала правильный номер, и
велела Тому подождать, пока его
соединят с Лондоном.
- Алло! Это Бернард Тафтс, - раздался напряженный голос. Затем послышался
треск.
- Алло-алло! Это Том. Ты меня слышишь?
- Ты не можешь говорить громче? Я звоню, чтобы сказать... - Голос
Бернарда угас, будто медленно опустился на
дно моря.
Том бросил взгляд на Криса. Тот рассматривал конверт из-под пластинки.
- Так лучше? - заорал Том в трубку.
Телефон в ответ пукнул, а затем раздался такой грохот, будто огромная
гора раскололась надвое от удара молнии.
Том сразу оглох на левое ухо и перенес трубку к правому. Он слышал отдельные
слова Бернарда, доносившиеся достаточно
громко, но понять что-либо было невозможно. Единственное, что разобрал Том, было
"Мёрчисон".
- Он в Лондоне! - крикнул Том, довольный, что может сообщить хоть какуюто
определенную новость. Между тем
Бернард говорил что-то о "Мандевиле". Может быть, эксперт из Галереи Тейт
попытался отыскать Мёрчисона в
"Мандевиле", а потом связался с Бакмастерской галереей?
- Бернард, я ничего не слышу - это безнадежно! - завопил Том в отчаянии.
- Ты можешь мне написать?
Было непонятно, дал Бернард отбой или нет. Ничего, кроме ровного
жужжания, больше не доносилось. Том
положил трубку.
- И при этом они сдирают сто двадцать баксов только за установку
аппарата! - пожаловался он вслух. - Прошу
прощения за этот бедлам.
- Даже у нас известно, что во Франции никудышные телефоны, - сказал Крис.
- Это был важный звонок? Элоиза?
- О нет. Крис встал.
- Можно, я покажу вам свои путеводители? - он побежал наверх.
Очень скоро, подумал Том, явится французская или английская - а может
быть, даже американская - полиция,
чтобы расспросить его о Мёрчисоне. Он надеялся, что Криса к тому времени здесь
уже не будет.
Крис принес сверху три тома - стандартный путеводитель по Франции, альбом
с видами французских замков и
большую книгу о долине Рейна, куда они с Джеральдом Хейманом собирались поехать
после того, как тот вернется из
Страсбурга. Кристофер смаковал все ту же рюмку коньяка, растягивая удовольствие.
- Вы знаете, у меня возникли серьезные сомнения в ценности демократии. В
устах американца это, вероятно,
звучит ужасно, да? Для демократии нужен какой-то определенный уровень
образованности населения, и Америка старается
дать всем достаточное образование, но пока что до этого далеко. А многие даже и
не хотят этого. Том слушал его
невнимательно, бросая время от времени отдельные ремарки. Но они, похоже,
удовлетворяли Криса - по крайней мере, для
первого разговора.
Опять зазвонил телефон. Маленькие серебряные часы, стоявшие на телефонном
столике, показывали без пяти
одиннадцать.
Мужской голос объяснил по-французски, что это сотрудник полиции,
извинился за поздний звонок и спросил, не
может ли он поговорить с мсье Рипли.
- Добрый вечер, мсье. Скажите, не знаете ли вы случайно американца по
имени Томас Мёрчисон?
- Знаю, - сказал Том.
- Он случайно не был у вас в гостях в последнее время - в среду или
четверг?
- Да, был.
- Ah bon!"Здесь: Ах вот как? (фр.)" Он и сейчас у вас?
- Нет, в четверг он уехал в Лондон.
- О нет, не уехал. В Орли был обнаружен его чемодан. А сам он не вылетел
рейсом 16.00, на который у него был
куплен билет.
- Вот как?
- Мсье Мёрчисон - ваш друг, мсье Рипли?
- Да нет, не друг. Я познакомился с ним совсем недавно.
- Каким транспортом он добирался от вас до Орли?
- Я отвез его туда на своей машине - примерно в половине четвертого.
- Вы не знаете, у него есть какие-нибудь друзья в Париже, у которых он
мог бы остановиться? Ни в одном из
отелей он не был зарегистрирован.
Том подумал, сделав паузу.
- Нет, он не упоминал никаких друзей. Его ответ явно разочаровал
полицейского.
- Вы будете дома в ближайшие дни, мсье Рипли?.. Возможно, нам придется
побеседовать с вами...
Крис на этот раз был явно заинтригован.
- Что-нибудь случилось?
- Да нет, просто разыскивают своего знакомого. Я не знаю, где он.
"Интересно, кто всполошился первым? - подумал Том. - Эксперт из Галереи
Тейт? Полиция в Орли? А может быть,
жена Мёрчисона в Америке?"
- А Элоиза - она какая? - спросил Кристофер.
Когда утром Том спустился в гостиную, мадам Аннет сообщила ему, что мсье
Кристоф отправился на прогулку.
Том надеялся, что не в лес позади его участка. Но скорее всего Крису захотелось
пройтись по деревне. Взяв воскресные
лондонские газеты, с которыми вчера он ознакомился лишь поверхностно, Том на
этот раз внимательно просмотрел все
новости в поисках хотя бы краткого сообщения об исчезновении Мёрчисона. Но не
нашел ничего.
Вошел порозовевший и улыбающийся Крис. В местной droguerie"Галантерейная
лавка (фр.)." он купил
проволочную мутовку, какой французы обычно сбивают яйца.
- Маленький презент для моей сестры, - объяснил он. - Я скажу ей, что
купил это в вашей деревне.
Том спросил Криса, не хочет ли он прокатиться по окрестностям и пообедать
в каком-нибудь городишке.
- Можешь прихватить с собой свой путеводитель. Мы проедемся вдоль Сены.
Однако Том хотел подождать несколько минут, пока доставят почту.
С почтой пришло лишь одно письмо. Адрес был написан на конверте черными
чернилами, высокими угловатыми
буквами. Том сразу почувствовал, что это от Бернарда, хотя и не знал его
почерка. Он вскрыл конверт, и подпись
подтвердила его догадку.
Копперфилд-стрит, 127
Дорогой Том,
Прости за это неожиданное послание. Мне очень хотелось бы повидаться с
тобой. Могу ли я к тебе приехать? Не
обязательно устраивать меня на ночлег, мне достаточно поговорить с тобой, если
ты, конечно, не против.
Твой,
Бернард Т.
P. S. Может быть, я позвоню тебе еще до того, как ты получишь это
письмо".
Бернарду надо телеграфировать немедленно. Но что сказать? Отказ, без
сомнения, усугубит депрессию Бернарда, но
и встречаться с ним Тому определенно не хотелось - во всяком случае, сейчас.
Может быть, послать ему телеграмму из
какой-нибудь деревушки по пути и указать на бланке неправильную фамилию и адрес
отправителя? Придется как можно
быстрее отослать Криса, как ни неприятно это делать.
- Ну что, поехали? - спросил он.
Крис поднялся с дивана, где он писал какую-то открытку.
- Я готов.
Открыв входную дверь, Том столкнулся нос к носу с двумя французскими
полицейскими, которые как раз
собирались постучать. Обтянутый белой перчаткой кулак полицейского, занесенный,
чтобы ударить в дверь, чуть не
опустился на физиономию Тома.
- Bonjour. Мсье Рипли?
- Да. Заходите, пожалуйста.
"Должно быть, они из Мелёна", - подумал Том. Местных полицейских он знал
в лицо, эти же были ему незнакомы.
Полицейские вошли и сунули фуражки под мышку, но садиться не стали. Тот,
что помоложе, вытащил планшет и
карандаш.
- Я звонил вам вчера насчет мсье Мёрчисона, - сказал старший, в чине
комиссара. - Мы связались с Лондоном и
установили, что вы прилетели из Англии на том же самолете, что и Мёрчисон, а в
Лондоне останавливались в одном и том
же отеле - "Мандевиль". Так что... - комиссар удовлетворенно улыбнулся. - Вы
говорите, что доставили мсье Мёрчисона в
Орли в 15.30 в четверг?
- Да.
- И вы проводили его до самого паспортного контроля?
- Нет. В этом месте нельзя останавливаться надолго, так что я просто
высадил его и уехал.
- Вы видели, как он заходил в здание аэровокзала?
Том подумал.
- Нет, я не оглянулся, когда отъезжал.
- Понимаете, он оставил свои вещи на тротуаре, а сам после этого
испарился. Он собирался встретиться с кемнибудь
в Орли?
- Он ничего не говорил мне об этом.
Кристофер Гринлиф стоял неподалеку и слушал их разговор, но Том был
уверен, что он мало что понимает.
- Он не сказал вам, с кем хочет увидеться в Лондоне?
- Нет... Насколько я помню, нет.
- Сегодня утром мы опять позвонили в "Мандевиль", чтобы узнать, не
объявился ли мсье Мёрчисон. Они
ответили, что нет, но мсье... - Он повернулся к своему коллеге.
- Мсье Ример, - подсказал тот.
- Мсье Ример звонил в отель, потому что у него была назначена встреча с
мсье Мёрчисоном на пятницу.
Лондонская полиция сообщила нам также, что мсье Мёрчисон пытался установить
подлинность картины, которой он
владеет. Работа Дерватта. Вы знаете что-нибудь об этом?
- Да, у мсье Мёрчисона была с собой эта картина. Он хотел посмотреть
картины Дерватта, которые есть у меня. -
Том указал на стену. - Именно для этого он и приехал со мной из Лондона.
- Ага, понятно. Вы давно познакомились с мсье Мёрчисоном?
- В прошлый вторник. Я видел его в картинной галерее, где проходит
выставка Дерватта, а потом встретил вечером
в своем отеле, и мы разговорились. - Том повернулся и сказал: - Крис, прости за
задержку, но это важно.
- Конечно, конечно, продолжайте, - ответил тот.
- А где картина мсье Мёрчисона?
- Он взял ее с собой.
- Она была в его чемодане? Мы там ее не обнаружили. - Комиссар
переглянулся с коллегой, и на их лицах
выразилось удивление.
"Ее украли в Орли, - подумал Том, - и слава Богу".
- Она была завернута в коричневую упаковочную бумагу, и мсье Мёрчисон вез
ее отдельно. Надеюсь, ее не украли.
- М-да. Похоже, ее таки украли. А как картина называлась и какого она
была размера? Вы можете описать ее?
Том обстоятельно ответил на все их вопросы.
- Дело запутанное и, возможно, касается в первую очередь лондонской
полиции, но мы должны сообщить им как
можно больше сведений. Эти "Часы" - именно та картина, в подлинности которой
мсье Мёрчисон сомневался?
- Да, сначала он сомневался. Он лучше меня разбирается в живописи. Меня
обеспокоило то, что он говорил о
фальсификации Дерватта, и я пригласил его к себе, чтобы он посмотрел на мои
картины.
- И что он сказал о ваших? - с интересом взглянул на него комиссар. Было
похоже, что он спросил это просто из
любопытства.
- Он решил, что мои, безусловно, не подделки. Я тоже так думаю, - добавил
Том. - Мне кажется, он стал склоняться
к мысли, что и его картина подлинная. Он сказал, что, возможно, не будет
встречаться с мсье Римером.
- А-га... - Комиссар взглянул на телефон, очевидно, раздумывая, не
позвонить ли в Мелён, однако не попросил
разрешения воспользоваться им.
- Могу я предложить вам по бокалу вина? - спросил Том.
От вина они отказались, но изъявили желание взглянуть на картины. Том был
рад показать их. По
заинтересованным лицам полицейских и вполне грамотным замечаниям можно было
предположить, что в свободное время
им случается посещать картинные галереи.
- Дерватт очень знаменит в Англии, - сказал младший.
- Да, - подтвердил Том.
Больше у полицейских вопросов не было. Они поблагодарили Тома и уехали.
Том был рад, что мадам Аннет совершала в это время свой утренний обход
магазинов.
Когда Том закрыл дверь за полицейскими, Крис неуверенно рассмеялся.
- Что они разыскивают? Все, что я понял, - это "Орли" и "Мёрчисон".
- Оказывается, Томас Мёрчисон - американец, который был у меня в гостях
на этой неделе, - так и не вылетел из
Орли в Лондон, а куда-то исчез. Его чемодан был найден в Орли на тротуаре - там,
куда я его подвез в четверг.
- Исчез? Ничего себе! И ведь прошло уже четыре дня.
- Я ничего не знал об этом до вчерашнего вечера. Помнишь, был телефонный
звонок? Это звонили из полиции.
- Ничего себе! Вот странно! - Крис задал несколько вопросов, и Том
ответил на них так же, как и полицейским.
- На него что, затмение какое-то нашло, что ли? - продолжал Крис. - Он
был трезв?
- Абсолютно, - рассмеялся Том. - Не могу понять, что с ним стряслось.
Они проехались на "альфа-ромео" вдоль Сены, и возле Самуа Том показал
Крису мост, по которому генерал Патон
пересек Сену со своей армией на пути к Парижу в 1944 году. Крис вылез из машины,
прочел надпись на небольшой колонне
из серого камня. Когда он вернулся, глаза у него были мокрые, как у Тома после
могилы Китса. На обед они остановились в
Фонтенбло, потому что Том не любил ресторанчик в Ба-Самуа - кажется, он
назывался "У Бертрана" или что-то вроде этого.
Еще не было случая, чтобы их с Элоизой не попытались там обсчитать, и к тому же
семейство, владевшее рестораном,
имело привычку заниматься мытьем полов в зале прямо при посетителях и двигать
стулья с металлическими ножками взад
и вперед по керамическим плиткам пола без всякого снисхождения к слуху
обедающих. Том не забыл и своих обязанностей
перед мадам Аннет - он должен был доставить ей кое-что из продуктов, не
продававшихся в Вильперсе, - champignons a la
grecque, celeri remoulade"Шампиньоны по-гречески, сельдерей под соусом "ремулад"
(фр.)." и сосиски, названия которых
Том никак не мог запомнить, так как они ему не нравились. После обеда он купил
все это в Фонтенбло вместе с
батарейками для своего транзистора.
По пути домой Крис вдруг разразился смехом. - Сегодня утром я прошелся по
лесу и наткнулся на место, где
совсем недавно что-то копали, - ну точь-в-точь свежая могила. А тут является
полиция и разыскивает пропавшего человека,
который гостил у вас. Вот было бы забавно, если бы они увидели эту могилу! -
Крис загоготал.
"Да, - подумал Том, это действительно забавно, чертовски забавно". Он
даже рассмеялся - настолько острым было
ощущение опасности. Однако от каких-либо комментариев воздержался.
Небо на следующий день было обложено тучами; в девять часов уже начался
дождь. Где-то дребезжал ставень, и
мадам Аннет вышла закрепить его. Она постоянно слушала радио и сообщила Тому,
что предупреждают о приближении
ужасной orage"Бури, грозы (фр.).".
Ветер всегда выводил Тома из равновесия. Поездки на этот день пришлось
отменить. К полудню непогода
усилилась, ветер пригибал верхушки высоких тополей, как прутики или клинки шпаг.
То и дело он срывал с них небольшие
ветки и сучья - вероятно, засохшие; они падали на крышу и с дребезжанием
скатывались вниз.
- Никогда еще не видел здесь ничего подобного, - сказал Том за обедом.
Однако Крис с таким же, как у Дикки - и, возможно, у всей их семьи, -
хладнокровием только улыбался,
наслаждаясь видом разыгравшейся стихии.
На полчаса в доме отключилось все электричество, что во французской
провинции, объяснил Том, случалось
сплошь да рядом даже при слабой грозе.
После обеда Том отправился к себе в комнату и занялся там живописью.
Иногда это успокаивало нервы. Он писал,
стоя перед рабочим столом, поставив холст на расстеленные газеты и кусок старой
простыни, служившей ему тряпкой для
вытирания кистей, и прислонив его к большим тискам и нескольким толстым книгам
по искусству и садоводству.
Том усердно трудился, время от времени отступая назад, чтобы взглянуть на
результаты работы. Это был портрет
мадам Аннет, выполненный в манере, которая, пожалуй, несколько напоминала де
Кунинга. Иначе говоря, сама мадам
Аннет, поглядев на полотно, вряд ли догадалась бы, что это ее портрет. Том не
подражал де Кунингу сознательно и даже не
думал о нем, работая над портретом, и тем не менее характерный стиль де Кунинга
чувствовался определенно. Нанесенные
одним резким мазком бледно-розовые губы мадам Аннет приоткрылись в улыбке,
демонстрируя ряд неровных желтоватых
зубов. На ней было бледно-лиловое платье с белым кружевным гофрированным
воротником. Том писал широкими и
длинными мазками, сверяясь с предварительными набросками, которые он делал
тайком, держа блокнот на коленях, чтобы
мадам Аннет не заметила.
Сверкнула молния. Том выпрямился и набрал полную грудь воздуха, так что в
легких даже закололо. По радио
передавали программу под названием "Французская культура" - интервью с каким-то
писателем, довольно скованно
отвечавшим на вопросы. "Ваша книга, мсье Гюбло (Геблен?) представляется мне...
(треск)... Тут, по словам критиков, вы
отошли от той полемики с концепциями антисартризма, которую вели в последнее
время. В этой работе вы, похоже, заняли
противоположную позицию..." Том резко выключил транзистор.
Со стороны леса донесся зловещий треск. Том выглянул из окна. Верхушки
сосен и тополей по-прежнему
изгибались, но сплошная серо-зеленая стена леса не позволяла увидеть, упало ли
какое-нибудь дерево. Хорошо бы, подумал
Том, если бы оно повалилось прямо на могилу Мёрчисона и спрятало ее. Том хотел
закончить портрет сегодня же и стал
смешивать красновато-коричневую краску для волос мадам Аннет, как вдруг снизу
послышались мужские голоса.
Он вышел в холл. Голоса говорили по-английски, но что именно, он не мог
разобрать. Крис разговаривал с какимто
мужчиной. "Бернард", - подумал Том. Акцент несомненно английский. Ну да.
Боже, спаси нас и помилуй!
Том аккуратно положил мастихин на чашку со скипидаром, вышел, закрыл за
собой дверь и спустился на первый
этаж.
На коврике у входной двери стоял забрызганный грязью и промокший Бернард.
Тома поразили его темные глаза -
они совсем провалились куда-то под прямыми черными ниточками бровей. Взгляд их
показался Тому напуганным. А в
следующее мгновение он подумал, что Бернард выглядит, как сама смерть.
- Бернард! - воскликнул Том. - Добро пожаловать!
- Добрый день, - отозвался Бернард. У его ног лежал рюкзак.
- Это Кристофер Гринлиф, - сказал Том. - Бернард Тафтс. Но вы, наверное,
уже представились друг другу.
- Да, мы уже успели, - ответил Крис с улыбкой, по-видимому, радуясь
пополнению компании.
- Надеюсь, это ничего, что я появился так... неожиданно, - произнес
Бернард.
Том поспешил заверить его, что все в порядке. Вышла мадам Аннет, и Том
представил и ее. Мадам Аннет
попросила у прибывшего его плащ.
- Приготовьте, пожалуйста, маленькую спальню для мсье Бернарда, -
обратился к ней Том по-французски. Речь
шла о второй комнате для гостей с односпальной кроватью. Она редко
использовалась.
- Мсье Бернард будет ужинать с нами, - добавил Том.
Затем он спросил Бернарда:
- Как ты добрался? Взял такси из Мелёна? Или из Море?
- Из Мелёна. Я нашел его на карте еще перед отъездом из Лондона.
Бернард стоял, потирая руки, такой же стройный и угловатый, как и его
почерк. Даже его пиджак казался
промокшим.
- Может, наденешь мой свитер, Бернард? Хочешь немного коньяка, чтобы
согреться?
- Нет-нет, спасибо.
- Проходи в гостиную! Чаю выпьешь? Я попрошу мадам Аннет заварить, когда
она спустится. Садись же, Бернард.
Бернард взглянул с некоторым беспокойством на Криса, то ли ожидая, что
тот сядет первым, то ли по какой-то
иной причине. Но вскоре Том убедился, что Бернард смотрит с беспокойством на все
вокруг, включая даже пепельницу на
кофейном столике.
Разговор не клеился. Бернарду, очевидно, хотелось поговорить с Томом
наедине, а Крис, похоже, не осознавал
этого, полагая, что его присутствие, наоборот, поможет разрядить обстановку,
поскольку Бернард был явно не в себе. Он
заикался, руки его тряслись.
- Я ни в коем случае не задержусь у тебя надолго, - заверил он Тома.
- Но не поедешь же ты обратно сегодня, в такую погоду! - рассмеялся Том.
- За все три года, что живу здесь, ни
разу не случалось такого ненастья. Самолет приземлился нормально?
Этого Бернард не помнил. На глаза ему попался его собственный "Человек в
кресле" над камином, и он отвел
взгляд.
Том подумал о кобальте фиолетовом на картине. Для него это словосочетание
звучало теперь как название какогото
химического отравляющего вещества. Для Бернарда, наверное, тоже.
- Ты давно уже не видел "Красных стульев", - сказал Том, вставая.
Картина висела позади Бернарда.
Бернард тоже поднялся и, обернувшись, прижался коленями к дивану и стал
разглядывать картину. Усилия Тома
были вознаграждены слабой, но искренней улыбкой, появившейся на лице Бернарда.
- Да, это прекрасно, - тихо сказал он.
- Вы художник? - спросил Крис.
- Да. - Бернард сел снова. - Но не такой хороший... как Дерватт.
Мадам Аннет спустилась по лестнице с какими-то полотенцами.
- Мадам Аннет, вы не приготовите нам чая? - попросил ее Том.
- Сию минуту, мсье Тоом.
- А вы можете сказать, - обратился Крис к Бернарду, - что делает
художника хорошим - или плохим? Мне,
например, кажется, что сейчас несколько художников пытаются писать так, как
Дерватт. Я в данный момент не помню их
имен - они не такие уж известные. Хотя нет, одно помню - Паркер Наннели. Вы его
знаете? Но почему Дерватт выше них?
Что его отличает?
Том попытался придумать свой ответ. Может быть, "оригинальность"? Слово
"известность" также казалось ему не
лишенным смысла. Но он ждал, что ответит Бернард.
- Его личность, - произнес Бернард с глубокой убежденностью. - Дерватт -
это... Дерватт.
- Вы знакомы с ним?
Том поежился; его охватило сочувствие к Бернарду.
- Да, знаком, - кивнул Бернард. Он сцепил свои костлявые пальцы вокруг
колена.
- И вы чувствуете силу его личности, когда встречаетесь с ним?
- Да, - ответил Бернард более твердо. Но разговор был, несомненно,
мучителен для него. И в то же время его
темные глаза, казалось, искали каких-то слов, которые надо было сказать.
- Я, возможно, задал неправомерный вопрос, - сказал Крис. - Личность
большинства крупных художников,
наверно, не проявляется в повседневной жизни, - они не тратят себя на это. На
первый взгляд они кажутся совершенно
обыкновенными людьми.
Подали чай.
- Ты не взял с собой чемодана, Бернард? - спросил Том. Его беспокоило,
есть ли у Бернарда все необходимое.
- Нет, я не планировал поездку, мне это как-то неожиданно пришло в
голову, - ответил Бернард.
- Но это не важно, - сказал Том, - у меня есть все, что может тебе
понадобиться.
Он чувствовал, что Крис смотрит на них, очевидно, гадая, откуда они с
Бернардом знают друг друга и насколько
хорошо.
- Ты не голоден? - спросил он Бернарда. К чаю мадам Аннет подала только
печенье. - Моя экономка обожает делать
разные сэндвичи. Ее зовут мадам Аннет. Можешь попросить ее все, что захочешь.
- Нет, ничего не надо, спасибо. - Чашка Бернарда задребезжала, когда он
поставил ее на блюдце.
Может быть, Джефф с Эдом настолько приучили Бернарда к успокоительным
средствам, что ему и теперь
требуется что-нибудь? После чая Том поднялся вместе с Бернардом наверх, чтобы
показать ему его комнату.
- Ванную тебе придется делить с Крисом. Для этого надо пересечь коридор и
пройти через спальню моей жены. -
Том оставил дверь Элоизы открытой. - Элоиза сейчас в Греции... Надеюсь, ты
сможешь здесь отдохнуть, - продолжил он,
когда они вернулись в "маленькую спальню" Бернарда и Том закрыл дверь. - А что
тебя так мучает? В чем проблема?
Бернард покачал головой.
- Просто я чувствую, что дошел до точки, вот и все. Выставка - это конец
всему. Это была последняя выставка, в
какой я участвовал; "Ванна" - последняя картина, какую я написал. Больше я не
смогу ничего создать. А они пытаются... -
ты знаешь - воскресить Дерватта.
"И мне это удалось", - подумал Том. Однако лицо его было так же серьезно,
как и у Бернарда.
- Но он ведь как бы и был жив последние пять лет, - сказал он. - Я
уверен, они не станут заставлять тебя
продолжать, если ты не захочешь.
- Как бы не так. Они - Джефф и Эд - именно это и пытаются сделать. Но,
понимаешь, я уже сыт всем этим по
горло. Я просто не могу больше.
- Я думаю, они поймут. Не беспокойся об этом. Можно... Послушай, ведь
Дерватт может снова вернуться в
Мексику и стать затворником. Можно представить дело так, будто он продолжает
писать картины, но отказывается
показывать их. - Том ходил взад и вперед по комнате, рассуждая. - Так пройдут
годы. А когда он умрет, мы скажем, что он
сжег все свои последние работы, или что-нибудь вроде этого. И никто никогда их
так и не увидит! - Том улыбнулся.
Бернард сидел, хмуро уставившись в пол, и Том почувствовал себя, как
человек, рассказавший анекдот, который
слушатели не поняли. Или даже хуже - совершил богохульство, допустил
неподобающую выходку в церкви.
- Тебе надо отдохнуть, Бернард. Может быть, дать тебе какое-нибудь
несильное снотворное - фенобарбитал,
например?
- Нет, спасибо.
- Не хочешь принять душ? Насчет нас с Крисом не думай. Мы не будем
надоедать тебе. Ужин в восемь часов, а
если захочешь, спускайся раньше, выпьем чего-нибудь.
"У-у-у-у!" - взвыл ветер в этот момент, и, выглянув в окно, они увидели,
как гнется под его порывами огромное
дерево рядом с домом. Тому показалось даже, будто весь дом прогнулся, и он
инстинктивно покрепче уперся ногами в пол.
Попробуй тут, сохрани безмятежное спокойствие в такую погоду!
- Хочешь, я задерну портьеры? - спросил Том.
- Мне все равно. - Бернард взглянул на Тома. - А что сказал Мёрчисон по
поводу "Человека в кресле"?
- Сначала он сказал, что, по его мнению, это подделка. Но я убедил его,
что это не так.
- Интересно, как тебе это удалось? Он ведь высказал мне свои соображения
о сиреневых тонах. И он прав. Я сделал
три ошибки - "Человек в кресле", "Часы" и вот теперь - "Ванна". Не знаю, как это
получилось. Не понимаю, почему. Я не
думал о том, что делаю. Мёрчисон прав.
Помолчав, Том сказал:
- Понятно, мы все порядком напугались. Но появление живого Дерватта
должно поставить все на место. Опасность
была в раскрытии факта, что его не существует. Но теперь это позади, Бернард.
Бернард, казалось, даже не слышал его.
- Ты предложил купить "Часы" или что-нибудь вроде этого?
- Нет. Я убедил его, что Дерватт все-таки мог вернуться в двух-трех
картинах к старой технике, использовать
сиреневый цвет.
- Мёрчисон говорил со мной даже о качестве живописи. О боже! - Бернард
сел на постель и откинулся к стенке. - А
что он теперь делает в Лондоне?
- Не знаю. Но я знаю точно, что он не будет встречаться с экспертом или
предпринимать какие-либо иные шаги, - я
убедил его не делать этого, Бернард, - сказал Том успокаивающим тоном.
- Я могу себе представить только один способ, каким ты мог его убедить,
абсолютно отталкивающий, - отозвался
Бернард.
- Что ты имеешь в виду, Бернард? - спросил Том с улыбкой, внутренне
похолодев.
- Ты уговорил его пожалеть меня. Оставить в покое столь жалкую личность.
Но мне не нужна жалость!
- Разумеется, я ни слова не говорил о тебе, - возразил Том.
"Ты с ума сошел!" - хотел он сказать. Бернард, и впрямь, если и не сошел
с ума, то временно помрачился
рассудком. И вместе с тем ведь тогда, в погребе, прежде чем убить Мёрчисона, Том
пытался сделать именно то, о чем
говорил Бернард: убедить его оставить Бернарда в покое, потому что он больше не
будет подделывать Дерватта. Том даже
старался объяснить, что Бернард боготворит Дерватта, своего умершего идола.
- Я не верю, что Мёрчисона можно было так легко убедить, - сказал
Бернард. - Ты не обманываешь меня, Том,
чтобы успокоить? Я уже так погряз во лжи, что больше не могу ее переносить.
- Нет, не обманываю. - Том чувствовал себя неловко из-за того, что лгал
Бернарду. Он редко испытывал неловкость,
обманывая кого-нибудь. Том понимал, что рано или поздно придется сказать
Бернарду, что Мёрчисон мертв. Это был
единственный способ успокоить Бернарда - хотя бы частично, в отношении
возможного разоблачения. Но Том не мог
сделать этого сейчас, во время этой вынимающей душу грозы. К тому же Бернард был
в таком состоянии, что признание
Тома могло привести его в настоящее исступление.
- Подожди минуту, я сейчас вернусь, - сказал Том.
Бернард сразу поднялся с постели и подошел к окну, и как раз в этот
момент порыв ветра бросил в стекло целый
каскад брызг. Том вздрогнул, на Бернарда же это не произвело никакого
впечатления.
Том прошел в свою комнату, взял пижаму и индийский халат для Бернарда,
захватил также домашние туфли и
новую зубную щетку в пластмассовой упаковке. Зубную щетку он положил в ванной
Бернарда, а остальное отнес к нему в
комнату. Он сказал Бернарду, что оставляет его отдыхать, а сам будет внизу, так
что в случае необходимости Бернард может
его позвать.
Под дверью Криса виднелась полоска света. Из-за грозы в доме было
необычно темно. У себя в комнате Том взял
из ящика комода зубную пасту графа. Закрепив как следует нижний конец тюбика, им
можно было пользоваться. Том
решил, что это лучше, чем выбрасывать пасту в мусорный бак, где ее могла
обнаружить мадам Аннет и подивиться столь
необъяснимому и необузданному расточительству. Собственную пасту Том отнес в
ванную Криса и Бернарда.
"Что же все-таки делать с Бернардом? А вдруг опять прибудет полиция и
застанет здесь Бернарда, как тогда Криса?
Бернард хорошо понимает французский", - подумал Том.
Он решил написать письмо Элоизе. Это всегда действовало на него
успокаивающе. Если по ходу дела встречались
затруднения с французским, Том никогда не пытался преодолеть их с помощью
словаря, так как его ошибки забавляли
Элоизу.
"22 окт. 19..
Heloise cherie"Дорогая Элоиза (фр.).",
Ко мне на пару дней приехал двоюродный брат Дикки Гринлифа, очень
симпатичный молодой человек по имени
Кристоф. Раньше он никогда не был во Франции. Представляешь - впервые увидеть
Париж в двадцатилетнем возрасте! Его
изумляет, что Париж такой большой. Он из Калифорнии.
Сегодня у нас разразилась жуткая гроза. Она действует всем на нервы.
Ветер и дождь.
Я скучаю по тебе. Получила ли ты красный купальный костюм? Я велел мадам
Аннет послать его авиапочтой и
специально дал кучу денег для этого. Если она все же отправила его обычной
почтой, я ее поколочу. Все знакомые
спрашивают, когда ты вернешься. Ходил на чай к супругам Грэ. Мне очень одиноко
без тебя. Возвращайся, и мы будем
спать в объятиях друг друга.
Твой брошенный муж
Том".
Том наклеил марку и отнес конверт на маленький столик в передней.
Крис читал на диване в гостиной. При виде Тома он вскочил.
- Слушайте, - спросил он, не проявляя чрезмерного волнения, - что такое с
вашим другом?
- У него неприятности. В Лондоне. Кризис в работе и к тому же поссорился
со своей подружкой. Не то он бросил
ее, не то она его - не знаю точно.
- Он ваш близкий друг?
- Да нет. Не очень.
- Мне пришло в голову - поскольку он в таком неуравновешенном состоянии,
- может быть, мне лучше уехать?
Завтра утром или даже сегодня.
- Ну уж, только не сегодня - в такую погоду! Твое присутствие меня
нисколько не стесняет.
- Но мне показалось, что это стесняет его, Бернарда. - Крис мотнул
головой в сторону лестницы.
- Если нам надо будет поговорить с Бернардом наедине, в доме найдется
место для этого. Так что не волнуйся.
- Ну хорошо, если вы говорите это не просто из вежливости. Тогда отложим
до завтра. - Крис сунул руки в задние
карманы брюк и прошелся в сторону стеклянных дверей.
Сейчас придет мадам Аннет, чтобы задернуть портьеры, подумал Том. Станет
хоть чуть поспокойнее среди этого
хаоса.
- Смотрите! - Крис указывал пальцем на лужайку.
- Что там такое? - спросил Том. Наверное, дерево упало. Маленькое
чрезвычайное происшествие. Уже стемнело, и
Том не сразу увидел то, что имел в виду Крис. Приглядевшись, он различил какуюто
фигуру, медленно бредущую по
лужайке. "Призрак Мёрчисона!" - была первая мысль, заставившая его вздрогнуть.
Но Том не верил в привидения.
- Это Бернард! - воскликнул Крис.
Да, конечно, это был Бернард. Том открыл стеклянные двери и шагнул под
холодный душ, сыпавшийся со всех
сторон.
- Бернард! Что ты там делаешь? - крикнул он.
Но Бернард не обратил на него внимания и продолжал ходить, задрав голову.
Том бросился к нему, поскользнулся
на каменных ступеньках, едва не упав, и вывихнул лодыжку.
- Бернард, иди сюда! - заорал Том, ковыляя по направлению к нему.
Крис тоже спустился в сад.
- Вы же насквозь промокнете! - сказал он Бернарду со смехом и хотел
потянуть его за рукав, но не осмелился.
Том крепко ухватил Бернарда за руку.
- Бернард, ты что, в самом деле хочешь насмерть простудиться?
Бернард повернулся к ним, улыбаясь. Дождь стекал с его черных волос,
прилипших ко лбу.
- Мне это нравится! Действительно нравится. Я чувствую себя точно так же!
- Вырвав руку у Тома, он поднял обе
вверх.
- Бернард, надо вернуться в дом. Пожалуйста!
- Ну ладно, ладно, - ответил Бернард с улыбкой, будто потакая его
капризу.
Все трое медленно направились к дому. Казалось, Бернарду хотелось впитать
весь дождь до последней капли. Он
был в хорошем настроении и шутил, снимая туфли у дверей, чтобы не испачкать
ковер. Пиджак он тоже снял.
- Тебе надо переодеться, - сказал Том. - Я дам тебе что-нибудь. - Сам он
также снял туфли.
- Ну хорошо, я переоденусь, - бросил Бернард таким же снисходительным
тоном, поднимаясь по лестнице с
туфлями в руках.
Крис посмотрел на Тома, озабоченно нахмурившись, - совсем как Дикки.
- Этот парень свихнулся! - прошептал он. - По-настоящему свихнулся!
Том кивнул, испытывая какое-то необъяснимое потрясение, как всегда с ним
бывало в присутствии умалишенных.
Он чувствовал себя так, будто внутри него что-то рушится, образуется какая-то
пустота. Обычно это чувство приходило на
следующий день, теперь же оно возникло сразу. Том осторожно ступил на ногу,
пробуя, может ли он стоять на ней. Вывих
вроде бы не был серьезным.
- Возможно, ты прав, - ответил он Крису. - Пойду посмотрю для него чтонибудь
сухое.
Около десяти часов вечера Том постучал к Бернарду.
- Это я.
- А, Том, заходи, - раздался спокойный голос Бернарда. Он сидел за
письменным столом с авторучкой в руке. -
Пожалуйста, не тревожься по поводу того, что я ходил сегодня под дождем. Я
чувствовал себя в мире с самим собой. А это
так редко бывает в последнее время.
Это было знакомо Тому слишком хорошо.
- Садись, Том! Закрывай дверь. Чувствуй себя как дома.
Том сел на постель. Он еще за ужином обещал зайти к Бернарду - при этом,
кстати, присутствовал и Крис. За
столом настроение у Бернарда было гораздо лучше, чем прежде. Сейчас на нем был
индийский халат. На столе лежала пара
листов бумаги, исписанных строчками высоких черных угловатых букв. Том
интуитивно чувствовал, что Бернард писал не
письмо.
- Я думаю, тебе часто должно казаться, что ты Дерватт, - сказал он.
- Иногда кажется. Но и тогда я понимаю, что это иллюзия. Этого никогда не
бывает где-нибудь на лондонских
улицах - только в отдельные моменты, когда я работаю. И знаешь, теперь я могу
говорить об этом спокойно и даже
испытываю удовлетворение - наверное, потому, что я больше не буду этим
заниматься, - надеюсь.
"А на столе, очевидно, лежит его признание, - подумал Том. - Кому оно
адресовано?"
Бернард перекинул руку через спинку стула.
- И знаешь, за эти четыре или пять лет манера, в которой я изготавливал
эти фальшивки, изменилась - и, я думаю,
примерно так же, как могла измениться манера самого Дерватта. Забавно, правда?
Том не знал, что ответить, чтобы это прозвучало правильно и не задело
Бернарда.
- Может быть, в этом нет ничего удивительного. Ты понимаешь его. И,
кстати, критики говорят то же самое:
Дерватт развивается.
- Но ты не можешь себе представить, какое странное ощущение я испытываю,
когда пытаюсь писать что-нибудь
как Бернард Тафтс. Его живопись не особенно изменилась за это время. Такое
впечатление, будто теперь я подделываю
Бернарда Тафтса, потому что это точно такой же Тафтс, каким он был четыре года
назад! - Бернард от души рассмеялся. - В
некотором смысле мне теперь труднее быть самим собой, чем Дерваттом. Я пытался
вновь стать самим собой. И это чуть не
свело меня с ума - ты сам видел. Но если все-таки от Бернарда Тафтса осталось
еще хоть что-нибудь, я хотел бы дать ему
последний шанс.
- Я уверен, что это у тебя получится, - сказал Том. - Ты должен задавать
тон всей этой музыке.
Том вытащил из кармана пачку "Голуаз" и предложил сигарету Бернарду.
- Я хочу начать с чистого листа. А для этого я должен сначала признаться
в том, что я делал. Только тогда можно
будет попытаться вернуться к себе.
- О, Бернард! Но это невозможно. Это ведь касается не тебя одного.
Подумай, что будет с Джеффом и Эдом. Все
картины, которые ты написал, будут... Ну, если уж тебе так надо покаяться в
грехах, - признайся священнику, но только не
прессе и не полиции!
- Ты думаешь, я сошел с ума, я знаю. Иногда я, действительно, не вполне
нормален. Но у меня только одна жизнь.
И я уже почти погубил ее. Я не хочу погубить то, что от нее осталось. И это
вопрос моей жизни, разве не так?
Голос Бернарда задрожал. "Интересно, он слабый человек или сильный?" -
подумал Том.
- Я тебя понимаю, - сказал он мягко.
- Я не хочу слишком драматизировать все это, но я должен проверить, могут
ли люди принять меня - простить
меня, если хочешь.
"Так они и простили, - подумал Том. - Да ни за что на свете". Может быть,
так и сказать Бернарду? Или это совсем
доконает его? Вполне вероятно. И вместо того, чтобы сделать признание, он
покончит с собой. Том прочистил горло и
попытался придумать хоть что-нибудь. Но ничего, абсолютно ничего не приходило
ему в голову.
- И потом, я думаю, Цинтии понравится, если я признаюсь во всем. Она
любит меня. И я люблю ее. Я знаю, что
недавно она отказалась увидеться со мной. Эд сказал мне. И я ее не виню. Джефф с
Эдом выставили меня перед ней как
какого-то слабоумного. "Приди, спаси Бернарда! Ты так нужна ему!" - пропищал он,
кривляясь. - Какую женщину это не
оттолкнет? - Бернард посмотрел на Тома с улыбкой и развел руками. - Видишь, как
благотворно подействовал на меня
дождь? Промыл мне мозги. Только грехи мои не смыл.
Он опять рассмеялся, и Том позавидовал его теперешнему самообладанию.
- Цинтия - единственная женщина, какую я когда-либо любил. Я не хочу
сказать... Я уверен, у нее был кто-то после
меня. Ведь это я так или иначе порвал с ней. Когда я начал имитировать Дерватта,
это меня страшно нервировало, даже
пугало. - Бернард проглотил комок в горле. - Но я знаю, она еще любит меня -
если только от меня еще что-нибудь осталось.
Понимаешь?
- Да, конечно, понимаю. Это Цинтии ты сейчас пишешь?
- Нет, - Бернард небрежно махнул рукой в сторону листков и улыбнулся. - Я
пишу... всем вообще. Это просто мое
признание. Для прессы или для кого угодно.
Этого нельзя было допустить.
- Бернард, лучше обдумай это спокойно несколько дней, а потом решишь.
- У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать.
Том пытался найти какой-нибудь сильный, логичный довод, способный
переубедить Бернарда, но ему мешали
мысли о Мёрчисоне и о возможном возвращении полиции. Будут ли они придирчиво
искать здесь улики? Может быть,
полезут и в лес? На репутации Тома Рипли уже лежала тень сомнения - история с
Дикки Гринлифом. Хотя история
кончилась для него благополучно и подозрение с него сняли, она осталась фактом
его биографии. Почему он не отвез
Мёрчисона куда-нибудь подальше, в леса за Фонтенбло? Там и надо было его
закопать, - разбить на день палатку, если бы
потребовалось...
- Давай поговорим об этом завтра, Бернард, - ты не против? - сказал Том.
- Может быть, завтра ты посмотришь на
вещи по-другому.
- Конечно, я не против. Мы можем говорить об этом когда и сколько угодно.
Но я не посмотрю завтра на вещи подругому.
Я хотел поговорить прежде всего с тобой, потому что это была твоя идея
- возродить Дерватта. Я хочу, чтобы все
было по порядку, - как видишь, я действую вполне логично.
В убежденности его рассуждений, сквозил оттенок безумия, и опять Том
почувствовал неприятную пустоту
внутри.
Зазвонил телефон. Аппарат стоял в комнате Тома, и звонок было хорошо
слышен через холл. Том поднялся на
ноги.
- Не забывай, что и другие втянуты в это дело, Бернард.
- Тебя я не буду втягивать, Том.
- Я должен подойти к телефону. Спокойной ночи, Бернард, - проговорил Том
и кинулся к себе в комнату. Он не
хотел, чтобы Крис снял трубку внизу.
Это опять была полиция. Они извинились за столь поздний звонок, но...
- Прошу прощения, мсье, - сказал Том, - не могли бы вы позвонить минут
через пять? В данный момент я не...
Вежливый голос ответил, что, разумеется, он может перезвонить.
Положив трубку, Том спрятал лицо в ладонях. Он сидел на краешке постели.
Затем он встал и закрыл дверь.
События развивались так быстро, что он не успевал за ними. Из-за этого чертова
графа он слишком поторопился с
похоронами Мёрчисона. Это была непростительная ошибка! Рядом Сена, Луэн, полно
удобных мостиков, абсолютно
пустынных после часа ночи. Телефонный звонок из полиции не предвещал ничего
хорошего. Возможно, миссис Мёрчисон -
кажется, Мёрчисон называл ее Харриет - наняла американского или английского
детектива, чтобы тот нашел ее мужа. Она
знала, что Мёрчисон задался целью выяснить, не является ли подделкой картина
известного художника. Возможно, она
подозревает, что именно с этим связано исчезновение ее мужа. Не проговорится ли
мадам Аннет, если ее станут
допрашивать, что на самом деле она не видела, как Мёрчисон уезжает в Орли в
четверг?
Если полицейские захотят приехать к нему сегодня, Крис может ляпнуть в их
присутствии что-нибудь насчет
свежей могилы. Том живо представил себе, как Крис обращается к нему: "А почему
вы не скажете им об этой яме в лесу?" -
и он не сможет перевести им это на французский как-то иначе, потому что Крис
будет ожидать, что они пойдут в лес
проверять, что это за яма.
Телефон зазвонил снова. Том снял трубку и произнес спокойным тоном:
- Алло?
- Алло. Мсье Рипли? Вам звонят из префектуры Мелёна. К нам поступил
звонок из Лондона. Мадам Мёрчисон
связалась с лондонской полицией по поводу исчезновения ее супруга, и они просили
предоставить им всю информацию,
какой мы располагаем на данный момент. Завтра утром из Лондона прибудет
инспектор полиции. А пока что не могли бы
вы сказать, не звонил ли кому-нибудь мсье Мёрчисон из вашего дома? Если да, то
мы постараемся выяснить, кому именно.
- Не могу вспомнить, чтобы он звонил при мне куда-либо, - ответил Том. -
Но я время от времени выходил из
дома. - Они могут проверить его телефонные счета и выяснить, кто и кому звонил.
Но пускай уж они сами додумаются до
этого.
На этом полицейские распрощались с Томом.
Тот факт, что лондонская полиция не пожелала связаться с ним напрямую,
можно было рассматривать как
довольно недружественный жест, свидетельство определенной настороженности. Раз
они предпочли добывать информацию
по официальным каналам, значит, не доверяют ему. Английских детективов Том
почему-то боялся больше, чем
французских, хотя и знал, что по дотошности и пунктуальности последних мало кто
может превзойти.
Первым делом нужно было сделать две вещи. Вывезти труп Мёрчисона из леса
и каким-то образом выпроводить
Криса из дома. А Бернард? У Тома уже ум за разум заходил от этой головоломки.
Он спустился в гостиную. Крис читал, но при появлении Тома зевнул и
поднялся.
- Я как раз собирался идти спать. Как Бернард? За обедом мне показалось,
что он немного пришел в себя.
- Да, я тоже так думаю. - Том все еще не решался сказать напрямик то, что
собирался. Но говорить намеками было
еще хуже.
- Я тут нашел расписание поездов возле телефона, - сказал Крис. - Утром
есть поезда в 9.52 и в 11.32. До станции я
могу добраться на такси.
Том почувствовал облегчение. Были и более ранние поезда, но не мог же он
предлагать Крису убраться пораньше.
- Разумеется, я отвезу тебя, - сказал он. - А к какому поезду, выбирай
сам. Прямо не знаю, что делать с Бернардом,
но он, похоже, хочет погостить у меня пару дней.
- Надеюсь, он не опасен, - сказал Крис обеспокоенно. - Знаете, я подумал,
не задержаться ли мне на день-два на тот
случай, если вдруг понадобится моя помощь, - задумчиво прибавил он. - У нас на
Аляске - я там служил - был парень,
который свихнулся, и он вел себя точь-в-точь как Бернард. А потом на него вдруг
что-то нашло, и он стал бросаться на всех
подряд.
- Не думаю, чтобы Бернард стал на кого-нибудь бросаться. Когда он уедет,
вы вдвоем с Джеральдом могли бы
приехать еще погостить. Или после вашей поездки на Рейн.
При этом приглашении Крис заметно воспрянул духом.
После того как Крис поднялся к себе (он решил ехать поездом 9.52), Том
принялся шагать взад и вперед по
гостиной. На часах было без пяти двенадцать. С трупом Мёрчисона надо что-то
делать сегодня же ночью. Выкопать его в
темноте, погрузить в фургон и вывезти куда-нибудь - задача весьма нелегкая для
одного человека. И куда вывезти?
Сбросить в реку с какого-нибудь моста? Том подумал, не привлечь ли ему к этому
делу Бернарда. Как он отреагирует -
сойдет с катушек или, столкнувшись с реальностью, будет способен оказать помощь?
Том чувствовал, что в том состоянии,
в каком Бернард находился в данный момент, он не поддастся на его уговоры не
делать публичных признаний. Может быть,
шок от соприкосновения с трупом заставит его осознать всю серьезность этого
дела?
Вопросик был еще тот.
Сможет ли Бернард осуществить "прыжок в веру", если пользоваться
выражением Кьеркегора? Том улыбнулся,
когда эта фраза пришла ему на ум. Сам-то он совершил этот "прыжок", когда
решился ехать в Лондон под видом Дерватта.
И решение оказалось удачным. Другим "прыжком" было убийство Мёрчисона. К черту
сомнения. Кто не рискует, тот
ничего не добивается.
Том стал подниматься по лестнице, но вынужден был замедлить шаги из-за
боли в лодыжке. Он даже
приостановился на первой же ступеньке, ухватившись рукой за позолоченного
ангела, служившего опорой для перил, когда
ему пришло в голову, что, если Бернард заартачится, его тоже придется убрать.
Убить. Эта мысль вызвала у Тома протест.
Он не хотел убивать Бернарда. Может быть, он даже не сможет это сделать. Но если
Бернард откажется помогать ему и
добавит к прочим признаниям еще и Мёрчисона... Том поднялся на второй этаж. В
холле была темнота, только из-под двери
его собственной комнаты пробивалась узкая полоска света. У Бернарда света не
было, у Криса тоже. Но это не означало, что
Крис уже уснул. Поднять руку и постучаться в дверь Бернарда оказалось трудно. Он
постучал очень тихо, так как комната
Криса была совсем рядом, и ему не хотелось, чтобы Крис стал прислушиваться,
думая, не надо ли бросаться на помощь,
чтобы защитить Тома от нападения Бернарда.
Бернард не ответил, так что Том открыл дверь и, зайдя, вновь закрыл ее за
собой.
- Бернард?
- Ммм... Том?
- Да. Прошу прощения. Я включу свет?
- Да, конечно. - Тон Бернарда был спокойным; он сам включил лампу у
постели. - Что случилось?
- Все в порядке. Просто я хочу поговорить с тобой наедине, чтобы Крис нас
не слышал. - Том пододвинул стул к
постели Бернарда и сел. - Дело в том, что у меня возникла одна проблема, и я
хотел бы попросить у тебя помощи, если ты,
конечно, не против.
Бернард сосредоточенно нахмурился. Он потянулся за пачкой "Кэпстен",
вытащил сигарету и закурил.
- Что за проблема?
- Мёрчисон умер, - мягко произнес Том. - И поэтому ты можешь не
беспокоиться насчет него.
- Умер? - Бернард нахмурился еще больше. - Почему же ты сразу мне не
сказал?
- Потому что это я... убил его. Здесь, в погребе.
Бернард разинул рот.
- Ты?! Том, ты что, разыгрываешь меня?
- Ш-ш-ш... - Странно, но в этот момент Том испытывал ощущение, что
Бернард более нормален, чем он сам. Это
несколько осложняло задачу Тома, потому что он рассчитывал на более бурную
реакцию. - Мне пришлось убить его... и
похоронить в лесу за моим участком. Но проблема в том, что его надо сегодня же
ночью оттуда убрать. Мне звонили насчет
него из полиции. Завтра они могут нагрянуть сюда и начать поиски.
- Ты убил его?.. - произнес Бернард, все еще не вполне веря этому. - Но
почему?
Том вздохнул. Его пробрала дрожь.
- Ну, во-первых, это же ясно: он собирался взорвать "Дерватт лимитед". Но
главное, он узнал меня, когда мы были
в погребе. По рукам. Он сказал: "Это вы изображали Дерватта в Лондоне". Это
получилось совершенно неожиданно. У меня
не было намерения убивать его, когда я привез его сюда.
- Убил... - повторил Бернард потрясение.
Том начал терять терпение: время шло.
- Поверь мне, я сделал все возможное, чтобы отговорить его. Я даже сказал
ему, что это ты подделываешь Дерватта,
- тот художник, с которым он разговаривал в баре "Мандевиля". Я видел тебя с
ним, - добавил Том, прежде чем Бернард
успел открыть рот. - Я сказал ему, что ты больше не будешь заниматься
подделками, просил его оставить тебя в покое. Но
он отказался. Так что теперь... ты поможешь мне избавиться от трупа?
Том взглянул на дверь. Она была по-прежнему закрыта, из холла не
доносилось никаких звуков. Бернард медленно
выбрался из постели.
- Какой помощи ты от меня ждешь?
Том встал.
- Я был бы очень благодарен тебе, если бы минут через двадцать ты был
готов пойти со мной. Я хочу увезти его в
автофургоне. Вдвоем это будет гораздо легче сделать. Да один я, собственно
говоря, и не справлюсь. Он очень тяжелый. -
Теперь Том чувствовал себя увереннее, так как говорил о том, что было уже
обдумано. - Если ты не хочешь участвовать в
этом - не надо. Я постараюсь справиться сам. Правда...
- Я помогу тебе.
Бернард сказал это с покорностью, как о деле решенном, однако Том все же
не слишком доверял его настроению.
Что, если позже - спустя, скажем, полчаса - наступит непредсказуемая реакция?
Бернард говорил таким тоном, каким
святой мог бы сказать какому-нибудь своему... патрону, что ли: "Я пойду за
тобой, куда бы ты меня ни повел".
- Оденься, пожалуйста. Надень те брюки, что я тебе дал. И постарайся
действовать потише. Крис не должен нас
слышать.
- Да, конечно.
- Ты сможешь быть в саду у парадного входа через пятнадцать минут? - Том
взглянул на свои часы. - Сейчас 12.27.
- Хорошо.
Том спустился и отпер парадный вход, который мадам Аннет запирала на
ночь. Затем проковылял в свою комнату,
снял шлепанцы и надел туфли и куртку. Снова спустившись, взял ключи от машины со
столика в передней, после чего
выключил весь свет в гостиной, за исключением одной лампочки - он часто оставлял
ее на всю ночь. Снял с вешалки плащ и
натянул поверх туфель резиновые сапоги, стоявшие в запасном туалете. Там же он
прихватил большой фонарь, а из ящика
стола в передней достал карманный фонарик. Фонарь был удобен, так как его можно
было ставить на землю.
Он вывел свой автофургон марки "рено" из гаража и поставил его в проулке,
ведущем к лесу. Зажигал Том при
этом только подфарники, а, остановившись, выключил и их. С карманным фонариком
он дошел до леса и нашел могилу
Мёрчисона - грязное неровное пятно. После этого, стараясь светить фонариком как
можно меньше, вернулся в сарай, взял
лопату и вилы и отнес их на могилу. Затем спокойно, стараясь беречь силы,
вернулся к дому. Том полагал, что Бернард
опоздает, и был даже готов к тому, что тот вообще не придет. Но Бернард уже
стоял в темной прихожей, неподвижный, как
статуя, одетый в собственный костюм, который несколько часов назад был насквозь
мокрым, но Бернард, как заметил Том,
высушил его в своей комнате на радиаторе.
Том сделал Бернарду знак, и тот пошел за ним.
С лесной дорожки Том заметил, что в комнате Криса света по-прежнему нет,
зато окно Бернарда освещено.
- Это недалеко, в том-то и загвоздка, - сказал Том, почувствовав вдруг
прилив сумасшедшей веселости. Он вручил
Бернарду вилы, а себе оставил лопату, так как считал, что лопатой работать
труднее. - К сожалению, закопал я его довольно
глубоко.
Бернард принялся за дело все с той же странной покорностью, но работал
вилами мощно и эффективно. Сначала он
выбрасывал землю из ямы, но вскоре это стало невозможно, и он лишь рыхлил ее, а
Том, забравшись в яму, старался как
можно быстрее ее выбрасывать.
- Сделаем перерыв, - сказал Том. Однако сам он во время перерыва не
отдыхал, а отыскал два больших камня
фунтов по тридцать и отнес их к машине. Заднюю подъемную дверцу он заранее
оставил открытой, и теперь через нее
закинул камни внутрь.
Вилы Бернарда наткнулись на тело. Том спустился в яму опять и попытался
поддеть тело лопатой, но могила была
слишком узка для этого. Тогда Бернард тоже залез в яму, и они оба, расставив
ноги по бокам от тела, принялись тащить за
веревки. Веревка, за которую тянул Том, порвалась или развязалась, и он,
выругавшись, завязал ее снова, пока Бернард
светил ему фонариком. Казалось, что-то засасывает труп Мёрчисона в глубину,
будто какая-то земная сила препятствует
тому, что они делают. Руки Тома были перепачканы и болели - возможно и
кровоточили.
- Ну и тяжелый же он! - сказал Бернард.
- Да. Давай сосчитаем до трех и дернем изо всех сил.
- Хорошо.
- Раз, два... - они напряглись, - ...три! Оп-ля!
Наконец Мёрчисон был на поверхности земли.
Оказалось, что Бернарду достался более тяжелый конец - плечи.
- Самое трудное позади, - произнес Том, чтобы сказать что-нибудь.
Они погрузили тело в машину. С брезента продолжали сыпаться комья земли,
а плащ Тома спереди превратился в
сплошное грязное месиво.
- Надо засыпать яму. - Голос Тома охрип от напряжения.
Это тоже было нетрудно. Для полноты картины Том положил сверху две
отломанные ветром ветки. Закончив
работу, Бернард беспечно бросил вилы на землю.
- Их надо отнести в машину, - сказал Том.
Развернуться на лесной дороге было невозможно, и Том повел машину обратно
задним ходом, чертыхаясь, когда
мотор подвывал. Вдруг к своему ужасу он заметил, что в окне Криса зажегся свет,
- как раз в тот момент, когда они уже
выезжали на дорогу и могли тронуться в путь. Том взглянул на боковое окно
комнаты, более темное, и слабый огонек в
нем, казалось, хитро подмигнул ему. Бернарду Том не сказал об этом. Уличных
фонарей в этом месте не было, и Том
надеялся, что Крис не разглядит темно-зеленый цвет его машины, хотя подфарники
пришлось включить.
- Куда мы едем? - спросил Бернард.
- Я знаю одно место в восьми километрах отсюда - мост через речку.
Встречных машин им не попадалось, что в 1.50 ночи было неудивительно. Том
знал, что так и будет, - он не раз
возвращался в это время с вечеринок.
- Спасибо тебе, Бернард. Все прошло замечательно.
Бернард промолчал.
Они доехали до места, намеченного Томом. Это было рядом с деревушкой
Вуази, которую Тому случалось
проезжать, когда ему надо было пересечь по мосту речку, но до сих пор он не
обращал на нее особого внимания. Речка
называлась вроде бы Луэн и впадала в Сену. Но так далеко Мёрчисона с балластом в
виде камней вряд ли унесет. С
ближайшей к ним стороны моста имелся фонарь, светивший очень экономно,
противоположная сторона была погружена во
тьму. Том переехал мост, и, подсвечивая себе фонариком, они засунули камни под
брезент и снова как следует завязали
веревки.
- Теперь надо бросать, - негромко сказал Том.
Бернард действовал спокойно и толково, и Тому не приходилось подсказывать
ему, как и что надо делать. Вдвоем
они несли тело без особого труда даже вместе с камнями. Деревянные поручни моста
достигали в высоту четырех футов.
Том прошелся назад, чтобы еще раз проверить обстановку. В деревне за мостом
горело всего два фонаря.
- Давай попробуем в середине, - сказал Том.
Дойдя до середины моста, они на несколько секунд положили свой груз,
чтобы восстановить силы. Затем, одним
рывком приподняв тело над поручнями, бросили его вниз. Тишина взорвалась
громовым ударом, подобным пушечному
выстрелу, который, казалось, разбудит всю деревню. Их окатил фонтан брызг.
- Ну что ж, к машине, - сказал Том. - Только бежать не стоит.
Впрочем, замечание это было излишним, так как у них и сил не было, чтобы
бежать.
Сев за руль, Том тронул машину с места, не заботясь о том, в каком
направлении они едут.
- Итак, с этим покончено! - сказал Том. - Отделались-таки от этой
проклятой штуковины. - На него вдруг
нахлынуло ощущение полноты жизни, он почувствовал себя легко и свободно. - Я,
кажется, не говорил тебе, Бернард, -
произнес он жизнерадостным тоном, и даже его хрипота куда-то исчезла, - что
сказал полицейским, будто довез Мёрчисона
до Орли и высадил там. Я действительно ездил туда - отвез его багаж. Так что
если Мёрчисон по какой-то причине не
полетел своим рейсом, я тут ни при чем. Ха-ха-ха! - расхохотался Том, как с ним
не раз бывало в одиночестве, когда он
испытывал такое же облегчение, пережив неприятный момент. - Кстати, в Орли
украли "Часы". Мёрчисон возил их вместе с
чемоданом. Думаю, увидев подпись Дерватта, вор припрячет картину и будет
помалкивать.
Но Бернард никак не реагировал на то, что говорил Том, - можно было
подумать, что его тут вообще нет.
Опять пошел дождь. Это обрадовало Тома - дождь, возможно, уничтожит следы
машины на лесной дороге и
сделает менее заметной могилу, отныне пустующую.
- Мне надо выйти, - сказал Бернард, берясь за ручку двери.
- Что случилось?
- Мне плохо.
Том сразу свернул на обочину шоссе и остановился. Бернард выбрался из
машины.
- Может, мне пойти с тобой? - спросил Том.
- Нет, спасибо. - Бернард прошел ярда два вправо, где обрывистый склон
поднимался темной стеной на несколько
футов, и наклонился.
Том посочувствовал ему. Он сам так бодр и весел, а бедняга Бернард
мучается.
Прошло минуты две, три, четыре. Сзади приближалась какая-то машина, -
судя по звуку, на небольшой скорости.
Дорога в этом месте делала поворот, и вынырнувший из-за него автомобиль на
мгновение осветил фигуру Бернарда.
Полиция, господи спаси! На крыше мигал голубой огонек. Полицейский автомобиль,
не меняя скорости, обогнул машину
Тома и проследовал дальше. Том расслабился. Слава богу. Они, конечно, подумали,
что Бернард вышел по нужде, а во
Франции делать это на обочине дороги не считалось преступлением даже среди бела
дня. Бернард, вернувшись, никак не
прокомментировал появление полицейских. Том промолчал тоже.
Добравшись до дома, Том, стараясь не шуметь, заехал в гараж. Взяв из
машины лопату и вилы, прислонил их к
стенке. Затем тряпкой вытер машину сзади. Заднюю подъемную дверцу он прикрыл
осторожно, придерживая ее, пока она
не захлопнулась с легким щелчком. Бернард терпеливо ждал его. Том жестом
пригласил его выйти из гаража и, закрыв
двери, мягко защелкнул навесной замок.
У дверей они сняли обувь и в дом зашли в носках. Когда они подъезжали,
Том обратил внимание на то, что в окнах
Криса света не было. Он посветил фонариком, пока они поднимались на второй этаж.
Том махнул Бернарду, чтобы тот шел
в свою комнату и дал понять, что вскоре зайдет к нему.
Вынув все из карманов плаща, он бросил его в ванну. Там же он вымыл под
краном ботинки и сунул их в шкаф.
Плащ он потом простирает и тоже повесит в шкаф, чтобы мадам Аннет не увидела его
утром.
Затем, надев пижаму и шлепанцы, он пошел к Бернарду.
Бернард стоял посреди комнаты в носках и курил сигарету. Его заляпанный
грязью пиджак висел на спинке стула.
- Да, в такой переделке твой костюм, наверно, еще не бывал, - сказал Том.
- Давай-ка я займусь им.
Бернард по-прежнему молчал, но по крайней мере слушался. Сняв брюки, он
вручил их Тому. Том отнес брюки и
пиджак Бернарда к себе. Позже он счистит с них грязь, а потом их можно будет
отдать в срочную химчистку. Костюм был
не из шикарных, что было характерно для Бернарда. Джефф с Эдом говорили, что
Бернард старается как можно меньше
пользоваться доходами от фирмы "Дерватт лимитед". Том вернулся в комнату
Бернарда. Он впервые в полной мере оценил
качество своих паркетных полов: они не скрипели.
- Я принесу тебе что-нибудь выпить, Бернард? Думаю, тебе это не помешает.
- Ничего страшного, если мадам
Аннет или Крис увидят его сейчас расхаживающим по дому. Можно даже сказать, что
им с Бернардом захотелось
прокатиться по окрестностям, и они только что вернулись.
- Нет, спасибо, - ответил Бернард.
Том сомневался, сможет ли Бернард уснуть, но предложить ему что-нибудь
еще - горячего шоколада или, тем
более, снотворного - не решился, так как боялся, что Бернард опять ответит "Нет,
спасибо".
- Сожалею, что пришлось втянуть тебя в это, - сказал он шепотом. - Завтра
спи, сколько хочешь. Крис утром
уезжает.
- Хорошо. - Лицо Бернарда было бледно-оливкового цвета. Он избегал
смотреть на Тома. Губы его были сжаты в
узкую линию, как у человека, редко улыбающегося или даже говорящего что-либо.
Рот его выражал горькое разочарование.
Он чувствует себя преданным, подумал Том.
- Туфли я тоже приведу в порядок, - сказал он, забирая их с собой.
Плотно закрыв двери своей комнаты и ванной, чтобы Крис ничего не услышал,
Том вымыл свой плащ и протер
губкой костюм Бернарда. Смыв грязь с ботинок Бернарда, он поставил их на газету
сушиться возле батареи в туалете.
Мадам Аннет ежедневно приносила ему кофе и застилала постель, но в ванную
заходила прибраться не чаще раза в неделю.
А мадам Клюзо, делавшая генеральную уборку тоже раз в неделю, должна была придти
как раз в это утро.
Наконец, Том занялся своими руками, которые оказались не так плохи, как
он думал. Он намазал их "Нивеей". Том
испытывал странное ощущение, будто все, что произошло за последний час, было во
сне или в какой-то иной реальности, из
которой он вернулся с поврежденными руками.
Телефон дал предупредительный сигнал. Том подскочил к нему и схватил
трубку на середине первого звонка,
прозвучавшего с пугающей громкостью.
На часах было уже почти три.
- Биип-бшп...бр-р-р-р... тяп-тяп-тяп... 6u-un...
Будто с тонущей подводной лодки. Интересно, откуда это звонят на самом
деле?
- Vous etes... ne quittez pas... Athenes vous appelle..."Вам... не
кладите трубку... Вас вызывают Афины... (фр)."
Элоиза.
- Алло! Тоом? Тоом!
Это было все, что Том смог понять в течение первых секунд этого
несуразного разговора.
- Ты можешь говорить громче? - спросил он по-французски.
Наконец он разобрал, что Элоиза жалуется на то, как она несчастна и как
скучает - terriblement ennuyee"Ужасно
соскучилась (фр.).". И что-то или кто-то абсолютно невыносим.
- ...эта женщина, Норита... (Лолита?)
- Возвращайся, дорогая! Я по тебе соскучился! - завопил Том по-английски.
- Пошли к черту всех этих ублюдков!
- Я знаю, что я сделаю, - прозвучало вдруг совершенно отчетливо. - Я уже
полтора часа пытаюсь дозвониться до
тебя. Здесь даже телефон не работает нормально.
- Он нигде не работает нормально. Он не для этого придуман. Это
устройство для выманивания денег. - Тому было
приятно слышать, как она слегка рассмеялась - будто смех сирены, донесшийся со
дна моря.
- Ты меня любишь?
- Конечно я люблю тебя!
Слышимость окончательно наладилась, и тут их разъединили. Том был уверен,
что это не Элоиза дала отбой.
Больше телефон не звонил. В Греции было, вероятно, уже часов пять. Откуда
она говорила? Из отеля в Афинах? С
этой дурацкой яхты? Том очень хотел видеть ее. Он привык к Элоизе, и ему ее не
хватало. Может быть, это и есть любовь?
Или просто брак? Но прежде всего надо было прояснить запутавшуюся до предела
ситуацию. Элоиза была не слишком
высоконравственна, но даже для нее это было чересчур. О "Дерватт лимитед" она,
разумеется, ничего не знала.
Сквозь сон Том услышал стук в дверь. Мадам Аннет принесла ему утренний
кофе.
- Доброе утро, мсье Тоом! Сегодня прекрасный день!
И действительно, ярко светило солнце, и контраст со вчерашним был
удивителен. Том потягивал кофе, чувствуя,
как весь его организм пропитывается его черной магией. Затем он встал и оделся.
Он постучал к Крису. Тот еще мог успеть на поезд 9.52.
Крис сидел в постели, разостлав на коленях большую карту.
- Я решил ехать в 11.32, если вы не возражаете. Ужасно не люблю
выскакивать из постели, как только проснусь.
- Ну конечно не возражаю, - сказал Том. - Надо было попросить мадам
Аннет, чтобы она принесла тебе кофе.
- Ну, это уж слишком. - Крис выпрыгнул из постели. - Я решил, что будет
неплохо немного пройтись.
- О'кей. Увидимся позже.
Том спустился в кухню. Там он снова подогрел кофе и, налив себе еще одну
чашку, пил ее стоя и глядя в окно. Он
видел, как Крис вышел из дома, открыл большие ворота и повернул в сторону
поселка. Возможно, ему хотелось вообразить
себя настоящим французом и выпить cafe аи lait с croissant"Кофе с молоком;
круассан, рогалик (фр.)." в кафе.
Бернард, по всей вероятности, еще не поднимался, что было только к
лучшему.
В четверть десятого раздался телефонный звонок. Английский голос,
тщательно выговаривая слова, произнес:
- Это инспектор Уэбстер, лондонская полиция. Могу я поговорить с мистером
Рипли?
Похоже, этот вопрос становился лейтмотивом его существования.
- Я у телефона.
- Я звоню из Орли. Мне очень хотелось бы встретиться с вами сегодня
утром, если это возможно.
Том предпочел бы перенести встречу на вторую половину дня, но сегодня его
нахальство изменило ему, и к тому
же он боялся, не заподозрил бы инспектор, что ему нужно несколько часов, чтобы
спрятать концы в воду.
- Меня это вполне устраивает. Вы приедете поездом?
- Да нет, наверное, возьму такси. Ведь это, как мне представляется, не
так уж далеко. Сколько времени займет
поездка на такси?
- Около часа.
- Значит, примерно через час я буду у вас. Крис тоже будет здесь.
Том налил еще одну чашку кофе и отнес ее Бернарду.
Ему не хотелось раскрывать присутствие Бернарда, но Крис мог об этом
проболтаться, и Том решил, что лучше не
прятать Бернарда от инспектора.
Бернард уже проснулся. Он лежал на спине, сцепив руки под подбородком.
Прямо какая-то утренняя медитация.
- Доброе утро. Кофе будешь?
- Спасибо.
- Через час приедет инспектор из лондонской полиции. Разыскивает
Мёрчисона, конечно. Возможно, он захочет
поговорить с тобой.
- Понятно.
Бернард сделал пару глотков. Том сказал:
- Я не положил сахар - не знал, как ты предпочитаешь.
- Это не имеет значения. Кофе превосходный.
- По-моему, будет лучше, если ты скажешь, что никогда не встречался с
Мёрчисоном и не разговаривал с ним.
Понимаешь? - Том надеялся, что это звучит достаточно убедительно.
- Да.
- И даже никогда не слышал о Мёрчисоне - в том числе, от Джеффа с Эдом.
Ты ведь знаешь, что для посторонних
вы теперь не близкие друзья. Вы, конечно, знакомы, но не настолько, чтобы им
пришло в голову сообщать тебе о появлении
какого-то американца, подозревающего, что "Часы" - подделка.
- Да, - согласился Бернард. - Да, конечно.
- Главное, - продолжал Том наставительно, будто обращался к целому классу
невнимательно слушающих учеников,
- запомни, - а это совсем нетрудно, поскольку это правда, - что ты приехал ко
мне вчера к вечеру, так что со времени отъезда
Мёрчисона прошло уже больше суток, и ты, естественно, не видел его. Согласен?
- Согласен. - Бернард приподнялся, опершись на локоть.
- Хочешь чего-нибудь съесть? Яичницу, например? Могу принести тебе
круассанов - мадам Аннет уже сходила в
магазин и купила.
- Нет, спасибо.
Том спустился на первый этаж. Мадам Аннет как раз выходила из кухни.
- Мсье Тоом, посмотрите. - Она показала ему первую страницу газеты. - Помоему,
это тот самый джентльмен,
мсье Мёрчисон, который был у нас в четверг. Тут написано, что он пропал!
"A la recherche de M. Murcheeson...""Разыскивается господин Мёрчисон
(фр.)." Том посмотрел на фотографию
улыбающегося Мёрчисона, занимающую две колонки в левом нижнем углу "Ле
Паризьен", издания для департамента Сены
и Марны.
- Да, это он, - сказал Том.
В заметке говорилось:
"Объявлен розыск Томаса Ф. Мёрчисона, американского гражданина,
пропавшего в четверг, 17 октября. Его
чемодан был обнаружен в аэропорту Орли у входа в зал для отъезжающих, однако в
числе пассажиров лондонского рейса
его не было. Мсье Мёрчисон - нью-йоркский бизнесмен; во Францию он приезжал к
своему знакомому, проживающему в
районе Мелёна. Жена Мёрчисона, Харриет, обеспокоенная исчезновением супруга,
обратилась за помощью к французской и
английской полиции".
Том был рад, что его имя не назвали. Вошел Крис с парой купленных им
журналов - но не газет.
- Привет, Том! Доброе утро, мадам Аннет! Сегодня чудесная погода!
Ответив на приветствие, Том сказал мадам Аннет:
- Я, признаюсь, думал, его уже нашли. А оказывается, поиски идут полным
ходом, и сегодня утром к нам прибудет
некий англичанин, чтобы задать мне несколько вопросов.
- Да что вы? Прямо сейчас?
- Да, примерно через полчаса.
- Какая таинственная история! - воскликнула она.
- Что за таинственная история? - спросил Крис.
- Исчезновение Мёрчисона. В сегодняшней газете напечатали его фотографию.
Крис с интересом рассмотрел фотографию и медленно прочел вслух текст,
переводя его на английский.
- Надо же! Его все еще не нашли!
- Мадам Аннет, - сказал Том. - Я не знаю, каковы планы англичанина, но
если он останется на обед, вы справитесь с
нами четырьмя?
- Ну разумеется, мсье Тоом. - Мадам Аннет отправилась на кухню.
- Еще один англичанин? - спросил Крис. Быстро он осваивает французский,
подумал Том.
- Да, разыскивает Мёрчисона... Между прочим, если ты хочешь успеть на
11.32...
- А можно, я немного задержусь? Там есть еще поезд после двенадцати, и
позже. Очень любопытно, что они
выяснили насчет Мёрчисона. Но, разумеется, если вы не хотите, чтобы я
присутствовал при разговоре, я уйду из гостиной.
Подавив приступ раздражения, Том ответил:
- Ну почему же, присутствуй. Ничего секретного.
Такси с инспектором Уэбстером прибыло около половины одиннадцатого. Том
забыл объяснить инспектору, как
найти его дом, но тот сказал, что спросил дорогу на почте.
- У вас просто великолепный дом! - воскликнул инспектор жизнерадостным
тоном. Он был в штатском, на вид лет
сорока пяти. У него были черные редеющие волосы и маленькое брюшко; на носу
сидели очки в черной оправе, сквозь
которые он смотрел на собеседника заинтересованно и приветливо. Приятная улыбка,
казалось, была приклеена к его лицу.
Том сам открыл инспектору дверь и повесил его пальто, так как мадам Аннет
не слышала подъехавшей машины.
- Вы давно здесь живете?
- Три года, - ответил Том. - Садитесь, пожалуйста.
У инспектора был с собой аккуратный черный кейс из тех, что могут
вместить целый костюм. По-видимому,
инспектор никогда с ним не расставался и взял его с собой на диван.
- Начнем с главного. Когда вы видели мистера Мёрчисона в последний раз?
Том сел на стул с прямой спинкой.
- В четверг, примерно в половине четвертого. Я отвез его в Орли. Он
собирался лететь в Лондон.
- Я знаю. - Уэбстер приоткрыл чемоданчик и вытащил из него записную
книжку, а из кармана - авторучку.
Несколько секунд он что-то писал. - Он был в хорошем настроении? - спросил он с
улыбкой и, достав сигарету из пачки в
кармане пиджака, быстро закурил.
- Да. - Том хотел было сказать, что он подарил Мёрчисону бутылку марго,
но решил не привлекать внимания к
винному погребу.
- И у него была с собой картина - кажется, "Часы"?
- Да, она была в коричневой оберточной бумаге.
- И в Орли ее, по всей вероятности, украли. Это та самая картина, которую
мистер Мёрчисон считал подделкой?
- Да, он подозревал это - сначала.
- Вы хорошо знаете мистера Мёрчисона? Когда вы познакомились?
Том объяснил:
- В галерее я заметил, как он заходит в офис, где, по слухам, находился
Дерватт. А в тот же вечер я встретил
Мёрчисона в баре отеля, где остановился, и подошел к нему, так как мне хотелось
расспросить его о Дерватте.
- Понятно. А потом?
- Мы выпили вина, и мистер Мёрчисон поделился со мной своими подозрениями
насчет того, что некоторые из
последних картин Дерватта - подделки. Я сказал, что у меня дома есть два
Дерватта, и пригласил его к себе посмотреть на
них. Так что в среду мы вместе приехали сюда, и он переночевал у меня.
Инспектор время от времени заносил сведения в книжку.
- Вы ездили в Лондон специально на выставку Дерватта?
- Не только, - улыбнулся Том. - Во-первых, я действительно хотел
посмотреть выставку Дерватта, а во-вторых, у
моей жены в ноябре день рождения, и она любит английские вещи - свитеры, брюки -
в основном с Карнаби-стрит. Я купил
также кое-что в Берлингтонском пассаже. - Том взглянул на лестницу и хотел было
сходить за золотой булавкой с
обезьянкой, но передумал. - Картин Дерватта я на этот раз не покупал, хотя и
подумывал, не приобрести ли "Ванну". Помоему,
это была единственная непроданная картина на выставке.
- Вы пригласили мистера Мёрчисона к себе потому, что... мм...
подозревали, что ваши картины тоже могут быть
подделками?
Том помедлил с ответом.
- На самом деле я не сомневался, что у меня подлинники, но все равно мне
было интересно, что скажет об этом
мистер Мёрчисон. Он, посмотрев на них, тоже сказал, что, по его мнению, это не
подделки.
Развивать перед инспектором теорию Мёрчисона о фиолетовом цвете Том не
собирался. Инспектор же не проявил
особого интереса к картинам Тома; он лишь на несколько секунд повернул голову,
чтобы взглянуть на "Красные стулья"
позади него и затем на "Человека в кресле" на противоположной стене.
- Современная живопись... Боюсь, я не очень-то в ней разбираюсь. Вы
живете вдвоем с женой, мистер Рипли?
- Да, если не считать нашей экономки мадам Аннет. Жена сейчас в Греции.
- Я хотел бы поговорить с вашей экономкой, - сказал Уэбстер, по-прежнему
улыбаясь.
Том направился в кухню, чтобы пригласить мадам Аннет, и в это время по
лестнице спустился Крис.
- А, Крис! Познакомься - инспектор Уэбстер из Лондонской полиции. А это
мой гость, Кристофер Гринлиф.
- Здравствуйте, - Крис протянул Уэбстеру руку, с благоговением взирая на
живого полицейского инспектора из
Лондона.
- Здравствуйте, - приветливо отвечал инспектор, привстав, чтобы пожать
руку Криса. - Гринлиф... Ричард Гринлиф
был ведь вашим другом, мистер Рипли, если я не ошибаюсь?
- Да. Крис - его двоюродный брат. - Очевидно, Уэбстер основательно
покопался в полицейских досье, выясняя все
подробности о Томе. Невозможно было представить, чтобы инспектор запомнил имя
Дикки Гринлифа по истории
шестилетней давности.
- Прошу прощения, я позову мадам Аннет.
Мадам Аннет чистила овощи в раковине. Том пригласил ее в гостиную
поговорить с джентльменом из Лондона.
- Возможно, он говорит по-французски.
Вернувшись в гостиную, Том увидел, что по лестнице спускается Бернард. Он
был в брюках Тома и в свитере без
рубашки. Том представил его Уэбстеру:
- Мистер Тафтс, художник. Он приехал из Лондона.
- Вот как! - протянул инспектор. - А вы виделись с мистером Мёрчисоном,
когда он был здесь?
- Нет, - ответил Бернард, садясь на один из стульев с желтой обивкой.
- Я приехал только вчера. Вошла мадам Аннет.
Инспектор поднялся, произнес "Enchante, madame""Очень приятно, мадам
(фр.)." и продолжал совершенно
свободно говорить по-французски, хотя и с несомненным британским акцентом.
- Я приехал, чтобы собрать сведения о мистере Мёрчисоне, который куда-то
исчез.
- Ох, да! Я как раз сегодня читала об этом в газете, - отозвалась мадам
Аннет. - Его так и не нашли?
- Нет, мадам, - инспектор опять приятно улыбнулся, будто речь шла о чемто
забавном. - Похоже, вы с мистером
Ришта были последними, кто видел его. Или вы тоже были здесь, мистер Гринлиф? -
обратился он к Крису по-английски.
Крис ответил, несколько запинаясь, но с несомненной искренностью:
- Нет, я никогда не встречался с мистером Мёрчисоном.
- Вы не помните, мадам Аннет, в котором часу мистер Мёрчисон покинул ваш
дом в четверг?
- Хм-м... Это было сразу после обеда. Я подала его чуть раньше обычного.
Я думаю, он уехал примерно в половине
третьего.
Том промолчал. Мадам Аннет была точна.
- Он не говорил вам о каких-либо парижских друзьях? - обратился инспектор
к Тому. - Простите, мадам. Я могу
повторить это для вас по-французски.
Разговор продолжался попеременно то на одном, то на другом языке. Когда
инспектор хотел, чтобы мадам Аннет
приняла в нем участие, он сам или Том переводили ей сказанное на французский.
Том ответил, что Мёрчисон не упоминал никаких парижских знакомых и,
насколько ему известно, не собирался
встречаться с кем-либо в Орли.
- Дело в том, что исчезновение мистера Мёрчисона и пропажа его картины
могут быть связаны между собой, -
сказал Уэбстер. (Том объяснил мадам Анкет, что картина, которую привозил
Мёрчисон, была украдена в Орли, и мадам
Аннет очень кстати вспомнила, что картина стояла в передней рядом с чемоданом
джентльмена перед его отъездом. Тут
Тому крупно повезло. Не исключено, что Уэбстер подозревал, не уничтожил ли Том
полотно.) - Корпорация "Дерватт", -
продолжал инспектор, - как, я думаю, есть все основания ее называть, - это
большое разветвленное предприятие, которое не
сводится к самому Дерватту с его картинами. Друзья Дерватта Констант и Банбери,
помимо своих основных занятий -
фотографии и журналистики, соответственно, - владеют Бакмастерской галереей.
Существует также компания "Дерватт",
выпускающая разные художественные материалы. Кроме того, есть художественная
школа Дерватта в Перудже. Если все
это связано с фальсификацией работ Дерватта, то получается весьма впечатляющая
картина... Вы, кажется, знакомы с
Константом и Банбери, мистер Тафтс?
Сердце Тома опять екнуло. Не оставалось никаких сомнений, что Уэбстер
основательно порылся в их прошлом: Эд
Банбери уже несколько лет избегал упоминать имя Бернарда в своих статьях,
посвященных Дерватту.
- Да, я знаком с ними, - ответил Бернард несколько растерянно, однако
присутствия духа не потерял.
- А с Дерваттом вы не говорили в Англии? - спросил Том инспектора.
- Он тоже исчез! - Уэбстер буквально лучился веселостью. - Я, правда, не
занимался его поисками специально, но
один из моих коллег пытался найти его после исчезновения мистера Мёрчисона. И
что самое поразительное, - инспектор
перешел на французский, чтобы мадам Аннет могла понять, о чем идет речь, - нигде
не зарегистрировано, чтобы Дерватт
въезжал в Англию - из Мексики или откуда бы то ни было! И не только сейчас,
когда он вроде бы приехал на свою
выставку, но за все последние годы! Согласно записи, сохранившейся в
эмиграционном бюро, Дерватт выехал из страны в
Грецию шесть лет назад, но никаких данных о его возвращении не имеется. Как вы,
возможно, знаете, раньше считалось,
что Дерватт утонул или покончил с собой где-то в Греции.
Бернард наклонился вперед, упершись руками в колени. Пытался ли он таким
образом справиться с волнением или
же собирался выложить все начистоту?
- Да, я слышал об этом, - отозвался Том и пояснил мадам Аннет: - Мы
говорим о художнике Дерватте, о его
предполагаемом самоубийстве.
- Да, мадам, - сказал Уэбстер и добавил галантно: - Извините, что мы
перешли на английский. Если будет чтонибудь
важное, я переведу это для вас. - Он снова обратился к Тому: - Значит,
Дерватт приехал в Англию и, возможно, уже
выехал из нее, как человек-невидимка или как привидение. - Он усмехнулся. - Но
вы, мистер Тафтс, как я понимаю, знали
Дерватта несколько лет назад. Вы виделись с ним в Лондоне в этот раз?
- Нет, мы не встречались.
- Но на выставке-то его вы были, я полагаю? - улыбка Уэбстера
представляла гротескный контраст угрюмости
Бернарда.
- Нет, еще не был. Возможно, пойду позже, - произнес Бернард
многозначительно. - Меня в последнее время
расстраивает все, связанное с Дерваттом.
В глазах инспектора зажегся огонек.
- Вот как? А почему?
- Я... я очень уважаю его. Я знаю, что он не любит шумихи. Я подумал,
что, может быть, повидаюсь с ним перед его
отъездом в Мексику, когда утихнет весь этот ажиотаж вокруг него.
Инспектор расхохотался и шлепнул себя по ляжке.
- Когда вы его найдете, обязательно сообщите нам, где он находится. Мы
очень хотели бы побеседовать с ним по
поводу этих предполагаемых подделок. Я встречался с мистером Банбери и мистером
Константом. Они видели "Часы" и
считают, что картина подлинная. Но, само собой, - добавил он, взглянув с лукавой
улыбкой на Тома, - они могли сказать так
потому, что продали эту картину. Они добавили также, что Дерватт признал картину
своей. Но это опять же только с их слов
- ни самого Дерватта, ни Мёр-чисона мы найти не можем. Если бы Дерватт сказал,
что это не его картина или хотя бы
выразил сомнение, это могло бы... Ну да ладно, не будем сочинять детективных
романов даже в воображении. - Уэбстер от
души рассмеялся, слегка покачнувшись на диване, и уголки его рта весело взлетели
вверх. Несмотря на слишком крупные и
не совсем белые зубы, смех его был приятен и заразителен.
Том понимал, что у инспектора на уме: владельцы Бакмастерской галереи
могли каким-то образом заставить
Дерватта молчать или похитить его и запереть где-нибудь, - как и Мёрчисона. Том
сказал:
- Но мистер Мёрчисон тоже говорил мне, что беседовал с Дерваттом и
Дерватт признал подлинность картины.
Мистер Мёрчисон, правда, подозревал, что художник мог забыть, что писал ее, -
или, точнее, что не писал. Но Дерватт вроде
бы не забыл. - Том в свою очередь рассмеялся. Инспектор взглянул на Тома,
поморгал глазами и промолчал - из
вежливости, как понял Том. Его молчание было равноценно фразе: "А об этом мне
известно только с ваших слов, чего
также вряд ли достаточно". Наконец Уэбстер произнес:
- Я уверен, кто-то решил по той или иной причине избавиться от Томаса
Мёрчисона. Ничего другого думать не
остается. - Он учтиво перевел это мадам Аннет.
- Tiens!"Междометие, выражающее удивление и испуг (фр.)." - воскликнула
мадам Аннет, и Том, даже не глядя на
нее, почувствовал, как она содрогнулась от ужаса.
Уэбстер, по-видимому, не знал, что Том знаком с Джеффом и Эдом. Это было,
конечно, хорошо, но странно, что
инспектор не спросил Тома об этом напрямик. Может быть, Джефф и Эд уже сообщили
ему, что знают Тома Рипли, так как
он купил у них две картины?
- Мадам Аннет, - сказал он, - было бы, наверное, неплохо, если бы вы
приготовили нам всем кофе. Или вы
предпочитаете что-нибудь покрепче, инспектор?
- Я заметил у вас в баре дюбонне. Если это не доставит лишних хлопот, я с
огромным удовольствием выпил бы
немного с маленьким кубиком льда и лимонной цедрой.
Том перевел просьбу мадам Аннет. Желающих пить кофе не нашлось. Крис,
откинувшись на спинку стула возле
стеклянных дверей, был так захвачен разговором, что не хотел ничего.
- А все-таки, - спросил Уэбстер, - почему у мистера Мёрчисона возникла
мысль, что его картина - подделка?
Вопрос был адресован Тому. Он задумчиво вздохнул.
- Он говорил, что картина по духу не дерваттовская. И еще добавил что-то
о мазках... - Том постарался, чтобы это
прозвучало достаточно туманно.
- Я уверен, - вмешался Бернард, - что Дерватт не потерпел бы никакого
жульничества со своими картинами. Это
абсолютно исключено. Если бы он сомневался в том, что "Часы" - его работа, то
первый заявил бы об этом. Он обратился бы
прямо... - ну, не знаю куда. В полицию, наверно.
- Или к владельцам Бакмастерской галереи, - вставил инспектор.
- Да, - сказал Бернард твердо. Неожиданно он поднялся. - Простите, я
сейчас вернусь. - Он направился к лестнице.
Мадам Аннет подала инспектору дюбонне.
Бернард вернулся с толстым коричневым блокнотом, изрядно потрепанным. На
ходу он что-то в нем искал.
- Если вы хотите понять Дерватта, то у меня есть кое-что, переписанное из
его дневников. Он оставил их в
Лондоне, когда уехал в Грецию, а я на время взял их себе. Там в основном все о
живописи, о тех трудностях, с которыми он
сталкивался ежедневно, но есть одна запись... Ага, вот она. Ей семь лет. Это
истинный Дерватт. Можно, я прочту вам?
- Да, прочтите, пожалуйста, - отозвался Уэбстер.
Бернард начал читать:
- "Единственное несчастье, которое может постигнуть художника, - быть
поглощенным собственным "я". "Я" - это
застенчивое, тщеславное, чувствительное и эгоцентричное увеличительное стекло,
смотреть сквозь которое нельзя ни в
коем случае. Иногда оно возникает перед тобой, когда ты захвачен работой, - и
это настоящий кошмар, - а порой и после
того, как ты ее закончишь или устраиваешь себе каникулы, - чего делать никогда
не следует. - Бернард негромко рассмеялся.
- В этом несчастном состоянии чувствуешь, что все тебе опротивело, задаешь себе
бессмысленные вопросы вроде: "Зачем
это все?", восклицаешь: "Ах, я потерпел неудачу!" и делаешь еще более горькое
открытие, которое надо было сделать много
лет назад: на людей, которые, как предполагается, любят тебя, нельзя положиться
в те моменты, когда они действительно
нужны тебе. Если работа идет нормально, другие люди не нужны. Но в моменты
слабости к другим обращаться нельзя -
когда-нибудь это может быть использовано против тебя. Это подпорка, костыль,
который следует немедленно сжечь.
Память о черных днях должна жить только в тебе самом".
- Следующий абзац, - произнес Бернард с ноткой благоговения:
"Может быть, самое большее, на что может рассчитывать человек, вступающий
в брак, - это то, что он нашел
партнера, с которым можно говорить свободно, не боясь получить удар в спину.
Куда ушли из мира доброта, милосердие? Я
нахожу их прежде всего в лицах детей, которые позируют мне, смотрят на меня
своими невинными широко раскрытыми
глазами, и взгляд их свободен от оценки. А друзья? В момент схватки с врагом по
имени Смерть страх перед
самоубийством заставляет обратиться к ним. Но ни одного из них нет дома, их
телефон не отвечает, а если отвечает, то
оказывается, что они сегодня заняты - нечто очень важное, что никак нельзя
отменить. Гордость не позволяет тебе проявить
слабость настолько, чтобы сказать: "Мне необходимо увидеть тебя сегодня, а не
то..." Однако это твоя последняя попытка
установить контакт с другими - попытка жалкая, но по-человечески понятная и
благородная, ибо нет ничего божественнее
человеческого общения. Самоубийство знает, что оно обладает магической силой".
Бернард закрыл блокнот.
- Он, конечно, писал это довольно молодым - ему еще не было тридцати.
- Да, это впечатляет, - сказал инспектор. - Когда, вы говорите, это было
написано?
- Семь лет назад. В ноябре. В октябре он пытался покончить с собой.
Принял снотворное. А написал это, когда стал
приходить в себя.
Том слушал его с тягостным чувством. Он не знал об этой первой попытке
Дерватта совершить самоубийство.
- Возможно, все это кажется вам мелодраматичным, - сказал Бернард
инспектору. - Но его дневники не
предназначались для посторонних глаз. Они хранятся в Бакмастерской галерее -
если только Дерватт не забрал их оттуда. -
Бернард начал заикаться и чувствовал себя явно не в своей тарелке - очевидно,
потому, что так много и изобретательно лгал.
- Значит, у него есть склонность к суициду? - спросил Уэбстер.
- Нет-нет! Просто у него бывают подъемы и спады настроения, как у всякого
нормального человека, - как у всякого
художника, я хочу сказать. Дерватт писал это в момент душевного кризиса. У него
сорвался заказ на стенную роспись - а он
уже закончил работу. Ее отвергли из-за того, что там была изображена пара
обнаженных людей. Фреска предназначалась
для какого-то почтового отделения. - Бернард рассмеялся, как будто все это
теперь уже не имело значения.
На лице Уэбстера, как ни странно, было серьезное и задумчивое выражение.
- Я прочел это, чтобы показать вам, что Дерватт абсолютно честен, - гнул
свою линию Бернард. - Бесчестный
человек не мог бы написать этого - и всего прочего, что говорится в его
дневниках о живописи, да и вообще о жизни. -
Бернард постучал по блокноту костяшками пальцев. - Я тоже был слишком занят в
тот момент, когда он нуждался во мне.
Но я даже не подозревал, что ему так плохо. Да и никто из нас не подозревал. У
него и с деньгами было туго, но он был
слишком горд, чтобы попросить в долг. Такой человек никогда не украдет и не
совершит - я хочу сказать, не допустит -
фальсификации. Том ожидал, что инспектор произнесет с подобающей серьезностью
что-нибудь вроде "Да-да, я понимаю",
но тот лишь задумчиво сидел раздвинув колени и положив руку на одно из них.
- Я думаю, то, что вы прочли, - это грандиозно, - нарушил молчание Крис.
Когда никто ему не ответил, молодой
человек опустил голову, но тут же поднял ее снова, будто был готов защищать
высказанное мнение.
- Может, прочтете что-нибудь из более поздних записей? - спросил Уэбстер.
- Все это очень интересно, но...
- Может быть, еще только две-три фразы, - проговорил Бернард, листая
блокнот. - Ну, вот например. Написано
тоже шесть лет назад. "Постоянная неудовлетворенность - единственное, что
противостоит ужасу, охватывающему тебя во
время создания картины". Дерватт всегда относился к своему таланту очень...
бережно. Но это трудно выразить словами...
- Ничего-ничего, я понимаю вас, - отозвался инспектор.
Том сразу почувствовал острое, глубокое разочарование, охватившее
Бернарда. Он взглянул на мадам Аннет,
скромно притулившуюся на полпути между аркой входа и диваном.
- И вы совсем не говорили с Дерваттом в Лондоне на этот раз, даже по
телефону? - спросил инспектор Бернарда.
- Нет.
- А с Банбери или Константом во время приезда Дерватта вы тоже не
встречались?
- Нет, я нечасто вижусь с ними.
Никто, подумал Том, не заподозрил бы, что Бернард лжет. Он выглядел как
воплощение честности.
- Но вы с ними в хороших отношениях? - спросил инспектор, чуть наклонив
голову набок, будто извинялся за свой
вопрос. - Вы ведь, как я понимаю, были знакомы с ними и несколько лет назад,
когда Дерватт еще жил в Лондоне?
- Да, конечно. Но я вообще редко выхожу куда-нибудь.
- А вы не знаете, - продолжал допытываться Уэбстер тем же мягким тоном, -
нет ли у Дерватта друзей, владеющих
самолетом или морским судном, на котором они могли бы тайком доставить Дерватта
в Англию и обратно, как какогонибудь
сиамского кота или пакистанского беженца?
- Нет, о таких друзьях мне ничего не известно.
- Еще вопрос... Вы, конечно, писали Дерватту в Мексику, когда узнали, что
он жив?
- Нет, не писал, - ответил Бернард, сглотнув. Его большое адамово яблоко
имело несколько расстроенный вид. - Я
уже сказал, что редко бываю в галерее и встречаюсь с Джеффом и Эдом. Они тоже не
знают адреса Дерватта - картины
привозят на судах из Веракруса. Я думаю, Дерватт написал бы мне, если бы
захотел. А раз не написал, то и я не хотел
навязываться ему. Я чувствовал...
- Да-да? Вы чувствовали?..
- Я чувствовал, что Дерватт пережил какой-то душевный кризис. Может быть,
в Греции или перед этим. Я думал,
что он, возможно, изменился, изменилось его отношение к старым друзьям; и раз он
не пишет мне, то, значит, не хочет.
Тому было до слез жаль Бернарда. Бедняга старался как мог. У него был
несчастный вид человека, которого
заставили играть на сцене, хотя он вовсе не является актером и ненавидит это
занятие.
Инспектор взглянул на Тома, затем на Бернарда.
- Странно. Вы хотите сказать, что Дерватт был в таком состоянии...
- Я думаю, Дерватт был по горло сыт всем этим, - прервал его Бернард. -
Люди опротивели ему, и он уехал в
Мексику. Он стремился к уединению, и я не хотел нарушать его. Иначе я, может
быть, поехал бы в Мексику и искал бы его
там бог знает сколько времени - пока не нашел бы.
Это звучало так убедительно, что даже Том был готов поверить всему, что
говорил Бернард. Он и должен верить,
напомнил он себе. И, соответственно, поверил. Он подошел к бару, чтобы долить
инспектору дюбонне.
- Понятно, - протянул Уэбстер. - Значит, когда Дерватт уедет обратно в
Мексику - если еще не уехал, - то вы не
будете знать, куда писать ему?
- Нет, разумеется. Я буду только знать, что он работает, и надеяться, что
он счастлив.
- И в Бакмастерской галерее тоже не будут знать, где найти его?
Бернард покачал головой.
- Я думаю, нет.
- А что они делают с деньгами, вырученными от продажи его картин?
- По-моему, посылают в какой-то мексиканский банк, который переправляет
их Дерватту.
Вот спасибо за столь гладкий ответ, подумал Том, разливая дюбонне.
Оставив в бокале место для льда, он взял
ведерко с сервировочного столика.
- Инспектор, вы останетесь на обед? Я предупредил мадам Аннет.
Мадам Аннет тут же выскользнула на кухню.
- Нет-нет, большое спасибо, - улыбнулся Уэбстер. - Я уже договорился
встретится за обедом с сотрудниками
полиции Мелёна. Единственная возможность поговорить с ними по-человечески. Это
ведь старая французская традиция, не
так ли? Я должен быть в Мелёне без четверти час, так что мне, наверное, пора
вызывать такси.
Том позвонил в Мелён, чтобы прислали машину.
- Я бы с удовольствием осмотрел ваш участок, - сказал инспектор. -
Выглядит он просто великолепно.
Возможно, у инспектора изменилось настроение и он сказал это, как
человек, который просит разрешения
осмотреть сад, чтобы избежать нудной беседы за чайным столом, но Том не думал,
что причина в этом.
Крис был в таком восхищении от английской полиции, что хотел было
сопровождать их, но Том сделал страшные
глаза, и он остался. Том с инспектором спустились по ступенькам, на которых
вчера - только вчера - Том чуть не упал,
рванувшись к мокнущему под дождем Бернарду. Солнце светило довольно вяло, но
трава уже почти высохла. Инспектор
сунул руки в карманы своих мешковатых брюк. Вряд ли Уэбстер подозревает его в
каком-либо криминале, подумал Том, но
чувствует, что он не вполне откровенен. "Я провинился перед государством, и оно
не забыло об этом". Любопытно, что в это
утро ему пришел на ум Шекспир.
- Яблони. Персиковое дерево. У вас тут не жизнь, а просто сказка. А
какая-нибудь профессия у вас есть, мистер
Рипли?
Вопрос был задан резко и прямо, как в иммиграционном бюро, но Том уже не
раз отвечал на него.
- Я занимаюсь садом, живописью; изучаю то, что меня интересует.
Постоянной работы, на которую мне
приходилось бы ездить, у меня нет. Я редко бываю в Париже.
Том поднял камень, портивший его безупречную лужайку и, прицелившись,
бросил его в дерево. Камень гулко
ударился о ствол, а Том почувствовал боль в поврежденной лодыжке.
- А этот лес - ваш?
- Нет. Насколько мне известно, это общественная собственность. Или
государственная. Я иногда собираю там
хворост на растопку - обломанные сучья и тому подобное. - Не хотите прогуляться?
- Том указал на лесную дорожку.
Инспектор направился было к лесу, но, пройдя пять или шесть шагов,
повернул обратно.
- Спасибо, в другой раз. Пора, наверное, посмотреть, не пришла ли машина.
Когда они вернулись к дому, такси уже стояло у дверей.
Том и Крис попрощались с инспектором. Том пожелал ему bon
appetit"Приятного аппетита (фр.).".
- Потрясающе! - воскликнул Крис. - Нет, правда! Вы показали ему могилу в
лесу? Я не следил за вами из окна - это
было бы невежливо.
Том улыбнулся.
- Нет.
- Я уже хотел было сообщить ему об этом, но побоялся выставить себя
дураком, навязывая полиции ложные улики,
- сказал Крис, рассмеявшись. Даже зубы у него были такие же, как у Дикки, -
тесно посаженные, с острыми верхними
клыками. - Представляю, если бы инспектор принялся раскапывать ее! - Он опять
залился смехом.
Том усмехнулся тоже.
- Да уж. Если учесть, что я высадил его в Орли, то искать его здесь было
бы странно.
- Но кто же убил его?
- Я не думаю, что он мертв, - ответил Том.
- Тогда, значит, его похитили?
- Не знаю. Может быть, вместе с картиной. Трудно сказать. А где Бернард?
- Он ушел в свою комнату.
Том тоже поднялся на второй этаж. Дверь Бернарда была закрыта. Постучав,
Том услышал в ответ неразборчивое
бормотание.
Бернард сидел на краю постели, стиснув руки. У него был вид сломленного и
обессилевшего человека.
- Все прошло хорошо, Бернард. - Том постарался произнести это как можно
бодрее, насколько это было уместно в
данных обстоятельствах. - Tout va bien"Все в порядке (фр.).".
- Это провал, - сказал Бернард с несчастным выражением в глазах.
- О чем ты? Ты был просто великолепен.
- Это провал. Потому-то он и задавал все эти вопросы о Дерватте. О том,
как его найти в Мексике. Провал для
Дерватта и для меня.
Более отвратительного застолья Том не помнил - с ним мог сравниться разве
что обед с родителями Элоизы, после
того как она сообщила им, что они с Томом поженились. Но на этот раз все хотя бы
длилось не так долго. Бернард пребывал
в беспросветном унынии, подобно актеру, который уверен, что провалился на сцене,
и не воспринимает никаких слов
утешения. К тому же, как человек, выложившийся до предела, Бернард испытывал
полный упадок сил, - Тому это было
знакомо.
- А знаете, - сказал Крис, прихлебывая молоко, которое он пил вперемешку
с вином, - прошлой ночью я видел, как
какой-то автомобиль выезжал задом по этой дороге из леса. Где-то около часа
ночи. Может быть, это ничего и не значит, но
фары у него были притушены, будто водитель не хотел, чтобы его заметили.
- Какая-нибудь парочка, наверно, - отозвался Том. Он боялся, что Бернард
бурно отреагирует на это, - от него всего
можно было ожидать, - но Бернард, казалось, даже не слышал слов Криса.
Извинившись, он поднялся и покинул их.
- Черт, просто смотреть невозможно, как он расстроен, - сказал Крис,
когда Бернард уже не мог его услышать. - Ну,
мне пора двигать. Надеюсь, я не доставил вам слишком много хлопот.
Том хотел уточнить расписание поездов, но у Криса родилась свежая идея.
Он решил добраться до Парижа
"автостопом", и отговорить его было невозможно. Он был убежден, что это будет
захватывающее приключение.
Спустившись с чемоданами в руках, Крис зашел на кухню попрощаться с мадам Аннет.
Они направились к гаражу.
- Пожалуйста, передайте от меня Бернарду наилучшие пожелания, ладно? -
попросил Крис. - Его дверь была
закрыта, и я подумал, что он не хочет, чтобы его беспокоили, но мне было бы
неприятно, если бы он счел меня неотесанным
чурбаном.
Том заверил его, что объяснит это Бернарду, и вывел "альфа-ромео".
- Вы можете высадить меня в любом месте, - сказал Крис.
Том решил, что лучшим местом будет парижское шоссе возле Монумента в
Фонтенбло. Криса вряд ли можно было
принять за кого-либо иного, кроме молодого американца на каникулах, не бедного и
не богатого, и Том был уверен, что ему
не придется долго ждать попутной машины до Парижа.
- Я позвоню вам через пару дней, ладно? - спросил Крис. - Мне очень
интересно, что будет дальше. В газетах я тоже
буду читать об этом, конечно.
- Давай лучше, я тебе позвоню. Отель "Луизиана", улица Сены?
- Да. Вы просто не можете себе представить, как это было здорово -
побывать в настоящем французском доме.
Как раз это Том представлял себе очень хорошо - по собственному опыту. На
обратном пути он вел машину
быстрее обычного. Он испытывал сильное беспокойство, хотя и не понимал, чем оно
вызвано. Он уже давно ничего не
слышал от Джеффа с Эдом, но созваниваться с ними сейчас было бы неосторожно. Том
подумал, что лучше всего было бы,
если бы Бернард остался на какое-то время у него. Это, конечно, сопряжено с
определенными трудностями. Но в Лондоне
Бернард опять столкнется с выставкой Дерватта, плакатами на улицах, а также
Джеффом и Эдом, которые сейчас, вероятно,
и сами порядком взвинчены. Поставив машину в гараж, Том прошел прямо к комнате
Бернарда и постучал.
Никакого ответа.
Том открыл дверь. Постель была застлана точно так же, как и утром, на
покрывале даже осталось небольшое
углубление в том месте, где присаживался Бернард во время разговора с ним. Но
вещи Бернарда исчезли - рюкзак,
невыглаженный костюм, который Том повесил в шкафчик. Нигде никакой записки. Том
заглянул в свою комнату. Там
Бернарда тоже не было, только мадам Клюзо орудовала пылесосом. Том сказал ей:
- Bonjour, madame.
Том спустился на первый этаж.
- Мадам Аннет!
Она была в своей комнате. Том постучал и, услышав ее голос, открыл дверь.
Мадам отдыхала на постели под
лиловым вязаным покрывалом, читая "Мари-Клер".
- Не беспокойтесь, мадам. Я только хотел спросить, где мсье Бернард.
- А разве он не в своей комнате? Может быть, вышел на прогулку?
Том решил не говорить ей, что Бернард, похоже, убыл в неизвестном
направлении, с вещами.
- Он ничего не сказал вам?
- Нет, мсье.
- Ну и ладно. - Том выдавил из себя улыбку. - Не будем забивать себе этим
голову. Мне никто не звонил?
- Нет, мсье. А сколько человек будет сегодня на обеде?
- Я думаю, мы вдвоем с Бернардом. Спасибо, мадам Аннет. - Не исключено,
что Бернард еще вернется. Он вышел и
прикрыл за собой дверь.
"О господи! - подумал Том. - Почитать, что ли, Гёте для успокоения? "Der
Abschied""Прощание, расставание
(нем.)." или что-нибудь вроде этого. Немного немецкой основательности не
помешает". Свойственная Гёте уверенность в
собственном превосходстве и, возможно, его гений - вот что ему сейчас было
нужно. Том взял с полки томик стихов Гёте.
То ли Провидение, то ли бессознательное водило его рукой, но раскрылась книжка
прямо на "Der Abschied". Том знал
стихотворение почти наизусть, но никогда не решился бы читать его кому-нибудь
вслух, зная, что его произношение далеко
не безупречно. Но сейчас первые строки лишь усугубили его плохое настроение:
Lass mem Aug' den Abschied sagen,
Den mein Mund nicht nehmen kann!
"Пусть глаза мои скажут: "Прощай",
ибо уста не в силах сделать этого (нем.)."
Том вздрогнул, услышав, как захлопнулась дверь автомобиля. Кто-то
приехал. "Бернард вернулся на такси", -
подумал Том.
Но это была Элоиза.
Она стояла, роясь в кошельке, и ветер развевал ее длинные белокурые
волосы.
Том кинулся к дверям и распахнул их.
- Элоиза!
- А Тоом!
Они обнялись. "А Тоом! А Тоом!" Он уже привык к такому произношению его
имени, и в устах Элоизы оно ему
даже нравилось.
- Ты такая загорелая! Давай я рассчитаюсь с этим парнем. Сколько ты ему
должна?
- Сто сорок франков.
- Вот мошенник! Из Орли это... - Том не стал заканчивать фразы, даже поанглийски,
и уплатил водителю. Помочь
с багажом тот не вызвался.
Том отнес вещи Элоизы в дом.
- Ах, как хорошо дома! - произнесла Элоиза, раскинув руки. Она швырнула
на диван большую сумку из ковровой
ткани греческого изготовления. На Элоизе были коричневые кожаные сандалии,
розовые расклешенные брюки и
американский морской бушлат. Интересно, где она его раздобыла, подумал Том.
- Дома все нормально. Мадам Аннет отдыхает у себя в комнате, - сказал
Том, переходя на французский.
- Просто жуткая поездка! - воскликнула Элоиза, плюхнувшись на диван и
закуривая сигарету. Ей требовалось
несколько минут, чтобы перевести дух с дороги, и Том решил тем временем отнести
ее чемоданы наверх. Элоиза завопила,
когда он ухватился за один из них: там было что-то, предназначавшееся для
первого этажа, и он взял другой. - Слушай, тебе
обязательно надо разыгрывать из себя расторопного американца?
- Да. - А что ему еще делать? Стоять над ней и ждать, пока она придет в
себя? Он отнес все в ее комнату.
Когда он вернулся, в гостиной уже была мадам Аннет, и они с Элоизой
говорили о Греции, о яхтах, о домике в
какой-то рыбацкой деревушке, где Элоиза останавливалась. Исчезновение Мёрчисона
они еще не успели обсудить. Мадам
Аннет не чаяла души в Элоизе, потому что любила прислуживать, а Элоиза любила,
когда ей прислуживают. Есть Элоиза
отказалась, но согласилась, по настоянию мадам Аннет, выпить чая.
Затем она рассказала Тому об отдыхе на "Греческой принцессе", как
называлась яхта, принадлежавшая оболтусу по
имени Зеппо. Это имя всегда напоминало Тому о братьях Маркс"Зеппо Маркс - один
из четырех братьев, американских
комедийных актеров, популярных в 1930-е годы.". Том видел фотографии этой
волосатой обезьяны, чье самомнение,
насколько мог судить Том, было ничуть не ниже, чем у крупных греческих акулсудовладельцев,
а между тем Зеппо был
всего лишь сыном какого-то мелкого хищника, промышлявшего недвижимостью и
выжимавшего соки из своих служащих,
в то время как из него, как утверждали Зеппо и Элоиза, выжимали соки фашистские
полковники. И все же он делал
неплохие деньги, позволявшие его сыну болтаться по морю на яхте, кормить рыб
икрой и наполнять палубный бассейн
шампанским, которое перед купанием нагревали.
- Надо было спрятать шампанское от таможенников, - объясняла Элоиза, -
вот Зеппо и вылил его в бассейн.
- А с кем Зеппо спал? С женой американского президента?
- С кем попало, - с отвращением ответила Элоиза по-английски и выпустила
струю дыма.
Том знал, что не с Элоизой. Элоиза порой бывала кокетлива, но Том был
уверен, что после их женитьбы она не
спала ни с кем, кроме него. И уж во всяком случае не с этой гориллой Зеппо. На
это Элоиза никогда не согласилась бы. Если
верить слухам, Зеппо обращался с женщинами по-скотски. Правда, Том считал - хотя
и не осмеливался высказывать свое
мнение женщинам, - что если уж женщина пошла на это ради бриллиантового браслета
или виллы на юге Франции, то
жаловаться после этого ей не на что. Элоиза, казалось, была в основном
раздражена из-за женщины по имени Норита,
которая ревновала к ней какого-то мужчину, пытавшегося за Элоизой ухаживать. Том
слушал этот женский вздор вполуха,
думая в это время, под каким соусом поднести Элоизе кое-что из новостей, чтобы
они не слишком расстроили ее.
К тому же он ожидал, что в любую минуту на пороге появится изможденная
фигура Бернарда. Он медленно
расхаживал по комнате, поминутно взглядывая на дверь.
- А я был в Лондоне, - сказал он.
- Да? И как съездил?
- Я привез тебе кое-что. - Он сбегал наверх (его лодыжка чувствовала себя
гораздо лучше) и принес брюки с
Карнаби-стрит. Элоиза тут же примерила их в столовой. Брюки оказались ей впору.
- Они мне ужасно нравятся! - сказала она, потискав Тома и поцеловав его в
щеку.
- Кроме того, я привез из Лондона некоего Томаса Мёрчисона. - Том
рассказал ей о его таинственном
исчезновении.
Элоиза ничего не слышала об этом. Он сообщил ей о подозрениях Мёрчисона
насчет подлинности "Часов" и
добавил, что, по его убеждению, никто картины Дерватта не подделывает, и потому
он, как и полиция, недоумевает, куда
мог деться Мёрчисон. Элоиза не имела представления ни о подделках, ни о том, что
ее муж получает от "Дерватт лимитед"
ежегодный доход в размере двенадцати тысяч долларов - примерно столько же,
сколько и от ценных бумаг, доставшихся
ему в наследство от Дикки Гринлифа. Деньги Элоизу интересовали, но откуда они
поступают, ее не заботило. Она знала, что
средства, выделяемые ее отцом, составляют примерно половину их семейного
бюджета, но никогда не кичилась этим перед
Томом, и он знал, что этот вопрос ее не волнует. Это тоже была черта, которую он
ценил в Элоизе. Том сказал ей, что
"Дерватт лимитед" настояла на том, чтобы он получал небольшой процент от их
доходов, потому что он помог организовать
им дело несколько лет назад, еще до встречи с Элоизой. Деньги перечислялись ему
через нью-йоркскую фирму,
занимавшуюся продажей художественных материалов под маркой "Дерватт". Часть
денег Том инвестировал в США, а
другая часть пересылалась во Францию и переводилась во франки. Глава этой фирмы
знал о том, что Дерватта не
существует, а его картины подделываются.
- И еще одно, - продолжал Том. - Тут у меня пару дней гостил Бернард
Тафтс - ты, по-моему, никогда его не
встречала, - и как раз сегодня он забрал свои вещи и куда-то отправился. Я не
знаю, собирается он вернуться или нет.
- Бернард Тафтс? Un Anglais?"Англичанин? (фр.)"
- Да. Я не очень хорошо его знаю. Так, друг моих друзей. Он художник, а
сейчас он расстроен из-за ссоры со своей
подружкой. Возможно, он уехал в Париж. Я решил сказать тебе о нем на случай,
если он вернется. - Том рассмеялся. Он все
больше проникался уверенностью, что Бернард не вернется. Может быть, он взял
такси до Орли и отправился первым же
рейсом обратно в Лондон? - И еще одна новость: мы приглашены завтра на обед к
Бертленам. Они будут в восторге, что ты
вернулась. Ох да, чуть не забыл: у меня был еще один гость, Кристофер Гринлиф,
кузен Дикки. Пробыл здесь дня три. Ты
не получила письма, где я о нем пишу? - Она не получила, так как отправлено оно
было только во вторник.
- Моп dieu!"Бог мой! (фр.)" Ты, я смотрю, развлекался вовсю, - произнесла
Элоиза с забавной ревнивой ноткой в
голосе. - А по мне ты скучал?
Том обнял ее.
- Я скучал по тебе, очень.
Вещь, которую Элоиза привезла для украшения гостиной, оказалась
приземистой и солидной вазой с ручками. На
ней были изображены два черных быка, выставивших рога друг против друга. Ваза
была довольно красива, но Том не
спросил, дорогая ли она и старинная ли, потому что в данный момент ему было не
до того. Он включил проигрыватель и
поставил "Времена года" Вивальди. Элоиза пошла к себе распаковываться и
принимать ванну.
К половине седьмого Бернард не появился. Том чувствовал, что он в Париже,
а не в Лондоне, но это было лишь его
субъективное ощущение, и полагаться на него было нельзя. Ужинали они дома, и во
время ужина мадам Аннет рассказала
Элоизе об английском джентльмене, который приезжал утром справиться насчет мсье
Мёрчисона. Элоиза слушала ее с
интересом, но довольно вялым, и было видно, что она не обеспокоена. Гораздо
больше ее интересовал Бернард.
- Ты ожидаешь, что он вернется? Сегодня?
- По правде говоря, теперь уже нет.
Четверг протекал очень спокойно, даже телефонных звонков не было. Правда,
Элоиза позвонила трем-четырем
знакомым, жившим в Париже, а также отцу в его парижскую контору. Она ходила по
дому босиком, в выцветших джинсах.
В "Ле Паризьен" - газете, которую получала мадам Аннет, о Мёрчисоне ничего не
было. После обеда мадам Аннет вышла
якобы за покупками, на самом же деле она, скорее всего, хотела навестить свою
подругу мадам Ивонну и рассказать ей о
приезде Элоизы и о визите "агента" лондонской полиции. Том пристроился сбоку от
Элоизы на желтом диване и дремал,
положив голову ей на грудь. Любовью они занимались утром. Это было восхитительно
- прямо сцена из какого-нибудь
фильма. Однако для Тома гораздо важнее был вчерашний вечер, когда он уснул,
обнимая Элоизу. Элоиза неоднократно
говорила ему: "С тобой так хорошо спать. Когда ты поворачиваешься на другой бок,
я не вскакиваю, думая, что произошло
землетрясение. Я этого просто не замечаю". Тому было приятно это слышать, и он
не спрашивал ее, кто производил эти
землетрясения. Сам факт существования Элоизы казался Тому чем-то странным. Он
никогда не мог понять, есть ли у нее
какая-нибудь цель в жизни, стремится ли она к чему-нибудь. Она была как картина
на стене. Возможно, когда-нибудь ей
захочется детей, говорила она. А пока она просто существовала. Том, правда, и
сам не мог похвастать наличием какой-либо
определенной цели и никуда особенно не стремился, после того как достиг
нынешнего положения. Но ему все-таки
нравилось гоняться за теми или иными доступными ему теперь удовольствиями, а
Элоиза, похоже, была к этому
равнодушна - возможно, потому, что у нее с самого рождения всегда было все, чего
она хотела. Занимаясь с Элоизой
любовью, Том порой ощущал какую-то странную отрешенность, будто получал
удовольствие от некоего нереального,
неодушевленного предмета, от безличного тела. А может быть, тут сказывалась его
собственная пуританская стыдливость
или страх отдать себя целиком другому? Ему казалось, это было бы все равно что
сказать себе: "Если бы этого не было, если
бы я потерял Элоизу, я больше не мог бы жить". Том знал, что способен поверить в
это, и именно в отношении Элоизы, но
не хотел себе в этом признаться, не позволял этому чувству овладеть им и никогда
не говорил об этом Элоизе, потому что
при настоящем положении вещей это было бы ложью. Полная зависимость от нее была
лишь потенциальной
возможностью. К сексу это почти не имело отношения, думал Том, от этого он не
зависел. Элоиза по большей части
пренебрегала теми же условностями, что и Том. Она была для него своего рода
партнером, но пассивным. Если бы на ее
месте был мальчик или мужчина, они больше бы смеялись и шутили - в этом,
пожалуй, и было бы основное различие. Том
помнил, как однажды в обществе ее родителей он сказал: "Я уверен, что каждый из
членов мафии был крещен, а много ли
толку от этого?" Элоиза тогда рассмеялась, а ее родители - нет. Том как-то
признался им, что его не крестили. А вообще-то,
он и сам был не вполне уверен в этом - по крайней мере, его тетя Дотти ничего не
говорила ему на этот счет. Родители Тома
утонули, когда он был еще совсем маленьким, так что от них он тоже не мог этого
узнать. Плиссонам - а они были католики
- невозможно было объяснить, что в Соединенных Штатах такие вещи, как крещение,
месса, исповедь, прокалывание ушей,
ад и мафия связываются в первую очередь именно с католическим миром, а не с
протестантским. Том не относился ни к
тому миру, ни к другому, но если уж в чем он и был уверен, так это в том, что он
не католик. Наиболее живот! Элоиза
представала перед Томом в те моменты, когда выходила из себя. Иногда это
случалось в связи с тем, что какую-либо
покупку доставляли из Парижа с задержкой. Элоиза клялась, что никогда больше не
удостоит своим посещением этот
магазин, но впоследствии свою клятву нарушала. Однако подобные случаи Том не
принимал во внимание. Более серьезные
приступы гнева охватывали Элоизу, когда ей было скучно или когда было задето ее
тщеславие, - например, если кому-то из
гостей удалось переспорить ее за обедом или как-то иначе доказать свое
превосходство. Элоиза держала себя в руках, пока
гости не уходили, - что само по себе уже кое-что значило, - и тогда принималась
метаться взад и вперед по комнате, швыряя
подушки о стены, рыча и восклицая: "Fous-moi la paix! Salauds!""Оставь меня в
покое! Мерзавцы! (фр.)"
Единственным ее слушателем был Том. Он отвлекал ее обычно какими-нибудь
успокоительными разговорами на
посторонние темы, Элоиза отходила, из ее глаз выкатывалось по слезе, и минуту
спустя она уже была в состоянии смеяться.
Том полагал, что в ней сказывался латинский темперамент - по крайней мере, уж
точно не английский.
Том поработал час-полтора в саду, почитал "Секретное оружие" Хулио
Кортасара. После этого прошел в свою
студию и закончил портрет мадам Аннет - это был ее выходной день, четверг. Он
пригласил Элоизу взглянуть на портрет.
- А знаешь, мне нравится. Ты не переусердствовал с ним. По-моему,
неплохо.
Том был польщен.
- Не говори об этом мадам Аннет. - Он поставил портрет сохнуть лицом к
стене.
Затем они стали собираться к Бертленам. Вечерних костюмов не требовалось,
можно было пойти и в джинсах.
Венсан Бертлен, как и Антуан Грэ, работал в Париже и приезжал к семье в
загородный дом только на выходные.
- Что сказал тебе Papa? - спросил Том.
- Он рад, что я вернулась.
Том знал, что отец Элоизы недолюбливает его, но Papa чувствовал, что
Элоизе наплевать на его отношение.
Очевидно, интерес к человеку побеждал в ней буржуазную добродетель.
- А как Ноэль? - Ноэль была любимой подругой Элоизы и жила в Париже.
- А, ничего нового. Говорит, что скучает. Она не любит осень.
Бертлены были вполне состоятельными людьми, но в деревне предпочитали
жить "по-простому", с туалетом во
дворе и без горячей воды. Когда без нее было не обойтись, они кипятили воду в
чайнике на плите, которую топили дровами.
Кроме Тома с Элоизой, они пригласили английскую чету Клеггов, - им, как и
хозяевам, было около пятидесяти.
Присутствовал также сын Венсан, которого Том раньше не встречал, - темноволосый
молодой человек двадцати двух лет.
(Венсан сообщил его возраст Тому, когда они пили анисовый ликер на кухне, где
Венсан готовил.) Сын жил со своей
подружкой в Париже и учился на архитектора в Школе изящных искусств, но
собирался бросить учебу, и Венсан был из-за
этого сам не свой.
- Девица не стоит этого! - кричал он. - Все это английское влияние. -
Венсан был голлистом. Обед был превосходен:
цыпленок с рисом, салат, сыр и яблочный пирог, испеченный Жаклин. Ум Тома был
занят другим, но он все же чувствовал
приятную расслабленность и даже довольно улыбался - главным образом потому, что
Элоиза была в хорошем настроении и
без устали болтала о своих греческих приключениях. В заключение они распили
бутылку узо, привезенную Элоизой из
Греции.
- У этого узо отвратительный вкус! Хуже, чем перно, - ворчала Элоиза,
когда чистила зубы в своей ванной. Она
уже была в коротенькой ночной сорочке голубого цвета.
Том в своей спальне надевал новую пижаму, купленную в Лондоне.
- Я спущусь за шампанским! - крикнула ему Элоиза.
- Давай я схожу! - Том поспешно влез в шлепанцы.
- Мне нужно запить этот вкус. И просто хочется шампанского. У Бертленов
такая выпивка - можно подумать, что
они нищие. Vin ordinaire!"Столовое вино (фр.)." - Она начала спускаться по
лестнице.
Том попытался остановить ее, но Элоиза сказала:
- Я принесу. Достань лучше лед.
Тому почему-то не хотелось, чтобы Элоиза спускалась в погреб. Он пошел на
кухню. Не успел он вытащить из
холодильника ванночку со льдом, как услышал крик. Он прозвучал приглушенно, но
это был крик Элоизы, и довольно
жуткий. Том ринулся в погреб.
Раздался еще один крик, и он столкнулся с Элоизой в туалете.
- Моп dieul Кто-то повесился там, внизу!
- О боже! - Поддерживая Элоизу, он помог ей подняться по лестнице.
- Не ходи туда, Тоом! Это ужасно!
Бернард, конечно. Тома трясло, пока он вел Элоизу. Она говорила пофранцузски,
он отвечал на английском.
- Обещай, что ты не пойдешь туда, Тоом! Вызови полицию!
- Хорошо, хорошо. Я вызову полицию.
- Кто это?!
- Я не знаю.
Наконец они дошли до ее спальни.
- Побудь здесь, - сказал он.
- Нет! Не оставляй меня!
- Сиди, говорю тебе! - сказал он по-французски и сбежал вниз по лестнице.
"Неразбавленное виски - лучше всего",
- подумал он. Элоиза очень редко пила крепкие напитки, и виски должно было
помочь ей сразу. А потом дать
успокоительного. Схватив из бара в гостиной бутылку и стакан, он бегом вернулся
к Элоизе. Том налил ей полстакана, а
когда она заколебалась, отпил чуть-чуть сам и приложил стакан к ее губам. Зубы
ее стучали.
- Вызови полицию!
- Да-да. - Ну что ж, по крайней мере, это самоубийство. И это наверняка
можно доказать. Не убийство. Том
содрогнулся и вздохнул. Чувствовал он себя не намного лучше Элоизы. Она сидела
на краю постели.
- Принести шампанского?
- Да. Non! He ходи туда! Позвони в полицию.
- Хорошо. - Он пошел вниз.
В туалете он на секунду задержался перед раскрытой дверью погреба, в
котором еще горел свет, затем решительно
спустился по ступенькам. Вид темной фигуры, болтавшейся со свешенной набок
головой, вызвал у него шок. Веревка была
короткой. Но... Том заморгал. Казалось, у трупа не было ног. Он подошел поближе.
Это был не труп.
На лице Тома появилась улыбка, затем он расхохотался и шлепнул по
беспомощно свисавшей ноге - пустой
брючине от костюма Бернарда Тафтса.
- Элоиза! - завопил он, взбегая вверх по лестнице и не заботясь о том,
разбудит он мадам Аннет или нет. - Элоиза,
успокойся! Это не самоубийца, это кукла. C'est un mannequin!"Это манекен! (фр.)"
Потребовалось какое-то время, чтобы убедить ее.
- Это просто шутка, которую решил сыграть на прощание Бернард, - а может
быть, даже Кристофер, - объяснял он.
Он в этом уверен, так как пощупал брюки.
В конце концов Элоиза рассердилась, и это означало, что она приходит в
себя.
- Что за дурацкие шутки у этих англичан! Идиоты! Психи!
Том с облегчением рассмеялся.
- Я схожу за шампанским. И за льдом!
Он снова спустился в погреб. Он узнал ремень, на котором висел манекен, -
это был один из его собственных.
Темно-серый пиджак был повешен на плечиках, брюки пристегнуты к пуговице
пиджака, а головой служила серая тряпка,
примотанная веревкой к воротнику. Том торопливо принес из кухни стул (все-таки
хорошо, что мадам Аннет не проснулась
от этого гама) и снял это уродство. Ремень был зацеплен за гвоздь в балке
потолка. Том бросил одежду на пол. Затем, не
раздумывая долго, выбрал шампанское. Плечики и ремень он взял с собой. Он не
забыл также захватить на кухне ведерко со
льдом и выключить свет, после чего поднялся к Элоизе.
Том проснулся около семи. Элоиза спала сном праведницы. Он осторожно
выбрался из постели и надел свой халат,
висевший в спальне Элоизы.
Мадам Аннет, возможно, уже встала. Том тихо спустился по лестнице. Он
хотел убрать костюм Бернарда прежде,
чем мадам Аннет найдет его. Пятно на полу погреба, оставленное смесью вина и
крови Мёрчисона, было не так уж заметно.
Конечно, если возьмут пробу и станут анализировать ее в лаборатории, то кровь
обнаружат, но Том был настроен
оптимистически и не думал, что дойдет до этого.
Он отстегнул брюки от пиджака. Откуда-то выпорхнул белый листок бумаги -
записка от Бернарда, написанная его
высоким заостренным почерком:
"Я символически повесился в твоем доме (я, то есть Бернард Тафтс, но не
Дерватт). Единственный способ искупить
мою вину перед Дерваттом - убить себя, каким я был последние пять лет. То, что
осталось от моей жизни, я постараюсь
прожить, честно трудясь.
Б. Т."
Первым побуждением Тома было скомкать листок и уничтожить его. Но затем,
передумав, он сложил его и сунул в
карман халата. Может быть, он еще понадобится. Кто знает? Неизвестно, где сейчас
Бернард и что он делает. Он вытряс
помятый костюм Бернарда, а тряпку кинул в угол. Костюм он отдаст в химчистку -
вреда в этом не будет. Он хотел было
отнести костюм в свою комнату, но потом решил оставить его на столе в передней,
куда они всегда клали вещи для
отправки в химчистку.
- Bonjour, Monsieur Tome! - донеслось из кухни. - Вы опять рано! Мадам
Элоиза тоже встала? Отнести ей чай?
Том зашел в кухню.
- Я думаю, ей надо сегодня выспаться. Пускай спит, сколько хочет. А я с
удовольствием выпил бы кофе.
Мадам Аннет пообещала принести кофе. Том поднялся к себе и оделся. Он
хотел посмотреть на могилу в лесу. Бог
знает, что Бернард мог там натворить - разрыть ее или даже похоронить себя в
ней.
Выпив кофе, он вышел в сад. Солнце едва взошло и было окутано дымкой,
трава блестела от росы. Том послонялся
вокруг цветников и кустарников на тот случай, если мадам Аннет или Элоиза
выглянут из окна, - он не хотел, чтобы они
видели, что он целенаправленно топает в лес. На дом он не стал оборачиваться,
так как верил, что взгляд человека
притягивает взгляды других.
Могила имела точно такой же вид, в каком они с Бернардом оставили ее.
Элоиза по-прежнему спала, но в десять, когда Том работал у себя в
мастерской, мадам Аннет сообщила ему, что
Элоиза хочет его видеть. Том прошел к ней в спальню. Элоиза пила чай в постели.
- Мне не нравятся шутки твоих друзей, - сказала она, жуя грейпфрут.
- Не беспокойся, больше шуток не будет. Одежду из погреба я убрал. Не
думай об этом. Хочешь, съездим пообедать
в какое-нибудь симпатичное место? Куда-нибудь на Сену.
Элоиза одобрила идею.
Они нашли ресторанчик, в котором еще не бывали, в одном из городишек к
югу от Вильперса. Правда, он был не на
берегу Сены.
- Может, нам уехать куда-нибудь ненадолго - на Ивису"Ивиса - один из
испанских островов в Средиземном море.",
например? - предложила Элоиза.
Том с огромным удовольствием укатил бы куда угодно на пароходе, взяв с
собой целую кучу багажа, книги,
проигрыватель, краски и альбом для рисования. Но он понимал, что в глазах
Бернарда, Джеффа с Эдом, да и полиции это
будет выглядеть как бегство - даже если он поставит их в известность, куда
направляется.
- Может быть, - сказал он. - Я подумаю об этом.
- У меня остался неприятный привкус от Греции, - сказала Элоиза, - как от
узо.
После обеда Тому захотелось уютно устроиться в постели и поспать. Элоиза
разделяла это желание. Они будут
спать у нее в спальне, сказала она, и встанут тогда, когда захотят или когда
пора будет ужинать. Телефон в комнате Тома
они отключат, а если кто-нибудь позвонит, то мадам Аннет снимет трубку в
гостиной. Именно в такие моменты, подумал
Том, неторопливо приближаясь к Вильперсу по шоссе среди лесов, он в полной мере
ощущал, как приятно быть
обеспеченным, женатым и не ездить на работу.
Том был никак не готов к тому, что он увидел, отперев дверь дома своим
ключом. На одном из желтых стульев
лицом к двери сидел Бернард.
Элоиза не сразу заметила его.
- Tome, cheri, ты не принесешь мне перье со льдом? Я так хочу спать! -
Она упала в его объятья и с удивлением,
почувствовала, как он весь напрягся.
- У нас Бернард. Ну, тот англичанин, о котором я тебе говорил. - Он
прошел в гостиную. - Привет, Бернард! Как
дела? - Он не решился протянуть руку, но постарался улыбнуться.
Из кухни вышла мадам Аннет.
- А, мсье Тоом! Мадам Элоиза! Я не слышала машины. Должно быть, я глохну.
Мсье Бернард вернулся. - Мадам
Аннет, казалось, была раздосадована этим.
Том произнес как можно небрежнее:
- Да, хорошо. Я ожидал его. - И тут же он вспомнил, как говорил мадам
Аннет, что Бернард вряд ли вернется.
Бернард встал. Он был небрит.
- Прошу прощения, что вторгся без предупреждения.
- Элоиза, это Бернард Тафтс, художник из Лондона. Моя жена Элоиза.
- Здравствуйте, - сказал Бернард.
Элоиза стояла как вкопанная на том же месте.
- Здравствуйте, - ответила она по-английски.
- Элоиза немного устала. - Том подошел к ней. - Ты поднимешься наверх или
останешься с нами?
Кивком головы Элоиза подала ему знак, чтобы он поднялся с ней.
- Одну минуту, Бернард, - сказал Том.
- Это тот самый, кто выкинул этот фокус? - спросила она, когда они были в
ее спальне.
- Да, боюсь, это он. Он несколько эксцентричен.
- Что он здесь делает? Он мне не нравится. И вообще, кто он такой? Ты
никогда не говорил мне о нем. И он, помоему,
в твоем костюме?
Том пожал плечами.
- Он приятель моих лондонских друзей. Я уверен, что уговорю его сегодня
же уехать. Возможно, ему нужны
деньги. Или одежда. Я спрошу его. - Том поцеловал ее в щеку. - Ложись, дорогая.
Я скоро приду к тебе.
Том прошел на кухню и попросил мадам Аннет отнести Элоизе перье.
- Мсье Бернард останется к ужину? - спросила мадам Аннет.
- Не думаю. А мы будем ужинать дома. Приготовьте что-нибудь попроще. Мы
плотно поели за обедом.
Том вернулся к Бернарду.
- Ты был в Париже?
- Да, в Париже. - Бернард по-прежнему стоял. Том не знал, как ему
держаться.
- Я нашел твой манекен внизу. Жена была в шоке. Не стоит откалывать такие
шутки в доме, где есть женщина. - Он
улыбнулся. - Кстати, мадам Аннет отдала твой костюм в химчистку, так что я вышлю
его тебе потом в Лондон - или туда,
где ты будешь. Садись.
Сам Том сел на диван.
- Какие у тебя планы? - Все равно что спрашивать сумасшедшего, как он
себя чувствует, подумал он. Ему было не
по себе и стало еще хуже, когда он почувствовал, что сердце его бьется учащенно.
Бернард сел тоже.
- Планы... - Последовала долгая пауза.
- Возвращаться в Лондон не собираешься? - С отчаяния Том схватил с
кофейного столика сигару. В таком
состоянии он мог, пожалуй, и задохнуться от нее, но это неважно.
- Я вернулся, чтобы поговорить с тобой.
- Очень хорошо. О чем?
Снова молчание. Том боялся его нарушить. Все эти дни Бернард, вероятно,
кружил в дебрях собственных
перепутавшихся мыслей. Том чувствовал, что вряд ли сможет пробиться к нему
сквозь эти дебри.
- Я целиком в твоем распоряжении, - сказал он наконец. - Ты среди друзей,
Бернард.
- Все очень просто. Я должен попытаться начать все с начала. И жить
честно.
- Я понимаю. Ну что ж. Ничто тебе не мешает.
- Твоя жена знает о... подделках?
Столь логичный вопрос можно было только приветствовать.
- Разумеется, нет. И никто не знает. Во Франции - никто.
- А о Мёрчисоне?
- Я сказал ей, что Мёрчисон пропал. Что я высадил его в Орли. - Том
говорил вполголоса на тот случай, если Элоиза
вышла в верхний холл и подслушивает. Но он знал, что там, за изгибом лестницы,
плохо слышно то, что говорится в
гостиной.
Бернард произнес с некоторым раздражением:
- Я не могу разговаривать с тобой, когда в доме люди - твоя жена,
экономка.
- Ну так давай куда-нибудь пойдем.
- Нет.
- Но я тоже не могу просить мадам Аннет уйти. У нее много дел по дому.
Может быть, все-таки пройдемся? Тут
есть одно спокойное кафе...
- Нет, спасибо.
Том откинулся на диване с сигарой в зубах, издававшей такой запах, будто
горел дом. Обычно этот запах ему
нравился.
- Кстати, после твоего ухода этот английский инспектор меня больше не
беспокоил. И французская полиция тоже.
Бернард никак не отреагировал на это. Помолчав, он сказал:
- Ну ладно, давай пройдемся. - Он встал и посмотрел сквозь стеклянные
двери. - Может быть, туда, за дом?
Они вышли на лужайку. Ни тот, ни другой не накинули ни куртку, ни плащ,
хотя было довольно прохладно. Том
предоставил Бернарду идти, куда ему вздумается, и тот выбрал все ту же лесную
дорогу. Он шагал медленно, чуть
неуверенной походкой. "Может быть, он плохо питался и ослаб?" - подумал Том. Они
прошли то место, где был закопан
Мёрчисон. Тому было страшно, и он чувствовал, как волосы у него на шее и за
ушами чуть шевелятся. Он понимал, что
страх вызван не этим местом, а Бернардом. Том специально не держал ничего в
руках и шел чуть сбоку от Бернарда.
Бернард замедлил шаг и повернул обратно. Они направились в сторону дома.
- Что тебя мучает? - спросил Том.
- Я... я думаю о том, куда все это нас заведет. Это уже привело к одной
смерти.
- Да... это, конечно, жаль, - тут возразить нечего. Но ведь к тебе-то это
не имеет никакого отношения. Раз ты бросил
заниматься подделками, то можешь начать все с чистой страницы - как Бернард
Тафтс.
Бернард ничего не ответил на это.
- Ты не звонил Джеффу или Эду из Парижа?
- Нет.
Том не покупал английских газет за последние дни, и Бернард, вероятно,
тоже. Его снедали собственные тревоги.
- Если хочешь, можешь позвонить от меня Цинтии - из моей комнаты,
например.
- Я говорил с ней, когда был в Париже. Она не хочет меня видеть.
- Понятно... - Так вот в чем дело. Это была, очевидно, последняя
соломинка, за которую цеплялся Бернард. -
Может, тебе написать ей? В письме объясниться легче. Или встретиться с ней в
Лондоне? Возьми приступом ее квартиру. -
Том рассмеялся.
- Она отказалась видеться со мной. Опять наступило молчание.
Цинтия не хотела иметь ничего общего со всем этим, предположил Том. Вряд
ли она не поверила, что Бернард
искренне хочет порвать с мошенничеством, - если уж он говорил что-то твердо, то
не верить ему было невозможно. Просто,
по-видимому, с нее было достаточно. Как глубоко ее отказ задел Бернарда, Том в
данный момент не мог оценить. Они
стояли на террасе возле стеклянных дверей.
- Пойдем в дом, Бернард. Я замерз. Заходи. - Том раскрыл дверь.
Бернард вошел вместе с ним.
Том поднялся к Элоизе. Он все еще чувствовал себя окоченевшим от холода -
а может быть, от страха. Элоиза была
в своей спальне. Сидя на постели, она разбирала какие-то открытки и фотографии.
- Когда он уедет?
- Понимаешь, дорогая, все дело в его лондонской подружке. Он звонил ей из
Парижа. Она отказалась его видеть.
Он угнетен этим, и я не могу его выгнать. Что он собирается делать - не знаю.
Слушай, ты не хочешь съездить к родителям
на несколько дней?
- Non!
- Ему надо поговорить со мной. Чем скорее он на это решится, тем лучше.
- Почему ты не можешь сказать ему, чтобы он уехал? Он ведь не близкий
друг тебе. И к тому же он ненормальный!
Бернард остался.
Они еще не кончили ужинать, когда у входных дверей раздался звонок. Мадам
Аннет пошла открывать и,
вернувшись, сказала:
- Там два полицейских агента, мсье Тоом. Они хотят поговорить с вами.
Элоиза раздраженно вздохнула и бросила салфетку на стол. Она еле высидела
весь ужин и теперь резко поднялась.
- Никакого покоя! - бросила она по-французски.
Том встал тоже. Только Бернард, казалось, был невозмутим.
Том прошел в гостиную. Это была та же пара, что и в понедельник.
- Сожалеем, что приходится побеспокоить вас, мсье, - сказал старший, - но
ваш телефон не работает. Мы уже
сообщили об этом на станцию.
- Правда? - Телефонная связь по необъяснимой причине нарушалась примерно
каждые полтора месяца, но Том
подумал, не Бернард ли тому виной на этот раз - перерезал провода или еще чтонибудь...
- Я не знал об этом. Спасибо.
- Мы связались с английским следователем. Точнее, он связался с нами.
Вошла Элоиза. Очевидно, ее снедало любопытство - или же ярость,
предположил Том. Он представил ее, и
полицейские опять назвали свои имена - комиссар Делони и... - второе имя Том не
разобрал.
- Теперь уже ведутся розыски не только мсье Мёрчисона, но и художника
Дерватта. Английский следователь
Уэбстер, который сегодня тоже пытался дозвониться до вас, хотел узнать, не
получали ли вы в эти дни каких-либо вестей от
того или другого.
Том улыбнулся - это действительно было немного смешно.
- Я никогда не встречался с Дерваттом, и он ничего не знает обо мне. -
Как раз в этот момент в гостиную вошел
Бернард. - И, к сожалению, от мсье Мёрчисона тоже ничего не было. Позвольте
представить вам Бернарда Тафтса, моего
знакомого из Англии. Бернард, эти джентльмены из полиции.
Бернард неразборчиво пробормотал какое-то приветствие.
Том отметил, что имя Бернарда ничего не говорило французским полицейским.
- Даже владельцы галереи, где сейчас проходит выставка Дерватта, ничего
не знают о его местонахождении, -
сказал Делони. - Это удивительно.
Это и впрямь выглядело странно, но тут уж Том ничем не мог им помочь.
- Вы, случайно, не знаете этого американца, мсье Мёрчисона? - спросил
Делони Бернарда.
- Нет, - ответил Бернард.
- А вы, мадам?
- Нет, - ответила Элоиза.
Том объяснил, что его жена только что приехала из Греции, но он рассказал
ей о визите Мёрчисона и его
исчезновении.
У полицейских был такой вид, будто они не знали, что делать дальше.
Наконец Делони произнес: - Обстоятельства
складываются таким образом, мсье Рипли, что инспектор Уэбстер попросил нас
осмотреть ваш дом. Чистая формальность,
как вы понимаете, но это необходимо сделать. Может быть, нам удастся найти
какой-нибудь ключ к загадке. Я имею в виду,
к исчезновению мсье Мёрчисона. Мы должны сделать для наших английских
confreres"Коллег, собратьев по профессии
(фр.)." все, что можем.
- Ну, разумеется! Вы хотите начать прямо сейчас?
Было уже слишком темно, чтобы вести поиски на улице, и полицейские
сказали, что начнут сегодня с дома, а завтра
продолжат. Оба вышли на каменную террасу и с вожделением, как чувствовал Том,
смотрели на темную зелень сада и леса
за ним.
Том провел их по всему дому. Прежде всего они осмотрели спальню, в
которой ночевал Мёрчисон, а после него
Крис. В корзине для мусора не было ничего, мадам Аннет уже все выбросила.
Полицейские выдвинули ящики комода - они
также были пусты, кроме двух верхних, где лежали простыни и одеяла. Ни Мёрчисон,
ни Крис не оставили никаких следов.
Заглянули они и в спальню Элоизы. Сама Элоиза сидела в гостиной и, как знал Том,
с трудом сдерживала ярость. В
мастерской Тома их заинтересовала одна из ножовок. Затем настала очередь
чердака. Свет не горел, и Том сбегал вниз за
лампочкой и фонариком. На чердаке все было покрыто пылью, стояли стулья в
матерчатых чехлах и старый диван,
оставшийся от прежних хозяев дома. Полицейские исследовали все углы с помощью
собственных фонариков. Они явно
искали нечто более крупное, чем ключ к разгадке, подумал Том. Нелепая идея!
Неужели он оставил бы труп валяться за
диваном?
Наконец, погреб. Том продемонстрировал его полицейским с той же
непринужденностью, стоя на пятне и светя
фонариком во все стороны, хотя освещение и без того было достаточное. Том
тревожился, не осталось ли пятен крови за
бочкой, где лежал Мёрчисон, - он не проверил этого заранее. Но если там и была
какая-то кровь, полицейские ее при беглом
осмотре не заметили. Однако это ничего не значит, подумал Том. Они могли
осмотреть все более придирчиво утром.
Делони сказал, что они вернутся в восемь утра, если это не слишком рано
для Тома. Том ответил, что восемь утра -
вполне подходящее время.
- Прошу прощения, - сказал Том Элоизе и Бернарду, закрыв за полицейскими
дверь. Он подозревал, что все это
время они просидели в гостиной за кофе в полном молчании.
- Почему им понадобилось обыскивать дом? - спросила Элоиза.
- Потому что этот американец, Мёрчисон, все еще не нашелся.
Элоиза встала.
- Том, ты можешь подняться со мной? Мне надо с тобой поговорить.
Том извинился перед Бернардом и последовал за ней.
Элоиза прошла в свою спальню.
- Если ты не выдворишь этого ненормального из дома, я сегодня же уеду.
Это была поистине трудноразрешимая дилемма. Он хотел, чтобы Элоиза
осталась, но понимал, что в этом случае
дело с Бернардом не сдвинется с мертвой точки. И к тому же он, как и Бернард, не
мог связно рассуждать под разгневанным
взором Элоизы.
- Попробую поговорить с ним еще раз, - сказал он и поцеловал ее в шею.
Она этому не воспротивилась. И на том
спасибо.
Том спустился в гостиную.
- Бернард, послушай, Элоиза расстроена. Ты не мог бы вернуться сегодня в
Париж? Или в Фонтенбло - я отвез бы
тебя туда. Там есть пара неплохих отелей. Если ты хочешь поговорить со мной, я
мог бы завтра к тебе приехать, и...
- Нет, - сказал Бернард. Том вздохнул.
- Тогда она уедет. Пойду скажу ей. - Он пошел к Элоизе и сказал ей.
- Да кто он такой? Еще один Дикки Гринлиф? Ты не можешь выгнать его из
собственного дома?
- Я никогда... Дикки никогда не был в моем доме... - Том остановился, не
находя слов. Элоиза была настолько
рассержена, что могла и сама попытаться выгнать Бернарда, но у нее ничего не
вышло бы, подумал Том. Бернард достиг той
стадии непреклонности, на которой общепринятые правила поведения уже не
действуют.
Элоиза сняла с верхней полки шкафа небольшой кожаный чемодан и принялась
собираться. Объяснять ей, что он
чувствует свою ответственность перед Бернардом, было бы бесполезно. Она спросит,
почему.
- Дорогая, я очень сожалею. Ты возьмешь машину или отвезти тебя на
станцию?
- Я поеду на "альфе" в Шантильи. Между прочим, с телефоном все в порядке.
Я только что проверила у тебя в
комнате.
- Вероятно, звонок из полиции сразу помог устранить неисправность.
- Более вероятно, что они солгали. Просто они хотели застать нас
врасплох. - Элоиза помолчала, укладывая в
чемодан рубашку. - Что ты натворил, Том? Ты что-нибудь сделал с этим Мёрчисоном?
- Нет, ты что?! - воскликнул Том.
- Ты ведь знаешь, отец не потерпит еще одного скандала.
Она намекала на Дикки Гринлифа. Тому удалось тогда полностью оправдаться,
но кое-какие подозрения остались.
Люди латинской расы любили порой довольно остро пошутить, и, что любопытно, их
шутки каким-то образом становились
латинскими истинами. Как знать, может быть, Том и убил Дикки. По крайней мере,
всем было известно - как ни пытался
Том это скрыть, - что после смерти Дикки Тому досталась кругленькая сумма.
Элоиза знала, что он получал определенный
доход от наследства Дикки, и ее отец тоже знал. И хотя в ходе деловой активности
мсье Плиссону не удалось сохранить руки
абсолютно чистыми, крови на них не было. Nan olet pecunia, sed sanguis..."Пахнут
не деньги, а кровь (лат.)."
- Никаких скандалов больше не будет, - сказал он. - Если бы ты знала,
какие усилия я прилагаю к тому, чтобы
избежать скандала. Именно к этому я и стремлюсь.
Элоиза закрыла чемодан.
- Я никогда не знаю, что ты делаешь.
Том взял чемодан. Затем поставил его, и они обнялись.
- Я очень хотел бы быть с тобой сегодня ночью.
Элоиза тоже хотела этого, и ей не требовалось слов, чтобы дать это
понять. Но сейчас возобладала другая сторона ее
натуры, которую можно было назвать fous-moi-le-camp!""Оставь меня в покое!"
(фр.)." На этот раз она выразилась в том,
что Элоиза пожелала уехать. Француженкам в таких случаях надо было выйти из
комнаты, уехать из дома или потребовать,
чтобы кто-то другой ушел или уехал, и чем больше неудобств это доставляло
другому, тем больше им это нравилось.
Правда, эти неудобства не шли ни в какое сравнение с их разъяренными воплями.
Том называл это "французским законом
перемещения".
- Ты позвонила родителям?
- Если их не будет дома, будут слуги. Ей придется ехать почти два часа.
- Ты позвонишь мне, когда приедешь?
- Аи revoir, Bernard!"До свидания, Бернард! (фр.)" - крикнула Элоиза из
дверей и уже после этого ответила Тому,
вышедшему ее проводить: - Non!
Том с горьким чувством смотрел, как красные огни "альфа-ромео" повернули
за воротами налево и исчезли.
Бернард сидел в гостиной и курил. Из кухни донеслось слабое звяканье
крышки мусорного ведра. Том взял
фонарик на столе в передней и прошел в запасной туалет. Спустившись в погреб, он
осмотрел то место за бочкой, где был
Мёрчисон. К счастью, никаких пятен там не было. Том вернулся в гостиную.
- Знаешь, Бернард, я не против, чтобы ты остался на ночь, но завтра
вернутся полицейские, чтобы обыскать дом
более тщательно. - И лес тоже, подумал он вдруг. - Возможно, они станут задавать
тебе всякие неприятные вопросы. Может
быть, тебе лучше уехать до их появления?
- Посмотрим.
Было уже почти десять. Вошла мадам Аннет и поинтересовалась, не хотят ли
они кофе. Оба отказались.
- Мадам Элоиза уехала? - спросила мадам Аннет.
- Она решила навестить родителей, - ответил Том.
- В такой поздний час? Ох уж эта мадам Элоиза! - Она собрала грязные
кофейные чашки. Том чувствовал, что
Бернард ей не нравится и она не доверяет ему - точно так же, как Элоиза. "Очень
жаль, подумал Том, - что Бернард не умеет
проявить свой истинный характер и отталкивает от себя большинство людей". Том
понимал, что Бернард не может
понравиться ни Элоизе, ни мадам Аннет, так как они ничего не знают о нем, о его
преданности Дерватту. Они, возможно,
увидели бы во всем этом лишь стремление использовать имя Дерватта в личных
целях. А главное, ни Элоиза, ни мадам
Аннет, при всей разнице в их социальном положении, никогда не смогли бы оценить
по достоинству путь, пройденный
Бернардом от рабочего паренька (как говорили Джефф и Эд) до почти гениального
художника - хотя и подписывавшего
свои работы чужим именем. Бернарда абсолютно не заботила материальная сторона
дела, и это опять же было непостижимо
для мадам Аннет и Элоизы. Мадам Аннет приняла недовольный вид - насколько она
могла позволить себе это - и
постаралась покинуть гостиную побыстрее.
- Я хочу рассказать тебе кое-что, - произнес Бернард. - В ночь после
того, как Дерватт умер, - а узнали мы об этом
только через сутки - я... у меня было видение... - я увидел Дерватта, стоящего в
моей спальне. В окно светила луна.
Накануне вечером я отказался от свидания с Цинтией, так как мне хотелось побыть
одному. Я не только видел Дерватта у
себя в комнате, но и чувствовал его присутствие. Он даже улыбался. "Не волнуйся,
Бернард, - сказал он, - Мне не так уж
плохо. Я не чувствую боли". Трудно поверить, что мне привиделось нечто столь
пророческое, а между тем, я действительно
видел его.
Том воспринял этот рассказ с полным доверием. Бернард, несомненно, слышал
внутренний голос.
- С минуту я сидел в постели, наблюдая за Дерваттом. Он как бы плавал у
меня в комнате - там, где я сплю и иногда
пишу свои картины. - Бернард имел в виду картины Тафтса, не Дерватта.
- Он сказал: "Продолжай, Бернард. Я ни о чем не сожалею". Очевидно, он
имел в виду, что не сожалеет о
самоубийстве, а мне пожелал просто жить дальше. То есть, - Бернард впервые с тех
пор, как начал свой рассказ, взглянул на
Тома, - он хотел сказать "живи, пока живется, пока судьба позволяет тебе жить".
Иначе говоря, это не в моей власти.
- У Дерватта... - Том поколебался. - У Дерватта было развито чувство
юмора. Джефф говорит, что Дерватту могло
бы понравиться, что ты подделываешь его с таким успехом. - Это замечание, к
счастью, не вызвало у Бернарда протеста.
- До определенного предела. Да, он мог бы отнестись к подделкам как к
профессиональной шутке. Чего он не
принял бы - так это извлечения материальной выгоды из этого. Деньги могли точно
так же побудить его к самоубийству,
как и их отсутствие.
Том почувствовал, что мысли Бернарда приняли прежнее направление,
враждебное ему, Тому.
Может быть, распрощаться на этом и пожелать Бернарду спокойной ночи? Или
он воспримет это как оскорбление?
- Эти чертовы ищейки прибудут ни свет ни заря, - сказал он. - Наверное,
пора ложиться спать.
Бернард наклонился вперед.
- Ты не понял, что я имел в виду, когда сказал, что это провал. С этим
инспектором, я имею в виду, - когда я
пытался объяснить ему, кто такой Дерватт.
- Но никакого провала не было. Крис понял тебя прекрасно. И Уэбстер
сказал, что это впечатляет.
- И после этого все равно не отказался от мысли, что фальсификация
творится с ведома и одобрения Дерватта. Я не
смог даже объяснить ему, что за человек был Дерватт. Я пытался изо всех сил, но
провалился.
- У инспектора совершенно определенная цель. Он ищет Мёрчисона, а вовсе
не Дерватта, - сказал Том, но понял,
что направить мысли Бернарда в нужное русло ему не удастся. - Ну, все. Я пошел
спать.
У себя в комнате Том надел пижаму. Приоткрыл сверху окно на сантиметр и
лег в постель, которую мадам Аннет
на ночь сегодня не застилала. Он чувствовал какую-то тревогу и подумал, не
запереть ли дверь. Но это, пожалуй, глупо. Или
разумно? Во всяком случае, это было похоже на трусость. Том не стал запираться.
Он принялся было за "Социальную
историю Англии" Тревильяна, которую дочитал уже до середины, но затем отложил ее
и взял вместо этого словарь Харрапа.
Открыл слово to forge"Ковать, подделывать (англ.)". Старофранцузское forge
означало мастерскую, faber - мастерового. Во
французском forge имело отношение только к обработке металла, a forgery"Подлог,
подделка (англ.)", передавалось на
французском как falsification"Фальсификация, подделка (фр.)." или как
contrefacon"Подделка, перепечатка (фр.).". Все это
Тому было известно. Он закрыл словарь.
Примерно час он лежал без сна. Каждые несколько секунд кровь начинала
шуметь у него в ушах с возрастающей
силой. Он вздрагивал, пробуждался, и у него появлялось ощущение, что он падает с
большой высоты.
Фосфоресцирующие стрелки на его часах показывали половину первого. Не
позвонить ли Элоизе? Он хотел бы
поговорить с ней, но боялся усугубить недовольство Papa столь поздним звонком.
Эти окружающие - сущее несчастье.
Затем Том почувствовал, что его дернули за плечи и чьи-то пальцы сдавили
его горло. Схватив руки Бернарда, он
тщетно пытался оторвать их и одновременно выбраться из-под одеяла. Наконец, ему
удалось освободить ноги, и он с силой
оттолкнул Бернарда. Рук на его горле больше не было. Бернард громко шлепнулся на
пол и сидел, ловя ртом воздух. Том
включил лампу на тумбочке, едва не уронив ее, и опрокинул стакан с водой,
разлившейся по голубому восточному ковру.
Бернард с трудом приходил в себя.
Том тоже, хотя и несколько по-иному.
- Ну ты даешь, Бернард, - проговорил Том.
Бернард ничего не ответил - может быть, не мог. Он сидел на полу,
опершись на одну руку, в позе "Умирающего
галла""Знаменитая античная статуя.". "А что если он опять набросится, когда
восстановит силы?" - подумал Том. Он
встал с постели и закурил "Голуаз". - Знаешь, Бернард, это просто идиотская
затея! - Том засмеялся и поперхнулся дымом. -
Тебя же обязательно сцапали бы, у тебя не было ни малейшего шанса! Мадам Аннет
знает, что ты ночуешь здесь, да и
полиция тоже. - Том следил за Бернардом, поднимавшимся на ноги. Нечасто бывает,
подумал Том, чтобы человек, едва
избежавший смерти, сразу после этого спокойно курил, расхаживая босиком вокруг
того, кто только что пытался его убить.
- Больше не делай этого, пожалуйста. - Том понимал, что его слова звучат нелепо.
Бернарда уже не волновало, что с ним
произойдет. - Может, ты все-таки скажешь что-нибудь?
- Да, - произнес Бернард. - Я ненавижу тебя. Все это из-за тебя. Конечно,
мне не следовало на это соглашаться. Но
придумал это ты.
Ну, ясно. Мистическим источником зла был именно он.
- Мы все теперь стараемся свернуть это дело, а не продолжать его.
- Со мной все кончено. Цинтия... Том выпустил струю дыма.
- Ты говорил, что иногда, когда пишешь, чувствуешь себя Дерваттом.
Подумай, сколько ты сделал для его имени!
Он ведь был почти не известен, когда умер.
- Вы все извратили, - сказал Бернард. Это прозвучало как глас судьбы.
Бернард открыл дверь и вышел. Вид у него
был необычайно решительный.
"Что он собирается делать?" - подумал Том. Бернард еще не раздевался,
хотя было уже больше трех. Пойдет
бродить по улицам или, может быть, подожжет дом?
Он запер дверь на ключ. Если Бернард вернется, ему придется постучать, -
и Том его, конечно, впустит, но
предпочтительнее знать о его приходе заранее.
И что делать с Бернардом, когда утром явится полиция?
В субботу 26 октября в 9.15 утра Том стоял в гостиной перед стеклянными
дверьми и смотрел в сторону леса, где
полицейские начали раскапывать бывшую могилу Мёрчисона. Позади него бесшумно и
безостановочно мерил шагами
гостиную Бернард. В руках Том держал официальное письмо от Бакмастерской
галереи, в котором Джеффри Констант
наводил справки о местонахождении Томаса Мёрчисона.
Полицейских было трое. Двух из них Том видел впервые, а третьим был
комиссар Делони. Последний вряд ли
собирался сам что-нибудь копать, думал Том. "Вы не знаете, что это за яма была
вырыта недавно в лесу?" - спросил один из
жандармов. Том ответил, что не знает. Лес ему не принадлежит. Жандарм прошел
через лужайку к своим товарищам, и они
о чем-то посовещались. Они уже успели вторично осмотреть дом.
С утренней почтой пришло также письмо от Криса Гринлифа, которое он еще
не вскрывал.
Полицейские трудились в лесу уже минут десять.
Том перечитал письмо Джеффа более внимательно. Очевидно, Джефф писал
столь официально, боясь, что почта
Тома просматривается. А может быть, ему просто вздумалось так пошутить. Но Том
полагал, что более вероятно первое.
"Бакмастерская галерея
Бонд-стрит W I
24 окт. 19..
Томасу П. Рипли, эскв.
Бель-Омбр
Вильперс 77
Уважаемый м-р Рипли,
Согласно полученному нами сообщению, инспектор полиции Уэбстер посетил
Вас недавно в связи с
исчезновением м-ра Томаса Мёрчисона, который в среду сопровождал Вас в поездке
во Францию. Мы не получали известий
от м-ра Мёрчисона со вторника - т. е. 15-го числа сего месяца, когда он был у
нас в галерее.
Нам известно, что м-р Мёрчисон намеревался до своего отъезда в
Соединенные Штаты встретиться с Дерваттом.
Мы не знаем, где именно находится Дерватт в данный момент, но думаем, что он
свяжется с нами перед возвращением в
Мексику. Возможно, Дерватт договорился о встрече с м-ром Мёрчисоном, но не
поставил нас в известность. ("Чай вдвоем в
загробном мире", - подумал Том.)
Мы, как и полиция, обеспокоены исчезновением картины Дерватта под
названием "Часы".
Пожалуйста, позвоните нам, если Вы обладаете какой-либо информацией по
этому делу. Разговор будет нами
оплачен.
Искренне Ваш,
Джеффри Констант".
Том ощутил - пусть и кратковременно - прилив бодрости и какой-то задор и
обернулся к Бернарду. Угрюмая
замкнутость Бернарда действовала ему на нервы. "Послушай, старина, - хотелось
ему сказать, - какого черта, в конце
концов, ты тут болтаешься?" Но он знал, какого черта Бернард тут болтается. Он
выжидал подходящего момента, чтобы
снова напасть на Тома. Так что Том только задержал на секунду дыхание и
улыбнулся Бернарду, который даже не смотрел
на него. Том прислушался к синицам, щебечущим над кусочком сала, который мадам
Аннет положила в кормушку на
дереве; одновременно до него доносились звуки транзистора мадам Аннет с кухни и
отдаленное позвякивание лопаты в
лесу.
Тем же холодно-официальным тоном, в каком было написано письмо Джеффа,
Том произнес:
- Они не найдут там следов Мёрчисона.
- Им надо поискать в реке, - отозвался Бернард.
- Ты собираешься посоветовать им это?
- Нет.
- И потом, в какой именно реке? Я даже не помню ее названия. - Он был
уверен, что Бернард не помнит тем более.
Том ждал, когда вернутся полицейские и скажут, что ничего не нашли. А
может быть, они не сочтут нужным
говорить это. Или продолжат поиски где-нибудь подальше в лесу. Не исключено, что
у них уйдет на это весь день. Что ж,
для полиции это не худшее времяпровождение в такую погоду. Пообедают в деревне -
или, скорее, у себя дома, - а потом
снова в лес. Том распечатал письмо Криса.
"24 окт. 19..
Дорогой Том!
Спасибо Вам еще раз за шикарное время, проведенное в Вашем доме. Это
такой контраст с тем убогим
обиталищем, в котором я сейчас нахожусь! Но, в общем, мне здесь нравится. Вчера
вечером у меня было небольшое
приключение. Я встретил девушку в кафе на Сен-Жермен-де-Пре. Ее звали Валери. Я
спросил, не хочет ли она пройти со
мной в отель выпить стаканчик вина (ха-ха!). Она согласилась. Со мной был
Джеральд, но он тактично испарился, как
истинный джентльмен, каким он порой бывает. Валери поднялась ко мне в номер
через несколько минут после меня. Она
решила, что так будет лучше, но, по-моему, портье внизу было наплевать. Она
спросила, не может ли она помыться. Я
объяснил, что у меня нет ванны - только умывальник, и сказал, что могу выйти из
номера, пока она моется. Когда через
некоторое время я постучал, она спросила, нет ли в отеле настоящей ванной. Я
ответил, что есть, но мне надо взять ключ от
нее. Она скрылась в ванной и пробыла там не меньше пятнадцати минут. Вернувшись,
она опять захотела мыться и
попросила меня выйти. Я, конечно, вышел, хотя на этот раз порядком удивился -
что еще, черт возьми, понадобилось ей
мыть? Я ждал внизу на тротуаре. Когда я опять поднялся к себе, комната была
пуста - она исчезла! Я поискал ее там и сям,
но ее нигде не было. Смылась в буквальном смысле слова! Наверное, я держал себя
с ней как-то не так. Ну ладно, повезет в
другой раз.
Возможно, теперь мы с Джеральдом съездим в Рим..."
Том выглянул из окна.
- Интересно, сколько еще они там провозятся?.. Ага, они как раз
возвращаются. Смотри! Размахивают
бесполезными лопатами.
Бернард не стал смотреть.
Том с удобством расположился на желтом диване.
Полицейские постучали в стеклянную дверь. Том жестом пригласил их войти,
затем вскочил и сам распахнул дверь
перед ними.
- Вот. Единственное, что нашли. - Комиссар Делони протянул на ладони
маленькую медную монетку в 20
сантимов. - Выпуска 1965 года. - Он улыбнулся.
Том улыбнулся в ответ.
- Забавная находка.
- Награда нам за труды, - сказал Делони, пряча монету в карман. - Яма
была вырыта недавно. Очень странно. По
размеру в самый раз для трупа, а трупа нет. Вы не видели, чтобы кто-нибудь там
копался в последнее время?
- Нет, ничего такого не было. Но ведь отсюда и не видно из-за деревьев.
Том прошел на кухню, чтобы поговорить с мадам Аннет, но ее там не
оказалось. Очевидно, ушла за покупками и
будет отсутствовать дольше обычного, так как ей надо поделиться с двумя-тремя
знакомыми новостью о том, что прибыла
полиция и обыскивает дом в поисках мсье Мёрчисона, чей портрет был помещен в
газетах. Том достал холодного пива и
бутылку вина и, взяв поднос, отнес выпивку в гостиную. Один из полицейских
беседовал с Бернардом о живописи.
- Кто пользуется этим лесом? - спросил Делони.
- Местные жители - время от времени, - ответил Том. - Ходят туда за
дровами. Я редко вижу кого-нибудь на этой
дороге.
- А в последнее время? Том подумал.
- Никого не помню.
Полицейские отбыли, установив несколько фактов: телефон Тома теперь
работал; етоlетте de menage"Прислуга
(фр.)." ушла по магазинам (Том сказал, что они, вероятно, смогут найти ее в
деревне, если захотят поговорить с ней);
Элоиза уехала навестить родителей в Шантильи. Адреса Делони не спросил.
- Надо проветрить, - сказал Том после их ухода. Он открыл входную дверь и
стеклянные двери гостиной.
Бернард холода не чувствовал.
- Пойду посмотрю, что они там накопали, - сказал Том и направился через
лужайку в лес. Какое приятное
облегчение испытываешь, когда представители закона покидают твой дом ни с чем!
Могила была закопана. Красновато-бурая земля возвышалась на этом месте
горкой, но яму они засыпали очень
аккуратно. Том пошел обратно. Господи боже мой, подумал он, сколько еще обысков
и допросов ему предстоит пережить?
Только одно радовало его: Бернард больше не ныл от жалости к себе, а направил
свой гнев против него, Тома. Это, по
крайней мере, была совершенно определенная, конструктивная позиция.
- Итак, - сказал Том, входя в гостиную, - они проделали работу очень
тщательно и вполне заслужили свои двадцать
сантимов. Почему бы нам не отправиться...
В этот момент из кухни вышла мадам Аннет - Том услышал это, стоя к дверям
спиной. Он тут же обратился к ней:
- Итак, мадам Аннет, агенты удалились. Никаких улик они, увы, не нашли. -
Говорить ей о могиле в лесу он не
собирался.
- Все это очень странно! - тут же откликнулась мадам Аннет. У французов
эта фраза часто подразумевала нечто
худшее. - По-моему, у нас тут произошла какая-то таинственная история, вы так не
считаете?
- Таинственная история произошла не у нас, а в Орли или в Париже, -
ответил Том.
- Вы с мсье Бернардом будете обедать дома?
- Нет, сегодня - нет, - сказал Том. - Мы поедем куда-нибудь. И насчет
ужина не беспокойтесь. Если будет звонить
мадам Элоиза, скажите ей, пожалуйста, что вечером я сам позвоню, ладно? Или даже
еще до пяти. А почему бы, кстати, вам
не взять внеочередной выходной до конца дня?
- Я тут как раз купила отбивных на всякий случай. И договорилась с мадам
Ивонной...
- Вот и замечательно! - прервал ее Том. Он повернулся к Бернарду: -
Съездим куда-нибудь?
Но Бернард не мог поехать сразу. Ему надо кое-что сделать в своей
комнате, сказал он. Том стал ждать. Мадам
Аннет отправилась на обед к подруге. Спустя некоторое время Том постучал к
Бернарду.
Тот писал что-то, сидя за столом.
- Если ты хочешь побыть один...
- Да нет, не хочу, - сказал Бернард, с готовностью вставая.
Том терялся в догадках. "О чем ты собираешься говорить со мной? Почему ты
не уезжаешь?" - хотелось ему
спросить, но он не мог заставить себя задать эти вопросы.
- Давай спустимся, - сказал он. Бернард сошел вниз вместе с ним.
Том хотел позвонить Элоизе. Половина первого. Он мог поймать ее перед
ленчем - у них дома ленч всегда
подавали ровно в 13.00. Но когда они с Бернардом вошли в гостиную, раздался
телефонный звонок. - Может быть, это
Элоиза, - сказал Том, снимая трубку.
- Vous etes... би-и-п... Ne quittez pas. Londres vous appelle..."С
вами... Не кладите трубку. Вас вызывает Лондон
(фр.)."
Послышался голос Джеффа.
- Привет, Том! Я звоню с почты. Ты не мог бы опять приехать?
- Том понял, что он имеет в виду - под видом Дерватта.
- Здесь Бернард, - сказал он.
- Мы так и думали. Как он там?
- Ну... как обычно. - Том не думал, что Бернард, уставившийся через
стеклянные двери в сад, слушает разговор, но
не был уверен в этом.
- Сейчас я не могу, - сказал он. Неужели они не понимают, что он убил
Мёрчисона?
- Может быть, тебе все-таки как-нибудь удастся, а?
- Меня здесь держат определенные дела. А что там у вас происходит?
- Да этот инспектор заходил. Допытывался, где Дерватт. Проверял наши
книги. - Джефф проглотил комок в горле и
понизил голос - очевидно, бессознательно боялся болтать о секретных вещах. Хотя,
с другой стороны, в его голосе сквозило
такое отчаяние, что он, возможно, уже не заботился о том, кто слышит и понимает
его. - Мы с Эдом составили списки работ
Дерватта и сказали инспектору, что вели дела без лишних бюрократических
проволочек, и до сих пор ни одна картина не
пропала. По-моему, все сошло успешно. Что их действительно интересует - так это
сам Дерватт, и если бы ты мог...
проделать это еще раз...
- Вряд ли это было бы разумно, - сказал Том.
- Но ты мог бы подтвердить подлинность записей в книгах...
Провались они, эти их книги, подумал Том, вместе с их доходами. Можно
подумать, что Мёрчисон - его сугубо
личная головная боль. А как насчет Бернарда, его жизни? В какой-то момент, когда
Том даже не думал о Бернарде, ему
вдруг пришла безотчетная мысль, что Бернард покончит с собой, что он хочет
совершить самоубийство. А Джеффа с Эдом
беспокоили только их доходы, их репутация, угроза тюрьмы.
- Мне надо закончить кое-какие дела. Я никак не могу уехать в Лондон. -
Джефф обескураженно молчал.
Воспользовавшись паузой, Том спросил: - Ты не знаешь, жена Мёрчисона не
собирается приехать?
- Мы ничего об этом не слышали.
- Дерватт где-то прячется, и очень хорошо. Может, у него есть друг с
собственным самолетом, - рассмеялся Том.
- Кстати, - спросил Джефф, чуть оживившись, - что случилось с "Часами"?
Их что, действительно украли?
- Да. Забавно, правда? Интересно, кто теперь наслаждается этим
сокровищем?
Но Джефф все же был очень разочарован отказом Тома. На этой ноте они и
распрощались.
- Давай пройдемся, - сказал Бернард.
Ну вот, а он как раз собрался звонить Элоизе. Том хотел было предложить
Бернарду подождать минут десять, пока
он сбегает в свою комнату и позвонит, но потом решил, что лучше не испытывать
его терпение.
- Сейчас, только куртку надену.
Они прогулялись по деревне. Бернард не хотел ни кофе, ни вина, ни еды.
Они прошли по дороге километр или два,
затем повернули обратно, отступая время от времени на обочину, чтобы пропустить
широкий фермерский грузовик или
телегу с впряженными в нее першеронами.
Бернард говорил о Ван Гоге и Арле, где он побывал дважды.
- ...Винсенту, как и всем смертным, был отпущен определенный срок, и
больше ничего у него не было. Невозможно
представить себе Моцарта, дожившего до восьмидесяти лет. Где я хотел бы снова
побывать, так это в Зальцбурге. Там есть
одно кафе - "Томазелли", кофе у них первоклассный. А ты можешь себе представить,
чтобы Бах, например, умер в двадцать
шесть лет? Все это доказывает только одно: человек - это то, что он успел
сделать, не больше и не меньше. Вспоминая
человека, мы всегда говорим о его работе, а не о нем самом...
Собирался дождь. Том уже давно поднял воротник куртки.
- И Дерватту был отпущен свой срок. Моя попытка продлить его - это
абсурд. Да, по сути, я этого и не сделал. Все
это можно исправить. - Бернард произнес это, как судья, выносящий приговор -
мудрый и единственно возможный, - с его
точки зрения.
Том вытащил руки из карманов и подышал на них, затем опять засунул
поглубже.
Дома Том заварил чай и достал виски и бренди. Выпивка либо успокоит
Бернарда, либо, наоборот, сделает его
агрессивнее, и тогда, может быть, наконец наступит кризис, что-то произойдет.
- Мне надо позвонить жене. Выпей пока чего хочешь, - сказал Том и взбежал
наверх. Если даже Элоиза все еще
сердита, то, по крайней мере, не безумна.
Том назвал телефонистке номер в Шантильи. Начался дождь. Он мягко стучал
в окно. Ветра не было. Том
вздохнул.
- Алло, Элоиза? - Трубку сняла она. - Да, со мной все в порядке. Я хотел
позвонить тебе еще вчера, но было уже
слишком поздно... Я был на прогулке... - (Она пыталась дозвониться ему.) - ...С
Бернардом. Да, он здесь, но, думаю, сегодня
уедет. Может быть, вечером. Когда ты вернешься?
- Когда ты избавишься от этого чокнутого.
- Элоиза, je t'aime"Я тебя люблю (фр.).". Я думаю, не съездить ли мне в
Париж, вместе с Бернардом, - может быть,
так я быстрее от него избавлюсь.
- Почему ты так нервничаешь? Что у вас происходит?
- Ничего не происходит.
- Сообщи мне, когда будешь в Париже.
Том спустился обратно в гостиную и включил проигрыватель. Он выбрал джаз.
Джаз был не хорош и не плох и, как
Том уже не раз замечал в подобные критические моменты, он никак на него не
действовал. Действовала только
классическая музыка - она успокаивала или навевала скуку, внушала уверенность
или, наоборот, лишала ее, потому что в
ней был порядок, и ты либо подчинялся ему, либо отвергал его. Том положил целую
кучу сахара в свой остывший чай и
залпом выпил его. Бернард, похоже, не брился уже дня два. Уж не собирался ли он
отрастить бороду, как у Дерватта?
Спустя несколько минут они уже шли через лужайку. У Бернарда развязался
шнурок. Его ботинки армейского
образца были уже порядком стоптаны, их носки загибались вверх, как клювы
новорожденных птенцов, в которых, как ни
странно, чувствовалось что-то древнее. Завяжет он когда-нибудь свой шнурок или
нет?
- Тут на днях, - сказал Том, - я попытался сочинить лимерик:
Как-то раз поженила природа
Ноль с понятием среднего рода.
И сказал средний род:
"Может, я и не тот,
Но родим мы уж точно урода".
Но беда в том, что лимерик получился слишком гладким. Может, ты
придумаешь последнюю строчку удачнее?
У самого Тома тоже был другой вариант последней строки и средней части.
Но Бернард, казалось, даже не слушал
его.
Они шли по дороге в лес. Дождь прекратился, только с деревьев еще капало.
- Смотри, какой лягушонок! - Том чуть не наступил на крошечное существо
не больше ногтя и нагнулся, чтобы
поймать его.
Удар пришелся ему по затылку. Возможно, это был кулак Бернарда. Том
услышал голос Бернарда, говоривший чтото,
ощутил мокрую траву, камень у своего лица и утратил связь с
действительностью - по крайней мере, он сам никаких
активных действий не предпринимал, но второй удар, по виску, он почувствовал.
"Это уже слишком", - подумал Том. Ему
казалось, что его непослушные руки бессмысленно шарят по земле, но в то же время
он понимал, что на самом деле он не
двигается.
Затем его начали куда-то катить. Вокруг стояла тишина, если не считать
звона в ушах. Том пытался пошевелиться,
но у него ничего не получалось. Он не мог понять, лежит он на спине или на
животе. Он ничего не видел, и мысли его
блуждали сами по себе. Том поморгал глазами. В них был песок. Он ощутил - или
ему показалось, - что какой-то груз
придавливает его спину и ноги. Сквозь звон в ушах он различил шелестящий звук
лопаты, вонзающейся в землю. Бернард
закапывал его. Теперь он был уверен, что глаза его открыты. Это была могила
Мёрчисона, конечно. Интересно, на какой
глубине он находится и сколько прошло времени?
Милосердный Боже, подумал Том, нельзя допустить, чтобы Бернард закопал
его слишком глубоко, - он же тогда не
выберется! Ему в голову пришла смутная мысль, окрашенная мрачноватым юмором, что
беспокойство, грызущее Бернарда,
дойдя до определенного предела, должно утихнуть, а пределом этим была его, Тома,
жизнь. Тому представилось, что он
кричит: "Послушай, хватит!" - он был уверен, что крикнул это, но на самом деле
он молчал.
- ... не первый, - глухо донесся до него голос Бернарда сквозь толщу
земли.
Что бы это значило? Действительно ли Бернард произнес это? Тому удалось
чуть-чуть повернуть голову, и он
понял, что лежит лицом вниз. Но двигать головой свободно он не мог.
Давление груза перестало возрастать. Том сосредоточился на дыхании -
через нос и рот. Во рту было сухо. Он
выплюнул песчаную почву. Если он не будет двигаться, Бернард уйдет. Том уже
почти пришел в себя и сообразил, что, пока
он был без сознания, Бернард успел сходить в сарай за лопатой. Сзади, на шее,
Том почувствовал теплый ручеек. Кровь,
наверное.
Прошло минуты две, а может быть, и все пять. Надо попытаться
пошевелиться. Но что, если рядом стоит Бернард и
наблюдает?
Шаги он, разумеется, не мог услышать. Вполне возможно, что Бернард давно
ушел. И еще неизвестно, нападет ли
он на него снова, если увидит, что Том выбирается из могилы. Все это было даже
немного забавно. Впоследствии он еще
посмеется над этой ситуацией - если, конечно, это "впоследствии" когда-нибудь
наступит.
Том решил рискнуть. Он стал двигать коленями и подтянул руки под себя
так, чтобы опереться на них и
оттолкнуться, но оказалось, что у него нет на это сил. Тогда он начал
потихоньку, как крот, копать пальцами ход наружу.
Освободилось небольшое пространство у лица. Он продолжал рыть коридор, ведущий
вверх, к воздуху, но никак не мог до
него добраться. Земля, хоть и рыхлая, была влажной и липкой. Спиной он ощущал
довольно солидный вес. Он стал
отталкиваться ногами, одновременно делая движения руками кверху, как человек,
пытающийся плыть в незатвердевшем
цементе. Земли над ним, должно быть, не больше трех футов, убеждал себя Том, - а
может быть, и меньше. Чтобы откопать
яму глубиной три фута, требуется не так уж мало времени - даже в таком мягком
грунте, - а Бернард, конечно же, трудился
не так уж долго. Том был уверен, что теперь крышка его гроба уже шевелится, и
если только Бернард не стоит над ним и не
станет наваливать на него еще землю или, наоборот, откапывать его, чтобы еще раз
ударить по голове, то можно попытаться
сделать мощный рывок, а потом несколько секунд отдохнуть. Том сделал мощный
рывок. Дышать стало чуть легче. Он раз
двадцать вдохнул сырой могильный воздух и снова принялся за дело.
Две минуты спустя он уже стоял возле могилы Мёрчисона - теперь и его
собственной. Он был с ног до головы
покрыт грязью и землей и шатался, как пьяный.
Уже темнело. Приближаясь нетвердой походкой к своему дому, Том увидел,
что света ни в одном из окон нет.
Непроизвольно он подумал, что надо бы привести могилу в порядок и задался
вопросом, где может быть лопата, которой
работал Бернард, а потом решил: к черту это все. Он непрестанно выковыривал
песок и грязь из глаз и ушей.
Может быть, Бернард сидит в темноте в гостиной? Тогда он подкрадется и
прорычит "Бу-у-у". Шутка, которую
отколол Бернард, была довольно тяжеловесной. Перед тем как войти в дом, Том снял
туфли и оставил их на пороге.
Стеклянные двери были распахнуты.
- Бернард! - позвал Том. Еще одного нападения он, должно быть, не
выдержал бы. Молчание.
Том, пошатываясь, зашел в гостиную, затем повернул обратно и, сняв на
террасе перепачканные брюки и куртку,
бросил их на пол. Оставшись в трусах, он зажег свет и поднялся в свою ванную.
Ванна оживила его. Шею он обмотал
полотенцем. Рана на затылке кровоточила. Том удалил из раны грязь махровой
салфеткой и решил не обращать больше на
нее внимания. Один он все равно не мог ее обработать. Он надел халат и спустился
в кухню, где сделал себе бутерброд с
ветчиной и запил его большой кружкой молока. Затем он повесил куртку и брюки в
ванной. "Их надо почистить щеткой и
отдать в химчистку", - сказала бы неутомимая мадам Аннет. Ему крупно повезло,
что ее нет дома. Если она пошла в кино в
Фонтенбло или Мелёне, то вернется к десяти или, самое позднее, к половине
двенадцатого. Однако рассчитывать на это
было нельзя. Часы показывали без десяти восемь.
"Что теперь предпримет Бернард? - подумал Том. - Отправится в Париж?" Том
почему-то не верил, что Бернард
может вернуться в Лондон, и отбросил этот вариант. Однако психика Бернарда была
в данный момент настолько расстроена,
что предсказать его поступки было невозможно. Кто его знает - может быть, он
даже сообщит Джеффу и Эду о том, что
убил Тома Рипли. А может, он залез на крышу и начнет сейчас вопить оттуда чтонибудь.
Бернард покончит с собой - Том
чувствовал это, как мог бы чувствовать готовящееся убийство, - ведь
самоубийство, в конце концов, это одна из форм
убийства. И он понимал, что, для того чтобы Бернард прошел избранный им путь и
выполнил задуманное, сам он должен
оставаться мертвым.
Но это абсурд, - как может он заставить их всех - мадам Аннет, Элоизу,
соседей, полицию - поверить в то, что он
мертв?
Том надел джинсы и, взяв фонарь из запасного туалета, опять пошел в лес.
Ну конечно, лопата валялась между
дорожкой и этой могилой многоразового использования. С помощью лопаты Том
засыпал могилу доверху. Земля в этом
месте так хорошо разрыхлена, что когда-нибудь здесь непременно вырастет
прекрасное дерево, подумал Том. Он даже
притащил часть старых сучьев и ветвей, которыми первоначально прикрывал могилу
Мёрчисона.
"Покойся с миром, Том Рипли", - подумал он. Не мешало бы обзавестись
вторым паспортом. Он знал, к кому
может обратиться за этим, - к Ривзу Мино. Давно уже пора попросить Ривза о
небольшом одолжении.
Том отпечатал на машинке коротенькое послание Ривзу и на всякий случай
вложил в конверт две фотографии. Он
решил уехать в Париж, где можно было хотя бы на несколько часов спрятаться и
подумать. Грязную одежду и туфли он
отнес на чердак - туда мадам Аннет вряд ли заглянет. Том вновь переоделся и
доехал на своем автофургоне до
железнодорожной станции в Мелёне. В Париж он прибыл в 22.45 и прямо с Лионского
вокзала отправил письмо Ривзу.
Затем доехал до отеля "Ритц", где снял номер под именем Дэниела Стивенса, сказав
портье, что у него с собой нет паспорта,
и назвал вымышленный адрес: Руан, улица Доктора Каве, 14. Насколько Тому было
известно, такой улицы не существовало.
Из своего номера он позвонил Элоизе. Служанка сказала, что Элоиза вместе
с родителями ушла в гости. Тогда Том
заказал разговор с Гамбургом. Через двадцать минут его соединили. Ривз был на
месте.
- Приветствую, Ривз. Это Том. Я в Париже. Как у тебя дела? Ты не мог бы
соорудить мнр паспорт tout de
suite"Сразу, немедленно (фр.)"? Фотографии я уже выслал.
Ривз был страшно рад. Ну слава богу, наконец-то более или менее серьезная
просьба! Паспорт. Ну конечно,
конечно. Эти столь необходимые маленькие штучки похищались его людьми тут и там
непрестанно. Том осторожно
поинтересовался, во что это ему обойдется.
На это Ривз не мог ответить сразу.
- Запиши это в мой долг, - распорядился Том. - Главное, он мне нужен
немедленно. Если ты получишь мои
фотографии в понедельник утром, сможешь сделать его к вечеру?.. Да, так срочно.
У тебя, случайно, никто из знакомых не
летит в Париж в понедельник вечером? ("Если случайно никто не летит, пошли когонибудь",
- подумал Том.)
Да, сказал Ривз, возможно, найдется такой знакомый. Том настоятельно
попросил, чтобы это не был очередной
невинный "переносчик", так как возможности обыскать его карманы или багаж у него
не будет.
- Любое американское имя, - сказал Том, - и лучше бы американский
паспорт, но и английский сойдет. Пока что я
Дэниел Стивене, отель "Ритц", Вандомская площадь. - На всякий случай Том дал
Ривзу телефонный номер отеля и сказал,
что встретит посыльного лично, только пусть Ривз сообщит, когда тот прибудет в
Орли.
Элоиза тем временем уже вернулась из гостей, и Том мог поговорить с ней.
- Да-да, я в Париже. Хочешь присоединиться ко мне сегодня?
Элоиза хотела. Том был в восторге. Он представил себе, как уже через час
они будут сидеть друг против друга и
пить шампанское - если, конечно, Элоиза будет не против. Но обычно она не была
против.
Том в нерешительности стоял на круглой Ван-домской площади. В каком
направлении двинуться? Влево, к Опере,
или вправо, в сторону улицы Риволи? Круги всегда раздражали Тома, он предпочитал
мыслить квадратами и
прямоугольниками. Интересно, где Бернард, подумал он. И на кой ляд тебе второй
паспорт? - спросил он себя. Как козырь,
припрятанный в рукаве? Дополнительный шанс на свободу? "Я не могу писать, как
Дерватт, - сказал Бернард. - Я вообще
больше не могу ничего создать, даже под своим именем". Может быть, в этот момент
Бернард перерезает себе вены в
какой-нибудь парижской гостинице? Или, прислонившись к перилам моста через Сену,
выжидает момент, когда никого не
будет поблизости и можно будет прыгнуть?
Том пошел напрямик в сторону улицы Риволи. В этом районе после захода
солнца не было ничего интересного.
Витрины магазинов были закрыты ставнями со стальными брусьями или цепями,
охранявшими всякую дребедень,
предназначенную для туристов, - шелковые носовые платки с надписью "Париж",
шелковые галстуки и рубашки по
немыслимой цене. Он подумал, не взять ли такси до шестого округа, где было
оживленнее, и побродить там, выпить пива в
баре "Липп". Однако существовала опасность, что там он наткнется на Криса. Том
вернулся в отель и заказал разговор со
студией Джеффа.
Телефонистка предупредила, что на это потребуется минут сорок пять, так
как линия перегружена. Однако спустя
полчаса их уже соединили.
- Алло! Париж?.. - можно было подумать, что это не Джефф, а какой-нибудь
дельфин, говорящий со дна моря.
- Да, Париж. Это Том! Ты меня слышишь?
- Плохо!
Но все-таки не настолько плохо, чтобы прерывать связь и заказывать
разговор заново. Том продолжал:
- Я не знаю, где Бернард сейчас. Вы не получали от него никаких вестей?
- Почему ты звонишь из Парижа?
Объяснять это при такой слышимости вряд ли имело смысл. Спасибо, хоть
удалось разобрать, что Бернард им не
звонил.
- Они сбились с ног в поисках Дерватта! - прокричал Джефф. (Последовал
ряд английских ругательств.) - Черт их
побери! Если я не слышу тебя, вряд ли кто-нибудь на линии может понять хоть
одно...
- D'accord!" Согласен (фр.)." - откликнулся Том. - Поведай мне свои
печали.
- Возможно, жена Мёрчисона...
- Что?.. - О господи! Нет, все-таки телефон - дьявольское изобретение.
Надо срочно возвращаться к перу с бумагой
и почтовым пароходам. - Ничего не слышу!
- Мы продали "Ванну"... Они просят... за Дерватта! Том, если бы только...
Неожиданно их прервали.
Том в ярости швырнул трубку на рычаг и тут же схватил ее, чтобы высказать
телефонистке все, что он по этому
поводу думает, но опять положил трубку. Телефонистка не виновата. И никто не
виноват - по крайней мере, из тех, до кого
можно добраться.
Итак, миссис Мёрчисон приезжает, как Том и предполагал. Возможно, ей
известна теория ее мужа о фиолетовых
тонах. Интересно, кому продали "Ванну"? И где Бернард? В Афинах? Может быть, он
решил пойти по стопам Дерватта и
утопиться на каком-нибудь из греческих островов? Том уже видел мысленно, как
едет в Афины. Как называется тот остров
Дерватта? Икария? Где он находится? Надо будет выяснить завтра в туристическом
агентстве. Том сел за стол и настрочил
записку:
"Дорогой Джефф!
Если вы вдруг встретитесь с Бернардом, то учтите, что я мертв. Бернард
думает, что убил меня. Объясню позже. Не
говори об этом никому - я пишу это только на тот случай, если вы увидитесь с
Бернардом, и он скажет, что убил меня.
Притворитесь, что верите ему, и ничего не предпринимайте. Задурите Бернарду
голову и постарайтесь его утихомирить,
пожалуйста.
Всего наилучшего, Том".
Том спустился в холл, купил марку за семьдесят сантимов и отправил
письмо. Джефф, наверное, получит его
только во вторник. Но отправлять подобное сообщение телеграммой было бы
неосторожно. Или не было бы? "Для Бернарда
я - под землей". Вряд ли Джефф с Эдом поймут, что это значит. Он все еще
размышлял об этом, когда в холл вошла Элоиза.
Том был рад видеть, что ее чемоданчик при ней.
- Добрый вечер, мадам Стивене, - приветствовал он ее по-французски. -
Сегодня ты мадам Стивене. - Том хотел
проводить ее к портье, чтобы она зарегистрировалась, но потом решил, что сойдет
и так, и они направились к лифту.
Три пары глаз следили за ними. Она его жена? Гм.
- Том, ты очень бледен!
- День был утомительный.
- Ой, а что это...
- Тс-с-с...
Она имела в виду рану на голове. Элоиза всегда все замечала. Кое-что ей
придется объяснить, но, конечно, не все.
Описывать могилу - бр-р-р... Это было бы слишком ужасно для нее. И выставило бы
Бернарда убийцей, а он им не был. Том
уплатил чаевые лифтеру, который настоял на том, чтобы донести вещи Элоизы до
номера.
- Что у тебя с головой?
Том снял темно-зеленый с голубым шарф, которым высоко обмотал шею, чтобы
не видно было кровь.
- Бернард ударил меня. Но беспокоиться не о чем. Снимай обувь,
раздевайся. Устраивайся, как дома. Шампанского
хочешь?
- С удовольствием.
Он заказал по телефону шампанское. Том испытывал легкое головокружение,
как при высокой температуре, но он
знал, что все дело лишь в слабости и потере крови. Не накапал ли он кровью дома?
Нет, он вспомнил, что проверил это
перед уходом.
- А где Бернард? - Элоиза скинула туфли и осталась босиком.
- Не имею понятия. Может быть, в Париже.
- Вы подрались? Он не хотел уезжать?
- Ну, настоящей дракой это не назовешь. У него расстроены нервы. Но все
это ерунда, не обращай внимания.
- Но почему ты уехал в Париж? Он что, все еще у нас дома?
А может быть, и так, вдруг подумал Том. Правда, Бернард забрал все свои
вещи - Том проверял. А попасть обратно
в дом он мог, только разбив стеклянные двери.
- Нет, его нет у нас дома, - сказал он.
- Я хочу осмотреть твою голову. Пойдем в ванную, там светлее.
В дверь постучали. Их заказ выполнили быстро. Осанистый седовласый
официант улыбнулся, когда хлопнула
пробка. Бутылка с приятным хрустом вошла в ведерко со льдом.
- Merci, m'sieur, - сказал официант, принимая от Тома банкноту.
Они подняли бокалы - Элоиза несколько неуверенно - и выпили. Элоиза
хотела первым делом осмотреть его
голову. Том подчинился. Он снял рубашку, нагнулся и закрыл глаза, пока Элоиза
промывала рану с помощью полотенца.
Он постарался не слушать ее причитаний, которые предвидел.
- Рана неглубокая, иначе она не кровоточила бы так, - сказал он. От мытья
кровотечение, понятно, усилилось. -
Возьми другое полотенце, - возьми что-нибудь, - сказал Том, выходя в спальню,
где неожиданно ноги у него подкосились,
и он мягко опустился на пол. Но сознания он не потерял и пополз обратно в
ванную, так как там пол был выложен
керамической плиткой.
Элоиза сказала, что надо наклеить лейкопластырь.
На минуту Том все-таки отключился, но не стал говорить об этом. Он
добрался до туалета, где его вырвало. Взяв у
Элоизы намоченное полотенце, он вытер им лицо. Спустя пару минут он стоял в
ванной возле умывальника, потягивая
шампанское, в то время как Элоиза сооружала повязку из маленького носового
платка.
- Почему ты носишь с собой лейкопластырь? - спросил он.
- Он мне нужен для ногтей.
Это было выше его понимания. Он придерживал пластырь, пока Элоиза
отрезала от него кусок.
- Пластырь розового цвета, - сказал он. - Это попахивает расовой
дискриминацией. Американское движение за
права негров не потерпело бы этого.
Элоиза не поняла - Том говорил по-английски.
- Я объясню тебе это потом.
После этого они забрались в постель - шикарную широкую постель с четырьмя
пухлыми подушками. Элоиза
пожертвовала свою пижаму, чтобы подложить Тому под голову, если вдруг опять
начнется кровотечение, но он не думал,
что оно начнется. Элоиза улеглась голышом и была наощупь удивительно гладкой -
как мрамор, - только мягкой и теплой.
Момент был неподходящим, чтобы заниматься любовью, но Том все равно был очень
счастлив и совсем не думал о
завтрашнем дне. Возможно, это было неразумно с его стороны, но он решил
побаловать себя и расслабиться. В темноте он
слышал, как шипит шампанское в бокале Элоизы, и как она ставит пустой бокал на
столик. Он прижался щекой к ее груди.
"Элоиза, ты единственная женщина, которая заставляет меня ощущать настоящий
момент", - хотел он сказать, но
чувствовал себя слишком усталым, чтобы говорить, да и мысль была, возможно, не
такой уж глубокой.
Утром Тому волей-неволей пришлось дать Элоизе кое-какие объяснения, и он
постарался сделать это поаккуратнее.
Он сказал, что Бернард расстроен из-за своей английской подружки, что он может
покончить с собой, и поэтому Том
должен найти его. Возможно, он в Афинах. А поскольку полиции, которая
разыскивает Мёрчисона, было важно не терять
Тома из поля зрения, то лучше всего, если она будет думать, что он в Париже - у
кого-нибудь из друзей, например. Он
сказал Элоизе, что в понедельник ему должны привезти фальшивый паспорт. Они
завтракали в постели.
- Не понимаю, что ты так нянчишься с этим чокнутым, - он ведь даже ранил
тебя.
- Дружба есть дружба, - сказал он. - Почему бы тебе не вернуться в БельОмбр
и не составить компанию мадам
Аннет? Или, - сказал он, оживившись, - мы позвоним ей, а ты проведешь весь день
и еще ночь со мной. Но лучше на
всякий случай сменить отель.
- Ох, Тоом, - вздохнула Элоиза, но он знал, что на самом деле она не
расстроена. Ей нравилось хитрить и делать
секрет из того, в чем секрета не было. Она рассказывала Тому, какие штуки они с
друзьями обоих полов проделывали в
отрочестве, когда им надоедала родительская опека. Не хуже тех, что сочинял
Кокто"Жан Кокто (1889-1963) - французский
писатель, художник, театральный деятель, чье творчество развивалось от дадаизма
к сюрреализму.".
- Нам надо поменять фамилию. Какую ты хотела бы взять? Она должна быть
американской или английской - из-за
меня. А ты - моя жена-француженка. - Том говорил по-английски.
- Хм-м... Гладстон?
Том расхохотался.
- Что смешного в фамилии Гладстон?
Элоиза терпеть не могла английский язык, потому что ей казалось, что все
слова в нем имеют вторые, гадкие
значения, которых ей ввек не освоить.
- Да нет, в самой фамилии нет ничего смешного, просто Гладстон был
изобретателем чемодана.
- Изобретателем чемодана? Ты смеешься. Чемодан есть чемодан - что тут
изобретать? Брось разыгрывать меня.
Они переехали в отель "Амбассадор", на бульвар Осман, в девятом округе.
Тут царила консервативная и
респектабельная атмосфера. На этот раз Том зарегистрировался как Уильям Теник с
женой по имени Мирей. Он еще раз
позвонил в Гамбург и сообщил свое новое имя, адрес и номер телефона человеку с
немецким акцентом, который жил у
Ривза и часто снимал трубку, когда звонили.
После обеда Том с Элоизой сходили в кино и вернулись в отель к шести
часам. От Ривза звонков пока не
поступало. Том предложил Элоизе позвонить мадам Аннет и сам тоже поговорил с
ней.
- Да, мы в Париже. Простите, что я вчера не оставил вам записки... Может
быть, мадам Элоиза вернется домой
сегодня вечером - пока точно не знаем. - Он отдал трубку Элоизе.
Было ясно, что Бернард в Бель-Омбр не появлялся, иначе мадам Аннет
непременно упомянула бы об этом.
Спать они легли рано. Том безуспешно пытался уговорить Элоизу снять
нелепые полоски пластыря с его затылка.
Она купила какую-то французскую антисептическую жидкость цвета лаванды и
пропитала ею повязку. Еще в "Ритце" она
выстирала его шарф, и к утру он высох. Около полуночи позвонил телефон. Ривз
сказал, что ему доставят то, что он просил,
завтра вечером, в понедельник, самолетом "Люфтганзы", прибывающим в Орли рейсом
№ 113 в 00.15.
- А как зовут человека? - спросил Том.
- Это женщина, Герда Шнайдер. Она узнает тебя по описанию.
- Замечательно, - сказал Том, очень довольный тем, что его заказ уже
выполнен, хотя фотографии еще даже не
дошли. - Хочешь съездить со мной в Орли завтра вечером? - спросил он Элоизу,
после того как положил трубку.
- Я отвезу тебя. Я хочу быть уверена, что с тобой ничего не случится.
Том сказал, что его автофургон стоит на станции в Мелёне, и предложил
позвонить Андре, парню из Вильперса,
который иногда приходил к ним помочь в саду, и попросить его забрать машину и
передать ее Элоизе.
Они решили остаться в "Амбассадоре" еще на одну ночь - на случай, если с
паспортом будут какие-либо
осложнения. Том подумывал о том, чтобы рано утром во вторник вылететь в Грецию,
но окончательно решить это можно
было лишь при наличии второго паспорта. К тому же надо было освоить новую
подпись. И все это ради того, подумал он,
чтобы спасти Бернарда. Том очень хотел бы поделиться с Элоизой своими чувствами
и мыслями по этому поводу, но
боялся, что она его не поймет. Может быть, она поняла бы его, если бы знала о
подделках? Да, возможно, но только умом.
Она сказала бы: "Но почему ты взваливаешь все на свои плечи? Разве не должны
Джефф с Эдом позаботиться о своем друге
и кормильце?" Том не стал ничего ей рассказывать. В определенном смысле лучше
быть одному - легче действовать, когда у
тебя развязаны руки и не сковывает ничье сочувствие.
Все прошло прекрасно. Том с Элоизой приехали в Орли в полночь, самолет
прибыл по расписанию, и Герда
Шнайдер (или женщина, носившая в данный момент это имя) подошла к Тому в зале
прибытия.
- Том Рипли? - спросила она, улыбаясь.
- Да. Фрау Шнайдер?
Это была блондинка лет тридцати, интеллигентная на вид, по-настоящему
красивая, абсолютно без всякой
косметики. Было такое впечатление, будто она только что поднялась с постели,
умылась и оделась.
- Мистер Рипли, для меня большая честь познакомиться с вами, - произнесла
она по-английски шутливо, но с
искренним восхищением. - Мне столько о вас рассказывали.
Том громко рассмеялся. Он никак не ожидал, что Ривз способен привлечь к
своим махинациям таких интересных
людей.
- Я здесь с женой. Она ждет внизу. Вы проведете ночь в Париже?
Она ответила, что проведет, - у нее уже был заказан номер в отеле "ПонРояль"
на улице Монталамбер. Том
представил ее Элоизе и сходил за машиной, пока женщины ждали его недалеко от
того места, где он оставил чемодан
Мёрчисона. И только когда они доехали до Парижа и остановились перед отелем
"Пон-Рояль", фрау Шнайдер сказала:
- Я отдам вам ваш пакет. Она открыла свою большую сумочку и вытащила
оттуда объемистый белый конверт. В
том месте, где остановился Том, было довольно темно. Он взял зеленый
американский паспорт и положил его во
внутренний карман пиджака. Паспорт был обернут белой бумагой.
- Благодарю вас, - сказал он. - Я свяжусь с Ривзом. Как у него дела?..
Спустя несколько минут Том с Элоизой уже ехали к "Амбассадору".
- Для немки она очень миловидна, - сказала Элоиза.
В номере Том рассмотрел паспорт как следует. Он был изрядно потрепан, и
Ривз постарался привести фотографию
в соответствие с этим. Теперь Тома звали Роберт Фидлер Маккей, возраст 31 год,
уроженец Солт-Лейк-Сити, штат Юта, по
профессии инженер, бездетный. Подпись состояла из узких и высоких букв,
тщательно соединенных друг с другом. У Тома
такой почерк ассоциировался с двумя-тремя его американскими знакомыми, довольно
занудными личностями.
- Элоиза, дорогая, теперь ты должна звать меня Роберт, - сказал Том пофранцузски.
- Извини меня, мне надо
попрактиковаться в подделывании подписи.
Элоиза стояла, прислонившись к комоду, и наблюдала за ним.
- Дорогая! Не беспокойся! Все идет прекрасно. - Том обнял ее. - Давай
выпьем шампанского!
Во вторник в два часа дня Том был уже в Афинах. Город выглядел
современнее и чище, чем пять или шесть лет
назад, когда Том был здесь в последний раз. Он добрался до отеля "ГрандБретань",
устроился в номере, окна которого
выходили на площадь Конституции, и вышел осмотреться и справиться в других
гостиницах о Бернарде Тафтсе. В "ГрандБретань",
самом дорогом афинском отеле, он даже спрашивать не стал. В общем-то,
Том был на шестьдесят процентов
уверен, что Бернард не в Афинах, а на том Дерваттовском острове или на какомнибудь
другом. Тем не менее, проверить
было нелишне. Он говорил, что ищет друга, Бернарда Тафтса, у него сорвалась
встреча с ним. Его собственное имя не имеет
значения. Но если настаивали, он давал его: Роберт Маккей.
- Как можно добраться до греческих островов? - спросил он в одном
достаточно респектабельном отеле, где, как ему
казалось, должны были кое-что знать о туристском бизнесе. Том решил перейти на
французский, хотя в других местах
говорил по-английски. - В частности, до Икарии?
- До Икарии? - с удивлением переспросил мужчина, к которому он обратился.
Это был один из самых северных
островов Додеканеса"Группа островов в Эгейском море.", далеко на востоке.
Аэропорта там не имелось. Катера, конечно,
ходили, но как часто, мужчина не знал.
На Икарию Том попал в среду. Для этого ему пришлось нанять в Микенах
быстроходный катер со шкипером. Том
отправился в путь, полный радужных надежд, но остров напрочь развеял их.
Местечко, называвшееся, кажется, Армемисти,
представляло собой сонный поселок, где не было никаких приезжих - только местные
жители в кафе и рыбаки, чинившие
сети. После тщетных расспросов о Бернарде Тафтсе, темноволосом худощавом
англичанине и т. д., Том решил позвонить в
другой островной поселок, Агиос Кирикос. Владелец отеля сказал, что у него
Бернард Тафтс не останавливался, но он
проверит еще в одной маленькой гостинице и перезвонит Тому. Однако не
перезвонил. Том сдался. Безнадежно. Все равно
что искать иголку в стоге сена. Может быть, Бернард отправился на какой-нибудь
другой остров.
И все же этот остров, где Дерватт совершил самоубийство, был окутан
тонким покровом тайны. Где-то здесь, на
этом желтовато-белом песчаном берегу, Филип Дерватт погрузился в морские волны и
не вернулся обратно. Том
сомневался, что имя Дерватта может пробудить какие-либо воспоминания у местных
жителей. Тем не менее он попытался
расспросить владельца кафе, но, как и следовало ожидать, безрезультатно. Дерватт
пробыл здесь не больше месяца, и было
это шесть лет назад. Том пообедал в маленьком ресторанчике бараниной с рисом и
тушеными помидорами, после чего
отправился в бар на поиски шкипера, который сказал, что будет там до четырех
часов.
Они поплыли обратно в Микены, где жил шкипер. Чемодан Тома был при нем.
Том был разочарован и устал, но
ему не сиделось на месте. Удрученно потягивая сладкий кофе в одном из баров, он
решил, что этим же вечером уедет в
Афины. Он вернулся на причал, где впервые встретил шкипера, но нашел его только
дома. Тот ужинал.
- Сколько вы возьмете за то, чтобы отвезти меня сегодня в Пирей? -
спросил Том. У него еще оставались
американские дорожные чеки. Последовали жалобы на тяготы пути и массу прочих
трудностей, но деньги, как всегда,
решили вопрос. Тому удалось даже поспать, привязавшись к деревянной скамейке в
маленькой каюте суденышка. До Пирея
они добрались где-то около пяти утра. Шкипер по имени Антиной был возбужден - не
то от усталости, не то из-за
заработанных денег, а может быть, и из-за узо. Антиной сказал, что в Пирее у
него есть друзья, которые будут счастливы
видеть его.
Утренний холод пронизывал Тома. Ему пришлось озолотить водителя такси,
чтобы тот отвез его к отелю "ГрандБретань"
на площади Конституции в Афинах.
Тому дали номер, но не тот, в котором он останавливался. Тот они еще не
успели убрать, откровенно признался
портье. Написав на клочке бумаги телефон студии Джеффа, Том отдал его портье и
попросил соединить его с Лондоном.
После этого он поднялся к себе в номер и принял ванну, не забывая о
телефоне. Но разговор дали только без
четверти восемь, когда он был уже в постели.
- Это Том, я в Афинах, - сказал он, борясь со сном.
- В Афинах?
- Есть какие-нибудь новости о Бернарде?
- Нет. А что ты там...
- Я еду в Лондон. Буду сегодня вечером. Готовьте грим. О'кей?
В четверг, повинуясь внезапному порыву, Том купил себе в Афинах зеленый
плащ, причем такого типа, какой он,
Том Рипли, ни за какие коврижки не выбрал бы для себя в нормальных условиях. В
плаще было полно ремешков и
кармашков с клапанами; некоторые из них застегивались двойными колечками, другие
были снабжены маленькими
пряжками, как будто плащ предназначался для человека, таскающего на себе фляжки
с водой, депеши, патроны, комплект
обеденных принадлежностей и парочку дубинок со штыком. От плаща разило дурным
вкусом, и Том надеялся, что это
сыграет положительную роль на английской таможне, - если, паче чаяния, ктонибудь
из пограничников запомнил его
внешность с прошлого раза. Он также расчесал волосы на правый пробор вместо
обычного левого, хотя на фотографиях,
снятых в фас, пробора не было видно. Очень удачно, что на его чемодане не
имелось инициалов. Встал вопрос о деньгах, так
как у Тома были при себе в основном дорожные чеки на имя Томаса Рипли, и в
Лондоне он не мог расплачиваться ими, как
сделал это с греческим шкипером. Правда, у него оставались драхмы, обмененные им
на франки, взятые у Элоизы, и он мог
купить на них билет до Лондона, а там Джефф с Эдом ссудят его необходимой
суммой. Он вынул из бумажника документы
Тома Рипли и переложил их в задний карман брюк, застегивающийся на пуговицу. Но,
скорее всего, эти предосторожности
были излишни: вряд ли его будут обыскивать.
Паспортный контроль он прошел благополучно.
- Сколько времени вы собираетесь пробыть в Англии?
- Я думаю, дня четыре, не больше.
- У вас деловая поездка?
- Да.
- Где вы остановитесь?
- В отеле "Лондонер" на Уэлбек-стрит.
Опять он доехал автобусом до автовокзала и позвонил оттуда в студию
Джеффа. Часы показывали 22.15.
Ему ответил женский голос.
- Позовите, пожалуйста, мистера Константа или мистера Банбери.
- Их обоих сейчас нет. А с кем я разговариваю?
- Это Роберт Маккей. - Женщине это имя ничего не говорило, потому что Том
не сообщил его Джеффу. Но Том
понимал, что Джефф с Эдом должны были оставить в студии человека, который знал
его. - Это Цинтия?
- Д-да, - неуверенно прозвучал голос. Том решил рискнуть.
- Это Том. А когда вернется Джефф?
- Том! Я не была уверена, что это ты. Они должны придти через полчаса.
Может быть, ты пока приедешь?
Том взял такси до Сент-Джонс-Вуд. Цинтия Граднор открыла ему дверь.
- Привет, Том.
Он уже почти забыл, как она выглядит: среднего роста, прямые каштановые
волосы до плеч, довольно большие
серые глаза. Он ее помнил более полной. И к тому же теперь ей было около
тридцати. Казалось, она немного нервничает.
- Ты видел Бернарда.
- Да, но не знаю, где он сейчас. - Том улыбнулся. Он полагал, что Джефф с
Эдом послушались его и никому не
сообщали, что Бернард пытался его убить. - Может быть, он в Париже.
- Садись же, Том. Выпьешь чего-нибудь?
Том, улыбнувшись, достал бутылку "Уайт хорс", купленную в Афинах. Цинтия
держалась вроде бы вполне
дружелюбно. Том был рад этому.
- Бернард всегда сам не свой во время выставок, - сказала Цинтия, готовя
выпивку. - По крайней мере, так говорят.
Я-то в последнее время его почти не вижу. Как ты, возможно, знаешь. Том ни в
коем случае не собирался ей говорить, что
Бернард рассказал ему о ее отказе встретиться с ним. Может быть, Цинтия не была
настроена так решительно, как это
представлялось Бернарду, кто знает. Он весело произнес:
- Бернард не хочет больше писать Дерваттов. Для него это только к
лучшему, несомненно. Он говорит, что
возненавидел все это дело.
Цинтия подала Тому стакан.
- Это мерзкое дело. Мерзкое!
Да, Том был согласен. Мерзкое. Убеждало в этом хотя бы то, как
передернулась Цинтия. Убийство, ложь,
мошенничество - мало приятного.
- Да, к сожалению, это зашло слишком далеко, - сказал он. - Но дальше не
пойдет. Это будет последнее явление
Дерватта народу. А может быть, Джефф с Эдом решили, что мне не стоит устраивать
представление, - я не знаю.
Цинтия, казалось, не обратила на его слова внимания. Это было странно.
Том сел, Цинтия же продолжала ходить
взад и вперед по комнате и, похоже, прислушивалась, не раздадутся ли шаги Джеффа
и Эда на лестнице.
- Что случилось с этим американцем, Мёрчисоном? - спросила она. - Джефф с
Эдом сказали, что завтра вроде бы
приезжает его жена.
- Увы, я ничего не знаю, - ответил Том как можно спокойнее. Он не мог
допустить, чтобы вопросы Цинтии вывели
его из равновесия. Ему и без того было нелегко. Господи боже, его жена завтра
приезжает.
- Мёрчисон знает, что картины - подделка. Откуда у него такие сведения?
Том пожал плечами.
- Ему так кажется. Он много рассуждал о духе и общем настроении картин, о
личности художника - не думаю,
чтобы он мог убедить специалиста. И, положа руку на сердце, кто может теперь
провести четкую грань между работами
Дерватта и Бернарда? Разве что эти пошлые зануды, художественные критикисамозванцы.
Слушать их или читать их
рецензии - одна тоска: пространственные концепции, пластические решения и прочая
мура. - Том рассмеялся и взмахнул
руками, чтобы выпростать манжеты из рукавов, - на этот раз у него получилось. -
Мёрчисон видел картины у меня дома - и
дерваттовскую, и подделку. Я, конечно, пытался переубедить его, и, насколько я
могу судить, мне это удалось. Я думаю, он
оставил намерение встречаться с этим экспертом из Галереи Тейт.
- Но куда он исчез? Том помедлил.
- Загадка. А куда исчез Бернард? Не знаю. Мало ли что было на уме у
Мёрчисона. Может, у него имелись какие-то
свои причины, чтобы исчезнуть. Или же в Орли орудует какая-то таинственная
банда, - добавил он нервно. Он уже с трудом
переносил разговоры на эту тему.
- Это очень усложняет все. Похоже на то, что его убрали, потому что он
знал о подделках.
- Вот я и собираюсь распутать это. И раскланяться. Фальсификация не
доказана. Ох, Цинтия, дело это
действительно малоприятное, но раз уж мы зашли так далеко, то надо дойти до
какого-то конца.
- Бернард говорил, что хочет сознаться во всем - полиции. Может быть, в
данный момент он это и делает.
Такая возможность и в самом деле существовала. Но это было бы ужасно. Том
даже слегка содрогнулся, как
Цинтия незадолго до этого. Он залпом осушил стакан. Да уж, если как раз в тот
момент, когда он завтра войдет в роль
Дерватта, неожиданно вломятся полицейские с ехидными улыбками, это будет
катастрофа.
- Не думаю, что Бернард так поступит, - сказал он, сам не до конца веря
своим словам.
Цинтия посмотрела на него.
- Ты пытался разубедить Бернарда?
Том вдруг остро ощутил ее враждебность - враждебность, копившуюся, как он
знал, годами. Ведь это он заварил
всю эту кашу.
- Да, пытался, - сказал он. - По двум причинам. Во-первых, это погубило
бы Бернарда как художника, а во-вторых...
- Если ты имеешь в виду художника Бернарда Тафтса, то его уже давно не
существует.
- А во-вторых, - продолжал Том как можно мягче, - в этом, к сожалению,
замешан не только Бернард. Это
погубило бы и Джеффа с Эдом, и тех, кто занимается производством художественных
материалов, - если только они не
докажут, что не знали о подделках, - но вряд ли им это удастся. И еще эта
художественная школа в Италии...
Цинтия тяжело вздохнула. Казалось, она не могла говорить. А может быть,
не хотела больше. Она еще раз обошла
квадратную студию и взглянула на огромную фотографию кенгуру, приклеенную к
стене. - Я уже два года не была в этой
комнате. Джефф живет все шикарнее.
Том промолчал. С облегчением он услышал шаги и отдаленные мужские голоса.
В дверь постучали.
- Цинтия! Это мы! - раздался голос Эда. Цинтия открыла дверь.
- Том!! - завопил Эд и бросился обнимать его.
- Привет, привет! - не менее радостно восклицал Джефф.
У Джеффа в руках был маленький черный чемоданчик, в котором, как знал
Том, находился грим.
- Пришлось навестить нашего друга в Сохо, опять позаимствовать грим, -
сказал Джефф. - Как дела, Том? Как в
Афинах?
- Довольно мрачно, - ответил Том. - Угощайтесь, ребята. Полковники портят
погоду. Правда, грома пушек я не
слышал. Эй-эй, я надеюсь, сегодня представления не будет? - добавил он, увидев,
что Джефф открывает чемоданчик.
- Нет-нет, я просто проверяю, все ли на месте. От Бернарда вестей не
было?
- Ну что за вопрос. Нет конечно. - Он смущенно взглянул на Цинтию,
которая стояла в другом конце комнаты,
прислонившись к шкафу и сложив руки на груди. Может быть, она знала, что он
искал в Греции Бернарда, и надо было
сказать ей об этом? Впрочем, это не имело значения.
- А от Мёрчисона? - спросил Эд через плечо, наливая себе виски.
- Нет, - сказал Том. - Оказывается, завтра приезжает миссис Мёрчисон?
- Возможно, - ответил Джефф. - Уэбстер так сказал - он звонил сегодня.
Ну, знаешь, инспектор из Скотланд-Ярда.
Том был абсолютно не в состоянии говорить в присутствии Цинтии. Он и не
говорил. Даже спросить что-нибудь
несущественное - например, "Кто купил "Ванну"?" - и то он не мог. Цинтия
излучала враждебность. Выдать она их,
возможно, не выдаст, но настроена она была явно против них.
- Кстати, Том, - сказал Эд, протягивая стакан Джеффу (Цинтия еще не
допила свое виски), - ты можешь
переночевать здесь. Мы будем очень рады.
- С удовольствием, - ответил Том.
- А завтра утром, где-нибудь в пол-одиннадцатого, мы с Джеффом позвоним
Уэбстеру и скажем ему - или оставим
сообщение, - что ты приехал этим утром - то есть, завтра утром - в Лондон на
поезде и позвонил нам. Ты якобы гостил у
друзей, - скажем, в Бери-Сент-Эдмундс - и не знал, что...
- Тебе просто не приходило в голову, что тебя ищут всерьез и надо
сообщить полиции о своем местонахождении, -
проговорил Джефф скороговоркой, будто ребенок, читающий заученный стишок. - В
общем-то, торжественного приема
тебе никто и не готовил, улицы специально по этому случаю не убирали. Они просто
спросили нас пару раз, где находится
Дерватт, а мы отвечали, что, вероятно, где-нибудь в провинции у друзей.
- D 'accord, - сказал Том.
- Ну, мне пора, - сказала Цинтия.
- О, Цинтия, ты даже не допила, - сказал Джефф.
- Неважно. - Она потянулась за пальто, Эд помог ей. - Я, в общем-то,
хотела только узнать, нет ли чего нового о
Бернарде.
- Спасибо, что обороняла крепость в наше отсутствие, - сказал Джефф.
Не слишком удачная метафора, подумал Том. Он встал.
- Я обязательно сообщу тебе, Цинтия, если что-нибудь узнаю. Я тут не
задержусь - может быть, завтра уже буду
опять в Париже.
Попрощавшись с Циитией в дверях, Джефф с Эдом вернулись в комнату.
- Она действительно все еще любит его? - спросил Том. - Я думал, уже нет.
Бернард говорил...
Оба чуть болезненно скривились.
- Так что говорил Бернард? - спросил Джефф.
- Он говорил, что звонил ей из Парижа на прошлой неделе, и что она
отказалась встретиться с ним. Может быть,
конечно, он преувеличивал, я не знаю.
- Мы тоже, - отозвался Эд, откинув назад свои прямые русые волосы, и
налил себе еще виски.
- Я думал, у Цинтии кто-то есть, - сказал Том.
- Да, все тот же парень, - произнес Эд скучающим тоном из кухни.
- Стивен как-то там, - добавил Джефф. - Похоже, ему не удалось разжечь в
ней страсть.
- Пороха не хватило! - рассмеялся Эд.
- Работа у нее все та же, - продолжал Джефф, - зарабатывает неплохо.
Невеста хоть куда.
- Короче, с ней все в порядке, - бросил Эд нетерпеливо. - Лучше скажи,
где Бернард и что ты имел в виду, когда
писал, что он думает, будто ты мертв?
Том вкратце объяснил им. Поведал историю о собственных похоронах,
постаравшись передать ее с юмором, так что
Джефф с Эдом слушали его, округлив глаза, и в то же время не в силах удержаться
от смеха.
- Осталась лишь небольшая ранка на голове, - сказал Том. От пластыря он
избавился еще по пути в Афины, срезав
его в туалете самолета ножницами, которые выкрал у Элоизы.
- Дай мне прикоснуться к тебе! - воскликнул Эд, взяв Тома за плечо. -
Джефф, перед нами человек, восставший из
могилы!
- Да, вряд ли у нас с тобой это получится, когда придет наш черед, -
сказал Джефф.
Том снял пиджак и устроился поудобнее на диване цвета ржавчины.
- Надеюсь, вы догадались, что Мёрчисона больше не существует?
- Такая мысль приходила нам в голову, - кивнул Джефф многозначительно. -
А что с ним случилось?
- Я убил его. У себя в погребе, бутылкой. - В этот драматический момент
Том подумал, что, наверное, ему
следовало бы послать Цинтии цветы. Пусть, если хочет, выкинет их в мусоропровод
или в камин. Он пожалел, что был с ней
недостаточно предупредителен.
Джефф с Эдом, лишившись дара речи, переваривали услышанное.
- А где труп? - наконец спросил Джефф.
- На дне реки. Недалеко от Вильперса. Кажется, она называется Луэн. -
Может быть, сказать им, что Бернард
помогал ему избавиться от трупа? Нет, не стоит. К чему лишние треволнения? Том
потер лоб. Он почувствовал усталость и
прилег, опираясь на локоть.
- О боже, - сказал Эд. - И после этого ты отвез его вещи в Орли?
- Вещи отвез.
- Но ведь у тебя дома экономка? - спросил Джефф.
- Да, пришлось делать все очень осторожно, чтобы она не заметила.
Вставать спозаранок и так далее.
- Подожди, а как же могила в лесу - в которой Бернард тебя хоронил? -
продолжал допытываться Эд.
- Дело в том, что сначала я закопал его в лесу, а потом явилась полиция с
расспросами, и я решил убрать его оттуда,
пока они не обнаружили могилу. Ну и... - Том сделал жест рукой вниз. Нет, все же
Бернарда лучше не упоминать. Бернард
хотел... - чего он хотел? Искупить вину, наверное, и потому не стоит вмешивать
его еще и в это дело.
- Ф-фу... - произнес Эд. - Господи боже. Ты сможешь завтра встретиться с
его женой?
- Тс-с-с. - Джефф приложил палец к губам, нервно усмехнувшись.
- Смогу, - сказал Том. - Мне пришлось сделать это, потому что Мёрчисон
загнал меня в угол - там, в погребе. Он
догадался, что это я изображал Дерватта на выставке. Так что если бы я не
избавился от него, все раскрылось бы, понимаете?
- Том встал и прошелся, пытаясь стряхнуть сон.
Они понимали и были согласны с его доводами, но в то же время он почти
физически ощущал, как в их мозгу
роятся самые разные мысли: "Все-таки, видимо, Тому Рипли случалось убивать и
раньше - и тот случай с Дикки
Гринлифом, и еще, кажется, был какой-то парень по имени Фредди. Это, конечно,
только подозрения, но, возможно, они
родились не на пустом месте. Как сам Том к этому относится и какой благодарности
он ждет от "Дерватт лимитед"?
Дружбы, поддержки, денег? Или эти вещи равнозначны?" Но Том все же утратил еще
не все идеалы и надеялся, что это не
так. Он верил, что Джефф Констант и Эд Банбери выше этого. Ведь недаром они были
друзьями великого Дерватта, и даже
близкими друзьями. Насколько велик был Дерватт? Том оставил этот вопрос. Можно
ли назвать великим Бернарда? Как
художника - вполне, без всяких оговорок. При мысли о Бернарде (который из
верности старому другу годами избегал
Джеффа с Эдом) Том выпрямился и сказал:
- Ну так что, друзья? Будете инструктировать меня перед завтрашним
интервью? Кто там еще приезжает?
Откровенно говоря, я устал, и хорошо бы, чтобы инструктаж был покороче.
Эд стоял рядом с ним.
- Том, против тебя есть какие-нибудь улики в связи с Мёрчисоном?
- Нет, насколько мне известно. Только голые факты, - улыбнулся Том.
- "Часы" действительно украли?
- Я оставил картину в Орли вместе с чемоданом Мёрчисона. Она была
упакована отдельно, и кто-то, естественно,
свистнул ее. Интересно, у кого на стенке она теперь висит и понимает ли ее
нынешний владелец, что приобрел? Впрочем,
если понимает, то она не висит на стенке. Так, начнем инструктаж, ладно? Может
быть, включить музыку?
Под громкие звуки "Радио Люксембург" они провели генеральную репетицию -
правда, без грима, но старый
темно-синий пиджак Дерватта, оставленный Бернардом еще с прошлого раза, Том
надел, бороду же не приклеивал, а только
примерил.
- Что вам известно о миссис Мёрчисон? - спросил Том.
Им практически ничего не было известно, кроме нескольких разрозненных
фактов, которые, насколько Том мог
судить, говорили о том, что она не слишком агрессивна, но и не робка, не слишком
умна, но и не дура. Факты были
противоречивы. Миссис Мёрчисон позвонила в Бакмастерскую галерею, и разговаривал
с ней Джефф.
- Удивительно, что она не позвонила мне, - сказал Том.
- Ну, мы сказали ей, что не знаем твоего телефона, - объяснил Эд, - и
поскольку это все-таки Франция, то она,
возможно, еще не успела его разузнать.
- Вы не возражаете, если я позвоню сегодня домой? - спросил Том голосом
Дерватта. - И между прочим, вынужден
признаться, что я на мели.
Уж что-что, а помочь с деньгами Джефф и Эд были только рады. Наличных у
них на руках было полно. Джефф
сразу же заказал разговор с Бель-Омбр. Эд по просьбе Тома заварил ему крепкого
кофе. Том принял душ и переоделся в
пижаму. В ней и в шлепанцах Джеффа он сразу почувствовал себя гораздо лучше. На
ночь ему предоставили кушетку в
студии.
- Насчет будущего, надеюсь, все ясно? - спросил Том. - Бернард поставил
на этом точку. Стало быть, Дерватт
навсегда укрывается в своем убежище и спустя какое-то время умирает - то ли
мексиканские муравьи его съели, то ли он
сгорел вместе с домом и всеми картинами.
Джефф кивнул, начал было грызть ноготь, но тут же отдернул руку.
- Что ты сказал своей жене?
- Ничего. Практически ничего.
Раздался телефонный звонок. Джефф поманил Эда, и они вышли в спальню
Джеффа.
- Алло, дорогая! Это я!.. Нет, из Лондона... Ну, у меня изменились
планы...
Она скучает без него... А у мадам Аннет опять разболелся зуб.
- Направь ее к нашему врачу в Фонтенбло, - посоветовал Том.
Удивительно, как успокаивающе может действовать телефонный разговор,
когда находишься в экстремальных
условиях. Том был готов снова полюбить телефон.
- Могу я поговорить с инспектором Уэбстером? - спросил Джефф. - Джеффри
Констант из Бакмастерской
галереи... Тогда передайте, пожалуйста, инспектору, что мне позвонил Дерватт и
что сегодня же утром он будет в галерее...
Когда именно, я не знаю. По-видимому, еще до двенадцати.
На часах было без четверти десять.
Том опять стоял перед высоким узким зеркалом, придирчиво рассматривая
свою бороду и наклеенные брови. Эд
изучал его лицо при свете одной из самых сильных ламп Джеффа, которая слепила
Тома. Волосы были чуть светлее бороды,
но, как и раньше, темнее его собственных. Рану на затылке Эд обработал очень
тщательно и осторожно. К счастью, она
больше не кровоточила.
- Джефф, старина, - произнес Том чуть взвинченным тоном Дерватта, - не
мог бы ты убрать эту музыку и
поставить что-нибудь другое?
- Что бы ты хотел?
- "Сон в летнюю ночь". У тебя есть?
- Не-ет, - ответил Джефф растерянно.
- А ты не мог бы достать? Мне нужно вдохновение, а эта опера меня всегда
вдохновляет. - Он чувствовал, что
сегодня воспроизводить музыку в воображении недостаточно.
Джефф не знал, у кого из его знакомых могла бы быть такая запись.
- Может, ты сходишь и купишь ее, Джефф? Неужели поблизости нет
подходящего магазина?
Джефф убежал выполнять поручение.
- Ты ведь не говорил с миссис Мёрчисон? - спросил Том Эда, расслабившись
и закурив "Голуаз". - Надо купить
английских сигарет. Нелепо было бы провалиться из-за "Голуаз".
- Возьми эти, - сказал Эд, сунув пачку Тому в карман. - Если кончатся,
кто-нибудь угостит тебя своими. Нет, я не
говорил с миссис Мёрчисон. Хорошо, по крайней мере, что она не науськала на нас
какого-нибудь американского детектива.
Нам тогда бы не поздоровилось.
Возможно, она привезет его с собой, подумал Том. Он снял свои кольца.
Мексиканского с ним теперь, естественно,
не было. Взяв шариковую ручку, Том постарался скопировать подпись Дерватта,
напечатанную на синей резинке для
карандаша, лежавшей на столе Джеффа. Расписавшись несколько раз, Том скомкал
лист бумаги и бросил его в корзину.
Вернулся Джефф, запыхавшийся после пробежки.
- Включи погромче, если можно, - попросил Том.
Раздались звуки увертюры - достаточно громко. Том улыбнулся. Это была его
музыка. Нескромная мысль, но и
момент был нет тот, когда надо скромничать. Том почувствовал прилив сил и
выпрямился, но вспомнил, что Дерватт всегда
сутулился.
- Джефф, могу я попросить тебя еще об одном одолжении? Ты не позвонишь в
цветочный магазин, чтобы они
послали цветы Цинтии? Запиши на мой счет.
- О каких счетах ты говоришь? Цветы так цветы. Цинтии так Цинтии. Какие?
- Гладиолусы, если у них есть. Если нет, две дюжины роз.
- Цветы... цветочные магазины... - Джефф листал телефонный справочник. -
От кого? Просто написать "От Тома"?
- Пусть напишут "От Тома, с любовью", - сказал Том и замолк, так как в
этот момент Эд решил подкрасить его
верхнюю губу бледно-розовой помадой. У Дерватта верхняя губа была полнее, чем у
Тома.
Они покинули студию под звуки "Сна в летнюю ночь". "Проигрыватель
отключится автоматически", - сказал
Джефф. На улице он остановил такси и уехал, оставив Тома на попечение Эда. Том
чувствовал себя вполне уверенно и мог
бы добраться до галереи и сам, но Эд, по-видимому, на всякий случай решил его
охранять или просто боялся оставлять
одного. Они взяли другое такси и вышли за квартал от Бонд-стрит.
- Если кто-нибудь заговорит с нами, то я встретил тебя случайно недалеко
от галереи, - предупредил Эд.
- Расслабься, Банбери. Нас ждет победа.
Они опять проникли в галерею через заднюю красную дверь. В офисе не было
никого, кроме Джеффа,
разговаривавшего по телефону. Он помахал им, чтобы они садились.
- Передайте им это как можно скорее, пожалуйста, - сказал он в трубку и
положил ее. - Звонок вежливости
полицейским из Мелёна. Сказать, что Дерватт вернулся. Они нам звонили, и я
пообещал сообщить им, как только ты
появишься, Дерватт.
- Ясно, - сказал Том. - Надеюсь, газетчикам ты не сообщал?
- Нет. Чего ради? А что, надо было?
- Нет-нет, ни к чему.
В дверь просунулась голова блаженного Леонарда, ангела-привратника.
- Всем привет! Можно войти?
- Ни в коем случае! - деланно прошипел Джефф.
Леонард вошел и закрыл за собой дверь, улыбаясь до ушей в связи со вторым
пришествием Дерватта.
- Никогда бы не поверил, если бы не видел этого своими глазами. Кого мы
ждем в гости на этот раз?
- Для начала - инспектора Уэбстера из столичной полиции, - ответил Эд.
- Мне впускать всех?..
- Нет, не всех, - сказал Джефф. - Постучи сначала, и я открою дверь.
Запираться я сегодня не буду. А теперь - кыш!
Леонард исчез.
Когда прибыл инспектор Уэбстер, Том утопал в глубоком кресле.
Улыбка Уэбстера обнажала его большие пятнистые зубы и делала его похожим
на радостного кролика.
- Здравствуйте, мистер Дерватт! Я уж и не чаял когда-нибудь увидеться с
вами!
- Здравствуйте, инспектор. - Том лишь слегка приподнялся в кресле. Не
забывай, что ты старше, медлительнее и
неповоротливее, чем Том Рипли, говорил он себе. - Прошу меня простить за то, что
вам пришлось разыскивать меня, -
обронил он небрежным тоном, показывавшим, что он нисколько не чувствует себя
виноватым в чем-либо. - Я был у своих
друзей в Суффолке.
- Да, мне так и сказали, - отозвался инспектор, усаживаясь на стул с
прямой спинкой в двух ярдах от Тома.
Жалюзи, как заметил Том, были приспущены и полузакрыты. Освещение было
достаточным даже для того, чтобы
писать, но не слишком ярким.
- Собственно говоря, вашими розысками мы всерьез и не занимались, в
отличие от Томаса Мёрчисона, - продолжал
Уэбстер, улыбаясь. - Я и сейчас занят этим.
- Да, я читал - а может быть, Джефф говорил мне - о его исчезновении во
Франции.
- И вместе с ним исчезла одна из ваших картин, "Часы".
- Да-да. Полагаю, это - не первая, - отозвался Том меланхолично. - Я
слышал, его жена собирается приехать?
- Она уже приехала. - Инспектор посмотрел на свои часы. - Ее самолет
прибывает в 11.00. После ночного перелета
ей, вероятно, потребуется отдохнуть пару часов. Вы будете здесь во второй
половине дня, мистер Дерватт? Мы можем здесь
встретиться?
Том понимал, что из вежливости должен сказать "да". Он ответил, с едва
заметной ноткой недовольства, что,
конечно, это возможно.
- Но когда именно? У меня есть кое-какие дела...
Уэбстер энергично поднялся, давая понять, что дел хватает и у него.
- Ну, скажем, в половине четвертого? Если что-нибудь изменится, я дам вам
знать через галерею. - Он повернулся
к Джеффу и Эду. - Искренне благодарен вам за известие о приезде мистера
Дерватта. Всего хорошего, джентльмены.
- Всего хорошего, инспектор, - ответил Джефф, открывая перед ним дверь.
Эд взглянул на Тома и удовлетворенно улыбнулся, не разжимая губ.
- В половине четвертого держись чуть раскованнее. Дерватт был чуть...
поживее. Знаешь, такая нервная энергия.
- У меня есть причина так держаться, - сказал Том. Соединив кончики
пальцев, он уставился в пространство на
манер рефлектирующего Шерлока Холмса. Возможно, это вышло у него бессознательно,
потому что ему вспомнился один
из рассказов о Холмсе, где описывалась похожая ситуация. Том надеялся, что его
камуфляж достаточно надежен и не
выдаст его, как это случилось с одним из героев Конан Дойля, который не то забыл
снять фамильное кольцо, не то допустил
какую-то другую оплошность.
- И что это за причина? - спросил Эд.
- Потом скажу. - Том вскочил на ноги. - А сейчас я не отказался бы от
глотка виски.
На ленч они отправились в итальянский ресторанчик на Эджвер-роуд. Том был
голоден, а ресторан был как раз в
его вкусе - спокойный, симпатичный на вид, да и кухня была отличная. Том заказал
клецки с превосходным сырным
соусом; они взяли две бутылки вердиччио. За соседним столиком Том углядел
несколько знаменитостей из Королевского
балета, которые в свою очередь явно признали в нем Дерватта; однако все
придерживались английских нравов, и обмен
взглядами быстро прекратился.
- Пожалуй, мне лучше вернуться в галерею одному и через главный вход, -
сказал Том.
В заключение все трое заказали по коньяку и выкурили по сигаре. Том
чувствовал себя в отличной форме и был
готов к даже к встрече с миссис Мёрчисон.
- Выпустите меня здесь, - сказал Том шоферу такси, не доехав до галереи,
- мне хочется пройтись. - Он говорил
голосом Дерватта, как и в ресторане. - Я знаю, отсюда не очень близко, но здесь,
по крайней мере, не такие крутые холмы,
как в Мексике. Кхм.
Оксфорд-стрит имела, как всегда, деловой и привлекательный вид. Тому
пришла в голову мысль, что он не
выяснил, не регистрировали ли Джефф с Эдом в последнее время каких-либо новых
поступлений из Мексики. Но, может
быть, Уэбстер и не спросит об этом. Зато может спросить миссис Мёрчисон. Трудно
сказать заранее. Кое-кто из встречных
пристально вглядывался в него - впрочем, возможно, их внимание привлекала борода
и пронзительный дерваттовский
взгляд. Самому Тому его взгляд казался пронзительным из-за нависших бровей и
привычки Дерватта хмуриться. Эд
говорил, что насупленный вид Дерватта вовсе не означал плохого настроения.
Сегодня опять - либо очередная победа, либо
провал, подумал Том. Но, конечно, это будет победа, какие могут быть сомнения.
Том попытался представить себе, что
произошло бы в случае поражения, и когда он дошел до Элоизы и ее семьи,
воображение отказало ему. Одно он знал точно:
это будет конец всему - и Бель-Омбр, и беспечной жизни под опекой мадам Аннет.
Говоря без обиняков, тюрьмы ему не
миновать, поскольку станет предельно ясно, что Мёрчисона убрал он. Но мыслей о
тюрьме Том не допускал. Он столкнулся
нос к носу с человеком-рекламой. Срочное фото на паспорт. Старик пер напролом,
как слепой. Том уступил дорогу, затем
забежал вперед и встал перед ним.
- Привет! Помнишь меня?
- Мм-м? - Незажженный окурок сигареты свисал с его губ.
- Держи на счастье! - Том сунул старику в карман твидового пальто пачку с
оставшимися сигаретами и пошел
дальше, не забывая сутулиться.
Он неторопливо зашел в Бакмастерскую галерею. Все картины Дерватта, за
исключением предоставленных на
время, были помечены почетной красной звездочкой. Леонард приветствовал его
улыбкой и кивком, больше
напоминавшим поклон. В галерее было пять посетителей: молодая пара (женщина
разгуливала босиком по бежевому
ковру), пожилой джентльмен и еще двое мужчин. Все они провожали Тома глазами,
пока он не скрылся за красной дверью
в глубине зала.
Дверь открыл Джефф.
- Дерватт, заходи! Познакомься с миссис Мёрчисон. Филип Дерватт.
Том слегка поклонился женщине, расположившейся в кресле:
- Здравствуйте, миссис Мёрчисон. - Он кивнул инспектору, сидевшему на
стуле с прямой спинкой.
Миссис Мёрчисон оказалась женщиной лет пятидесяти, со стрижеными
рыжевато-белокурыми волосами, яркими
голубыми глазами и довольно широким ртом. В других обстоятельствах, подумал Том,
ее лицо можно было бы назвать
живым. На ней был добротный твидовый костюм хорошего покроя, ожерелье из нефрита
и бледно-зеленый свитер.
Джефф прошел за свой стол, но остался на ногах.
- Вы встречались с моим мужем. Здесь, в галерее, - сказала миссис
Мёрчисон.
- Да-да, мы разговаривали несколько минут. Да, минут десять. - Том
направился к стулу, предложенному Эдом. Он
чувствовал, что миссис Мёрчисон не сводит глаз с его туфель - чуть ли не
растрескавшихся, некогда принадлежавших
Дерватту. Он осторожно уселся, как будто у него был ревматизм, если не чтонибудь
похуже. Теперь он был в нескольких
футах от миссис Мёрчисон, которой надо было поворачивать голову вправо, чтобы
посмотреть на него.
- Муж собирался навестить некоего мистера Рипли во Франции - он написал
мне об этом. Он не договаривался с
вами о встрече по возвращении?
- Нет, - ответил Том.
- А вы не знакомы с мистером Рипли? У него, кажется, есть ваши картины.
- Я слышал это имя, но мы никогда не встречались.
- Я обязательно постараюсь увидеться с ним. В конце концов - кто знает? -
может быть, мой муж все еще во
Франции. Вас, мистер Дерватт, я хотела спросить вот о чем. Не думаете ли вы, что
вокруг вас... - мне очень трудно
правильно сформулировать это... - одним словом, что есть люди, которые хотели бы
разделаться с моим мужем, чтобы он не
разоблачил подделку вашей картины - или, может быть, даже нескольких картин?
Том медленно покачал головой.
- Мне ничего не известно об этом.
- Возможно, потому что вы были в Мексике.
- Мы обсуждали этот вопрос... - Том взглянул на Джеффа и затем на Эда,
прислонившегося к письменному столу. -
Сотрудникам галереи тоже неизвестно о существовании подобной группы - и более
того, о каких-либо подделках. Я, кстати,
видел картину, привезенную вашим супругом, - "Часы".
- И она была впоследствии украдена.
- Да, я слышал. Но факт остается фактом - это моя картина.
- Муж собирался показать ее мистеру Рипли.
- Он показывал ее, - вмешался Уэбстер. - Мистер Рипли говорил мне об
этом.
- Я знаю. Но у мужа есть совершенно определенная теория на этот счет, -
произнесла она с гордостью - или, может
быть, решимостью. - Возможно, он ошибается. Я, откровенно говоря, не так хорошо
разбираюсь в живописи, как он. Но
что, если он прав! - Она оглядела присутствующих, ожидая ответа.
Том надеялся, что она не знает, в чем заключалась теория ее мужа, или не
понимает ее.
- А в чем заключается его теория? - живо заинтересовался инспектор.
- Что-то насчет фиолетовых тонов в некоторых последних картинах мистера
Дерватта. Он ведь наверняка обсуждал
это с вами, мистер Дерватт?
- Да, - ответил Том. - Он сказал, что фиолетовые тона в моих ранних
работах были темнее. Очень может быть. -
Том чуть улыбнулся. - Я этого не замечал. Если они стали светлее, то, значит, у
меня появилось несколько оттенков
фиолетового. Можно взять для примера "Ванну". - Том, не задумываясь, назвал
картину, которую Мёрчисон считал такой
же явной подделкой, как и "Часы"; фиолетовой краской на обоих полотнах служил
чистый кобальт, которым Дерватт
пользовался вначале.
Никакой реакции на это замечание не последовало.
- Кстати, - обратился Том к Джеффу, - вы с Эдом собирались сегодня утром
позвонить во французскую полицию и
сообщить им о том, что я вернулся в Лондон. Вы связались с ними?
- Н-нет, - ответил Джефф растерянно, - нам это не удалось.
- Мистер Дерватт, а мой муж не упоминал кого-нибудь еще, с кем он хотел
встретиться во Франции, кроме мистера
Рипли? - спросила миссис Мёрчисон.
Том колебался. Пустить их по ложному следу или не стоит? Он ответил
правдиво:
- Нет, насколько я помню. Он и о мистере Рипли не говорил мне, коли уж на
то пошло.
- Могу я предложить вам чай, миссис Мёрчисон? - учтиво спросил Эд.
- О, нет, благодарю вас.
- Может быть, кто-нибудь все-таки не откажется от чая? Или от капельки
хереса?
Никто не хотел пить что-либо - или не осмеливался попросить.
Это, по-видимому, послужило сигналом для миссис Мёрчисон. Она сказала,
что ей пора идти: она хочет позвонить
мистеру Рипли - инспектор дал ей номер его телефона - и договориться с ним о
встрече.
Джефф совершенно в духе авантюр Тома хладнокровно предложил:
- Вы можете позвонить прямо отсюда, если хотите, миссис Мёрчисон. - Он
указал на телефон, стоявший у него на
столе.
- О нет, большое спасибо. Я позвоню из отеля.
Когда миссис Мёрчисон вышла, Том встал.
- Где вы остановились в Лондоне, мистер Дерватт? - спросил инспектор.
- В студии мистера Константа.
- А могу я спросить, каким образом вы попали в Англию? - Уэбстер широко
улыбнулся. - Ни на одном
контрольном пункте нет сведений о том, что вы пересекали границу.
Том ожидал этот вопрос и принял задумчиво-рассеянный вид.
- У меня теперь мексиканский паспорт, - сказал он, - на другое имя.
- Вы прибыли самолетом?
- Нет, морем. Мне не очень нравится летать. - Том думал, что Уэбстер
спросит, высадился ли он в Саутгемптоне
или в каком-нибудь другом порту, но инспектор сказал только:
- Благодарю вас, мистер Дерватт. Всего хорошего.
"Что он сможет выяснить, если станет это проверять?" - подумал Том. Мало
ли народа прибыло из Мексики в
Лондон две недели назад? Может быть, и не так уж много.
Джефф закрыл за инспектором дверь. Они помолчали несколько секунд, пока
Уэбстер не удалился на достаточное
расстояние. Джефф с Эдом слышали его последний вопрос.
- Если он захочет удостовериться в этом, - сказал Том, - надо будет чтонибудь
изобрести.
- Что? - спросил Эд.
- Ну, например, мексиканский паспорт, - ответил Том. - Я так и знал, что
придется сразу же возвращаться во
Францию. - Он говорил голосом Дерватта, но понизил его почти до шепота.
- Но не сегодня же, разумеется? - спросил Эд.
- Нет, не сегодня. Я ведь сказал инспектору, что буду у Джеффа.
- Уф-ф, - произнес Джефф, вытирая шею носовым платком.
- Мы победили! - произнес Эд с шутливой торжественностью.
- Да, черт возьми, и это надо отметить! - воскликнул Том. - Но как я могу
что-нибудь отмечать в этой треклятой
бороде? Я уже чуть не утопил ее сегодня в сырном соусе. И еще предстоит терпеть
ее целый день!
- И спать с ней ночью! - расхохотался Эд, запрыгав от восторга.
- Джентльмены!.. - Том выпрямился, но тут же ссутулился опять. - Боюсь,
мне придется, несмотря на риск,
позвонить Элоизе. Ты разрешишь, Джефф? Я наберу номер по автомату, так что,
надеюсь, тебе пришлют не слишком
разорительный счет. Мне необходимо с ней поговорить. - Том направился к
телефону.
Джефф приготовил чай и украсил поднос бутылкой виски.
Том надеялся, что трубку снимет Элоиза, но подошла мадам Аннет. Он
спросил женским голосом, нещадно
коверкая французский язык, не может ли он поговорить с мадам Рипли.
- Тише! - утихомирил он Джеффа с Эдом, которых это страшно развеселило. -
Алло, Элоиза, - продолжал он уже
на более приличном французском. - Я не могу говорить долго, дорогая. Если ктонибудь
будет мне звонить, то я в Париже у
друзей... Должна позвонить одна женщина - она, может быть, не знает
французского. Если она спросит мой парижский
номер телефона, придумай какой-нибудь... Спасибо, любовь моя... Думаю, завтра к
вечеру, но не надо, чтобы американка
это знала... И не говори мадам Аннет, что я в Лондоне...
Повесив трубку, Том попросил разрешения посмотреть книги учета
поступления картин, которые состряпали
Джефф с Эдом. Джефф показал ему два гроссбуха - один довольно потрепанный,
другой поновее. Несколько минут Том
изучал названия картин и даты их поступления. Джефф писал размашисто, не экономя
места; кроме Дерватта, встречались
имена и многих других выставлявшихся в галерее художников. Иногда даты
поступления картин Дерватта и их названия
были написаны разными чернилами, чтобы показать, что название присвоено картине
владельцами галереи.
- Мне особенно нравится вот эта страница с пятном от чая, - сказал Том.
- Эд постарался, - усмехнулся Джефф. - Два дня назад.
- Как насчет того, чтобы отметить? - спросил Эд, потирая руки. - Можно
совместить это с визитом к Майклу на
Холланд-Парк-роуд. Он приглашал нас к половине одиннадцатого.
- Надо подумать, - отозвался Джефф.
- Может, заглянем минут на двадцать? - спросил Эд с надеждой.
Поскольку вычеркнуть "Ванну" из списка было невозможно, Джефф с Эдом
проставили недавнюю дату ее
получения. Основное место в книге занимали имена и адреса покупателей, а также
цены, которые они заплатили. Все цены
были, очевидно, истинными, чего нельзя было сказать о датах поступления картин.
Но в целом, подумал Том, Джефф с
Эдом постарались на славу.
- Инспектор заглядывал в книги? - спросил он.
- А как же, - ответил Джефф. - И вопросов они у него вроде бы не вызвали
- да, Эд?
- Да, никаких вопросов.
"Веракрус... Веракрус... Саутгемптон... Веракрус..."
Если уж Уэбстер ни к чему не придрался, то, значит, с записями все в
порядке, заключил Том.
Приближался час закрытия галереи, и они, распрощавшись с Леонардом,
направились на такси в студию Джеффа.
Том чувствовал, что они оба воспринимают его прямо каким-то чародеем. Это
забавляло его, но в то же время и слегка
беспокоило. Ну ладно, пускай он представлялся им чуть ли не святым, способным
оживить одним прикосновением
увядший цветок, излечивать мановением руки головную боль или ходить по морю аки
посуху. Но Дерватт не умел, а
возможно, и не хотел, ходить по морю аки посуху, а сейчас Том был Дерваттом.
- Я хочу позвонить Цинтии, - сказал он.
- Она работает до семи. У нее хозяин чокнутый.
Но сначала Том позвонил в "Эр-Франс" и заказал билет на следующий день,
на рейс 13.00. Том решил, что утром
лучше побыть в Лондоне - на случай, если возникнут какие-либо проблемы. Не
годится, чтобы Дерватт опять поспешно
смылся, появившись на публике лишь один раз.
С удобством расположившись на кушетке Джеффа, Том выпил чашку чая с
сахаром. Он был без пиджака и без
галстука, но в осточертевшей ему бороде.
- Как бы это заставить Цинтию помириться с Бернардом? - произнес Том
мечтательно, как Господь Бог,
сознающийся в заветном желании.
- Зачем это тебе? - спросил Эд.
- Я боюсь за Бернарда. Хотел бы я знать, где он сейчас и что делает.
- Ты боишься, что он покончит с собой? - спросил Джефф.
- Да. Я же говорил вам. Но я не сказал этого Цинтии. Мне казалось, что
это будет несправедливо, что-то вроде
шантажа. Бернарду это не понравилось бы, я уверен.
- Ты это всерьез насчет самоубийства? - не отставал Джефф.
- Ну да, всерьез. - Сначала Том не хотел говорить им о "повешенном" у
него в погребе, но теперь подумал, что,
может быть, лучше, чтобы они знали об этом. Иногда правда, какой бы опасной она
ни была, могла помочь прояснить чтолибо,
найти решение. - Он символически повесился у меня в погребе, изготовив
собственный манекен. Может быть, точнее
было бы сказать, что он повесил себя, - имея в виду, свою одежду. Он прицепил к
манекену бумажку, в которой назвал его
Бернардом Тафтсом. Иначе говоря, он повесил прежнего Бернарда, фальсификатора. А
может быть, и настоящего. У него в
голове все это перепуталось.
- Фьюю! - присвистнул Эд. - Так он в самом деле свихнулся, а? - Он
взглянул на Джеффа.
У обоих округлились глаза, у Джеффа при этом был озабоченный вид
человека, прикидывающего что-то в уме.
Казалось, до них только сейчас дошло, что новых картин Дерватта больше не будет.
- Это только мое предположение, - сказал Том. - Не стоит расстраиваться
раньше времени. Но что действительно...
- Том встал. Он хотел сказать "что действительно важно, так это то, что Бернард
думает, будто убил меня". Но так ли уж это
важно на самом деле? Если важно, то почему? Том был рад, что на этот раз он не
давал интервью репортерам, - иначе в
завтрашних газетах написали бы "Дерватт вернулся", и если бы это попалось на
глаза Бернарду, он понял бы, что Том жив,
что он каким-то образом выбрался из могилы. Впрочем, возможно, для Бернарда это
было бы и к лучшему, - он меньше
думал бы о самоубийстве, зная, что он не убийца. А может быть, для замутненного
сознания Бернарда это не имело
значения? И вообще, что такое хорошо и что плохо?
В восьмом часу Том позвонил Цинтии домой на Бейсуотер-роуд.
- Цинтия, я собираюсь уезжать, но перед этим хочу спросить тебя: если я
вдруг встречу где-нибудь Бернарда, - не
могу ли я его заверить...
- В чем? - резко бросила Цинтия. Ее тон был агрессивным.
- В том, что ты согласишься встретиться с ним. В Лондоне. Понимаешь, было
бы очень неплохо, если бы я мог
сказать ему что-нибудь обнадеживающее. Ему очень нужна поддержка.
- Не вижу никакого смысла встречаться с ним, - отрезала Цинтия.
В ее голосе слышалась непоколебимая уверенность среднего класса в своей
непорочности и правоте. Неприступные
серо-коричневые камни бастионов. Непробиваемая стена.
- Значит, ты ни за что, ни при каких обстоятельствах не согласишься?
- Боюсь, что нет. К чему тянуть? Гораздо легче порвать сразу. Да и
Бернарду так будет легче.
Решение было окончательным и бесповоротным. Никаких компромиссов. Но
вместе с тем, как это ужасно мелко и
ничтожно, подумал Том. Ну, теперь он хотя бы знал, что к чему. Три года назад
девушку увлекли и обманули, ее не
оценили, оскорбили и бросили. Раз Бернард так поступил, то пускай теперь сам
постарается по мере сил искупить это.
- Ладно, Цинтия. Чао.
Может быть, ее уязвленная гордость утешится, когда она узнает, что
Бернард повесился из-за нее?
Во время этого разговора Джефф с Эдом вышли в спальню Джеффа и ничего не
слышали. Они поинтересовались
результатами.
- Она не хочет его видеть.
Похоже, ни тот, ни другой не осознавали, к чему это может привести. Чтобы
закрыть тему, Том сказал:
- Конечно, не исключено, что я и сам никогда больше не увижу Бернарда.
Они отправились на вечеринку к Майклу. Что за Майкл? Прибыли почти в
полночь. Половина гостей была на
бровях, и Том не увидал среди них никого мало-мальски интересного для себя - или
для Дерватта. Он уселся в глубокое
кресло, оказавшись почти под самой лампой, потягивал из большого стакана виски с
содовой и болтал с несколькими
гостями, взиравшими на него если не с благоговением, то, по крайней мере,
почтительно. Джефф присматривал за
обстановкой с противоположного конца комнаты.
Интерьер был выдержан в розовых тонах; отовсюду свисали какие-то огромные
кисти. Стулья напоминали белые
меренги. Девушки носили такие короткие юбки, что взгляд Тома, не привыкший к
подобному зрелищу, то и дело увязал в
замысловатых рисунках на разноцветных колготках. В конце концов ему стало
противно. Идиотки, подумал он. Тронутые.
Или, может быть, он смотрел на них глазами Дерватта? Было очень трудно
представить себе живую плоть под этими
колготками, из-под которых иногда выглядывали трусики. Когда девушки
наклонялись, чтобы взять сигарету, становилась
видна их грудь. Прямо не знаешь, на какую половину девушки смотреть. Посмотрев
на верхнюю, Том натолкнулся
взглядом на глаза в коричневой бахроме Бесцветный рот под глазами произнес:
- Дерватт, а где вы живете в Мексике? Я понимаю, что всерьез вы мне не
ответите, но и понарошку сойдет.
Том разглядывал ее сквозь простые стекла своих очков, изобразив
задумчивое любопытство, словно для решения
поставленной перед ним задачи он включил свой великий ум лишь на половину
мощности. На самом деле он не испытывал
ничего, кроме скуки. Насколько лучше смотрятся юбки Элоизы чуть выше колен,
полное отсутствие косметики и
нормальные ресницы вместо этих наставленных на него наконечников копий.
- Ну, где... - произнес он глубокомысленно. - К югу от Дуранго.
- А где это - Дуранго?
- К северу от Мехико. Название деревни я вам сказать не могу. Это слишком
длинное ацтекское слово, мне его не
выговорить. Ха-ха-ха.
- Мы хотим найти уголок, не испорченный цивилизацией. Мы - это мой муж
Зах и двое наших детей.
- Попробуйте Пуэрто Валларта, - посоветовал Том. Тут его спас Эд,
поманивший его из своего угла. - Прошу
простить, - сказал он, поднимаясь с белой меренги.
Эд сказал, что пора сматываться. Том был с ним согласен. Джефф плавно
скользил среди гостей, бросая тут и там
реплики и одаривая собеседников непринужденной улыбкой. Безупречные манеры,
подумал Том. Молодые и не очень
молодые люди следили взглядом за Томом. Возможно, они не решались подойти; а
может быть, и не стремились.
- Ну что, уходим? - спросил Том, когда Джефф присоединился к ним.
Том считал, что перед уходом надо непременно познакомиться с хозяином. За
тот час, что они здесь провели, им
это не удалось. Майкл оказался невысоким мужчиной в медвежьей парке со свисающим
сзади капюшоном. Его черные
волосы были острижены "под ежик".
- Дерватт, вы были самой крупной жемчужиной в моем сегодняшнем ожерелье!
Я просто не могу выразить, как я
рад и как благодарен этим старым...
Конец фразы потонул в окружающем гаме. Обмен рукопожатиями, и наконец
дверь за ними закрылась.
- Уф, - произнес Джефф, когда они спустились на два пролета, и закончил
шепотом: - Мы пошли на эту вечеринку
только потому, что здесь нет людей, сколько-нибудь значительных.
- И вместе с тем, они значат немало, - отозвался Эд. - Это Публика. Так
что еще с одним успехом тебя, Том!
Том не стал спорить. Пускай считают вечер успешным, если хотят, - ведь и
правда, бороду ему не оторвали.
Они высадили Эда из такси на каком-то перекрестке.
Утром Том позавтракал в постели. Джефф решил, что это послужит ему хоть
небольшой компенсацией за
неудобства, причиняемые бородой во время еды. Затем Джефф вышел купить какие-то
фотопринадлежности, сказав, что к
половине одиннадцатого вернется, но проводить Тома в Вест-Кенсингтон на автобус
не сможет. В одиннадцать Том прошел
в ванную и принялся осторожно отклеивать марлю с бородой.
Зазвонил телефон.
Сначала Том не хотел подходить. Но не будет ли это выглядеть
подозрительно? Как будто он прячется от людей.
Собравшись с духом на случай, если это Уэбстер, Том произнес голосом
Дерватта:
- Алло? Я слушаю.
- Могу я поговорить с мистером Константом?.. Или это вы, мистер
Дерватт?.. Очень хорошо. Это инспектор
Уэбстер. Каковы ваши планы, мистер Дерватт? - поинтересовался инспектор своим
обычным обходительным тоном.
Для инспектора у Тома не было определенных планов.
- Где-то на этой неделе возвращаюсь в Мексику, к своим соляным копям, -
хмыкнул он. - И к спокойствию.
- Не могли бы вы позвонить мне перед отъездом? - Уэбстер дал номер
полицейского управления и свой
добавочный, и Том записал их.
Вернулся Джефф. Том уже собирался выходить. Ему не терпелось поскорее
уехать. Попрощались они кратко, Том -
так даже небрежно. Но каждый из них знал, что его благополучие зависит от
другого.
- Счастливо. Храни тебя...
- Счастливо.
К черту Уэбстера.
Вскоре Том уже был пристегнут ремнями внутри кокона аэроплана, в
синтетической атмосфере с улыбающимися
стюардессами, дурацкими желто-белыми карточками, которые надо было заполнять, и
в неприятном соседстве с
пиджачными нарами, толкавшими его своими локтями и заставлявшими его
отстраняться. Он пожалел, что не летит
первым классом.
Придется ли ему отчитываться перед кем-нибудь, где именно был Том Рипли в
Париже, - в частности, прошлой
ночью? У Тома был друг, готовый подтвердить все, о чем его попросят, но Тому не
хотелось расширять круг вовлеченных в
это дело людей - их и так было слишком много. Самолет тронулся с места и, задрав
нос, взмыл вверх. Какая тоска, подумал
Том, нестись вперед со скоростью нескольких сотен миль в час, почти ничего не
слыша и заставляя людей внизу страдать
от грохота. Том предпочитал поезда. Особенно скорые поезда дальнего следования,
не делавшие промежуточных остановок
между Парижем и конечным пунктом и пролетавшие по ровным рельсам мимо Мелёна с
такой скоростью, что невозможно
было прочитать французские и итальянские надписи на вагонах. Однажды Том решил
было переехать через
железнодорожное полотно там, где это было запрещено. Пути были свободны, стояла
тишина. Он решил все же не
рисковать, и секунд пятнадцать спустя два сверкающих хромовым покрытием состава
пронеслись навстречу друг другу, как
исчадие ада. Том представил себе, как они сплющивают в лепешку его машину и
растаскивают в разные стороны чемоданы
и исковерканные куски его тела. Даже сейчас, вспоминая об этом среди облаков, он
поежился. Одно радовало Тома: миссис
Мёрчисон в самолете не было. Он проверил это перед посадкой.
Вот и Франция. Когда самолет снизился, верхушки деревьев стали похожи на
темно-зеленые и коричневые узелки
на ковре или декоративные кисточки с домашнего халата Тома. Сейчас Том был в
своем новом страховидном плаще. На
паспортном контроле в Орли его физиономию сверили с фотографией в паспорте
Маккея, но никаких печатей не поставили
- как и при выезде из Франции. Похоже, никому, кроме англичан, до печатей не
было дела. Том прошел по коридору для
пассажиров, не объявляющих никаких ценностей, и, поймав такси, отправился домой.
Около трех Том уже был в Бель-Омбр. По дороге он расчесал волосы на свой
обычный левый пробор и снял плащ.
Элоиза была дома. Отопление работало вовсю, пол и мебель блестели. Мадам
Аннет потащила вещи Тома наверх.
Том и Элоиза расцеловались.
- Что ты делал в Греции? - спросила она чуть озабоченно. - А потом в
Лондоне?
- Да так, смотрел, где что, - улыбнулся Том.
- Этого чокнутого искал, да? Ну и как, нашел? Как, кстати, твоя голова? -
Она развернула его спиной к себе, чтобы
осмотреть рану.
Том ее уже почти не ощущал. Он был очень рад, что за время его отсутствия
Бернард не объявился в Бель-Омбр и
не доставил Элоизе хлопот.
- Американка не звонила?
- Да-да, звонила. Миссис Мёрчисон. Она немного говорит по-французски, но
очень забавно. Сегодня утром она
была еще в Лондоне, но в три часа уже прибывает в Орли и хочет увидеть тебя.
Слушай, что за merde"Дерьмо (фр.).", кто
все эти люди?
Том взглянул на часы. Самолет миссис Мёрчисон должен был приземлиться
через десять минут.
- Дорогой, хочешь чая? - Элоиза усадила его на желтый диван. - Так ты
встретил где-нибудь своего Бернарда?
- Нет. Извини, мне нужно вымыть руки. Я на минуту. - Зайдя в туалет на
первом этаже, Том вымыл руки и лицо.
Он надеялся, что миссис Мёрчисон не изъявит желания посетить Бель-Омбр и
согласится встретиться с ним где-нибудь в
Париже, - хотя ехать в Париж сегодня ему смертельно не хотелось.
Когда Том вернулся в гостиную, мадам Аннет спускалась по лестнице.
- Мадам, как ваш многострадальный зуб? Лучше, я надеюсь?
- О да, мсье Тоом. Я была сегодня утром у врача в Фонтенбло, и он вытащил
нерв - взял и вытащил. В понедельник
пойду к нему снова.
- Ах, как было бы хорошо, если бы у всех нас взяли и вытащили все нервы!
Мы бы не чувствовали никакой боли. -
Том трепался, почти не отдавая себе отчета в том, что говорит. Он раздумывал,
звонить Уэбстеру или нет. Ему казалось, что
до отъезда лучше не звонить, потому что это выглядело бы как желание угодить
полиции. Человек, не чувствующий за
собой никакой вины, не стал бы звонить, рассуждал Том.
Они с Элоизой пили чай.
- Ноэль спрашивала, сможем ли мы быть у нее во вторник вечером, - сказала
Элоиза. - У нее день рождения.
Сборища у Ноэль Хасслер, лучшей подруги Элоизы, жившей в Париже, всегда
удавались на славу. Но у Тома на
уме уже был Зальцбург - он решил, что должен ехать туда, не откладывая, так как
Бернард, возможно, именно там. В
Зальцбурге родился Моцарт - еще один жрец искусства, умерший молодым.
- Дорогая, - сказал Том, - ты, конечно, иди, но я, наверное, не смогу.
- Почему?
- Мне, возможно, придется поехать в Зальцбург.
- В Австрию"? Неужели опять на поиски этого чокнутого? В следующий раз ты
отправишься за ним в Китай.
Том с беспокойством взглянул на телефон. В любой момент могла позвонить
миссис Мёрчисон.
- Миссис Мёрчисон спрашивала номер моего парижского телефона?
- Да. Я дала ей ложный. - Элоиза говорила по-французски и начала
проявлять признаки раздражения.
Том раздумывал, насколько откровенным он может быть с Элоизой.
- Ты сказала ей, когда я должен вернуться?
- Я сказала, что не знаю.
Раздался телефонный звонок. Если это была миссис Мёрчисон, то она звонила
из Орли. Том встал.
- Запомни, - быстро сказал он Элоизе по-английски, так как в комнату
входила мадам Аннет, - самое главное - я не
был в Лондоне. Только в Париже. Это действительно очень важно, дорогая. Не
упоминай Лондон при миссис Мёрчисон.
- Она собирается приехать сюда?
- Надеюсь, что нет. - Том снял трубку.
- Алло? Да. Здравствуйте, миссис Мёрчисон. - Она хотела-таки приехать в
Бель-Омбр. - Ну конечно, конечно. Но,
может быть, вам будет удобнее, если я встречусь с вами в Париже?.. Да, не совсем
близко от Орли - дальше, чем Париж. -
Но все было бесполезно. Возможно, ему удалось бы поколебать ее решимость,
придумав какой-нибудь долгий и сложный
маршрут, но он не хотел создавать дополнительных неудобств и без того
пострадавшей женщине. - В таком случае проще
всего взять такси. - Он сказал, какие указания дать шоферу.
Том попытался хоть как-то растолковать ситуацию Элоизе. Через час
прибудет миссис Мёрчисон, которая хочет
расспросить его о своем муже. Теперь Том мог говорить с Элоизой по-французски,
так как мадам Аннет вышла из
комнаты. Правда, она могла подслушивать под дверью, но тут уж ничего не
поделаешь. Еще до звонка миссис Мёрчисон
Том подумал, что лучше бы объяснить Элоизе, почему он дважды ездил в Лондон,
выдавая себя за умершего художника
Дерватта. Но сейчас был неподходящий момент, чтобы делать ей ошеломляющие
признания. Лишь бы визит миссис
Мёрчисон прошел успешно, - большего от Элоизы он не мог требовать.
- Но что все-таки случилось с ее мужем? - спросила она.
- Не знаю, дорогая. Она приехала во Францию и, естественно, хочет
поговорить с человеком, который... - Том
собирался сказать "который последним видел ее мужа живым", но передумал: - ...и
хочет взглянуть на наш дом, потому что
здесь ее муж был перед самым исчезновением. Отсюда я отвез его в Орли.
Элоиза раздраженно передернула плечами и резко поднялась на ноги. Однако
ей хватило ума не устраивать сцен.
Она владела собой и вела себя сдержанно. Характер она покажет потом.
- Я понимаю, тебе не хочется, чтобы она испортила нам вечер. Она и не
испортит. Я не стану приглашать ее
остаться на ужин - скажу, что мы идем в гости. Но чая или вина я не могу ей не
предложить. Я буду очень корректен и
вежлив с ней и не думаю, что она пробудет у нас больше часа.
Элоиза смирилась с неизбежным.
Том поднялся в свою комнату. Мадам Аннет распаковала его чемодан и убрала
его, но некоторые вещи оказались
не на своих привычных местах, и Том переложил их. Он принял душ, надел серые
фланелевые брюки, чистую рубашку и
свитер и достал из шкафа твидовый пиджак на случай, если миссис Мёрчисон захочет
пройтись по саду.
Наконец, прибыла миссис Мёрчисон. Том вышел встретить ее и проследить за
тем, чтобы таксист ее не обсчитал. У
нее были с собой французские деньги, и она дала шоферу слишком большие чаевые,
но тут уж Том не стал вмешиваться.
- Моя жена Элоиза, - представил ее Том. - Миссис Мёрчисон, из Америки.
- Здравствуйте, - произнесла миссис Мёрчисон.
- Здравствуйте, - ответила Элоиза. Миссис Мёрчисон согласилась выпить
чашечку чая.
- Надеюсь, вы простите меня за столь внезапное вторжение, - обратилась
она к хозяевам, - но это очень важное
дело, и я хотела повидаться с вами как можно скорее.
Они расселись в гостиной - Миссис Мёрчисон на диване, Том и Элоиза на
стульях. Элоиза приняла скучающий вид
хозяйки, не слишком заинтересованной в разговоре и присутствующей лишь из
вежливости. Том был этому очень рад, хотя
прекрасно понимал, что на самом деле разговор чрезвычайно интересует ее.
- Мой муж... - начала миссис Мёрчисон.
- Том, как он велел называть его, - улыбнулся Том, поднимаясь на ноги. -
Он видел мои картины - вот этого
"Человека в кресле" и, позади вас, "Красные стулья", более раннюю вещь. - Том
говорил довольно резко. Он должен
прорваться, и к черту всякие манеры, добросердечие, этику, истину, закон и даже
судьбу - в смысле отдаленного будущего.
Этот вопрос необходимо решить раз и навсегда. Если миссис Мёрчисон захочет
осмотреть дом, - пожалуйста, он покажет
его сверху донизу, включая даже погреб. Том ждал, когда она спросит, что сказал
ее муж по поводу картин Тома.
- Вы приобрели картины в Бакмастерской галерее? - спросила она.
- Да, и ту, и другую. - Он взглянул на Элоизу, курившую непривычные для
нее "Житан" из маисовой бумаги. - Моя
жена понимает английскую речь.
- Вы были здесь, когда приезжал мой муж? - обратилась к ней миссис
Мёрчисон.
- Нет, я была в Греции и не встречалась с ним.
Миссис Мёрчисон встала с намерением взглянуть на картины, и Том включил
две дополнительные лампы, чтобы
ей было лучше видно.
- Я особенно люблю "Человека в кресле", - сказал Том. - Поэтому я и
повесил его над камином.
Миссис Мёрчисон картина, судя по всему, тоже понравилась.
Том думал, что она заговорит о теории ее мужа насчет фальсификации работ
Дерватта, но она не затронула эту
тему, ничего не сказав ни о сиреневых, ни о фиолетовых тонах на какой-либо из
картин. Вместо этого она задала те же
вопросы, что и Уэбстер до нее, - хорошо ли чувствовал себя ее муж, когда уезжал
от Тома, не договаривался ли он о встрече
с кем-нибудь.
- Он был в прекрасном настроении, - ответил Том, - и не упоминал ни о
каких встречах. Я уже говорил это
инспектору Уэбстеру. Странно то, что картина, принадлежавшая вашему мужу, была
похищена. Она была с ним в Орли,
тщательно упакованная.
- Да, я знаю. - Миссис Мёрчисон курила свой "Честерфилд". - Картину так и
не нашли. Как и моего мужа или хотя
бы его паспорт. - Она улыбнулась. У нее было приятное, доброе лицо, довольно
полное и потому еще не испорченное
морщинами.
Том подлил ей чая. Миссис Мёрчисон смотрела на Элоизу. Оценивающе? Гадая,
что думает Элоиза по поводу всего
этого? Что ей известно и есть ли что-нибудь такое, что может быть ей известно?
Или думая о том, станет ли Элоиза
покрывать своего мужа, если он в чем-нибудь виновен?
- Инспектор Уэбстер говорил мне, что вы были другом Дикки Гринлифа,
которого убили в Италии, - сказала
миссис Мёрчисон.
- Да, - ответил Том. - Но его не убили, он покончил с собой. Я
познакомился с ним за пять или шесть месяцев до
этого.
- Но инспектор Уэбстер, похоже, сомневается, что это было самоубийство. А
если так, то кто мог убить его? И
почему? Или у вас нет на этот счет никаких соображений?
Том стоял, прочно упершись ногами в пол и потягивая чай.
- У меня нет на этот счет никаких соображений, - сказал он. - Дикки
покончил с собой. Я думаю, из-за того, что ему
не удалась карьера художника, - не говоря уже о карьере в судостроительной фирме
его отца. У Дикки было много друзей,
но среди них не было злодеев. - Том помолчал, но никто не нарушил паузы.
- Врагов он тоже не имел - для этого не было причин, - добавил он.
- Причин убивать моего мужа тоже ни у кого не было, - сказала миссис
Мёрчисон. - Разве что существует шайка,
занимающаяся подделкой картин Дерватта.
- Ну, об этом я, живя во Франции, не могу судить.
Миссис Мёрчисон взглянула на Элоизу.
- Я надеюсь, вы понимаете, о чем мы говорим, миссис Рипли.
- Миссис Мёрчисон полагает, что, возможно, есть шайка жуликов,
наживающаяся на подделках картин Дерватта, -
сказал Том Элоизе по-французски.
- Я поняла, - ответила она по-английски.
Том знал, что у Элоизы есть сомнения относительно истории с Дикки. Но он
знал также, что может на нее
положиться. Элоиза тоже была немного жуликом в душе. Во всяком случае, перед
посторонним человеком она не станет
высказывать своих сомнений.
- Может быть, вы хотите осмотреть дом? Или сад, пока не стемнело?
Миссис Мёрчисон ответила, что хотела бы.
Они с Томом поднялись на второй этаж. На миссис Мёрчисон было светлосерое
вязаное платье. Она была хорошо
сложена - возможно, много ездила верхом или играла в гольф, - и никто не сказал
бы, что она толстушка. Люди обычно не
называют толстыми таких упитанных женщин спортивного вида - хотя, если
разобраться, как еще их назвать? Элоиза
отклонила предложение присоединиться к ним. Том открыл дверь комнаты для гостей
и включил свет, чтобы миссис
Мёрчисон могла ее осмотреть, затем, держась так же легко и свободно, провел ее
по всему второму этажу, не забыв и
спальню Элоизы. Правда, света на этот раз он не включал, так как миссис Мёрчисон
спальней не заинтересовалась.
- Благодарю вас, - сказала она, когда они спустились.
Тому было искренне жаль ее. Он сожалел, что убил ее мужа. Но он не может
позволить себе терзаться угрызениями
совести, напомнил он себе. Иначе он ничем не будет отличаться от Бернарда,
стремившегося публично покаяться во всем и
тем самым поставить под удар других.
- Вы не встречались с Дерваттом в Лондоне? - спросил Том.
- Встречалась, - ответила миссис Мёрчисон, опять присаживаясь на диван -
правда, на самый краешек.
- Какое впечатление он производит? - спросил Том. - Я был буквально в
двух шагах от него на открытии выставки,
но в другом помещении.
- Типичный бородатый художник. Симпатичен, но малоразговорчив, - обронила
она, не проявляя особого интереса
к личности Дерватта. - Он сказал, что, по его мнению, его работы не подделывают
и что он высказал это мнение Томми.
- Да, ваш муж говорил мне об этом тоже. А вы верите Дерватту?
- На вид он был вполне искренен, а как там на самом деле - откуда мне
знать? - Миссис Мёрчисон откинулась на
спинку дивана.
- Еще чая? Или, может быть, скотч? - спросил Том.
- Спасибо, я не отказалась бы от скотча.
Том направился на кухню за льдом. Элоиза вышла тоже, чтобы помочь ему.
- Что значит этот вопрос насчет Дикки? - спросила она.
- Ничего не значит. Я сказал бы тебе, если бы там было что-нибудь. Просто
ей известно, что я дружил с Дикки. Тебе
белого вина?
- Да.
Они отнесли лед и бокалы в гостиную. Миссис Мёрчисон выразила желание
заказать такси до Мелёна,
извинившись за свою поспешность и объяснив, что не знает, сколько времени это
может занять.
- Если вы хотите попасть на парижский поезд, я могу подвезти вас до
станции, - предложил Том.
- Нет, я хочу поговорить с местной полицией. Я звонила им из Парижа.
- Так я отвезу вас туда. Кстати, вам, может быть, нужен переводчик?
- Большое спасибо, но думаю, что сама справлюсь. - Она слегка улыбнулась.
Она не хочет, чтобы он присутствовал при разговоре, понял Том.
- У вас больше никого не было в то время, когда приезжал мой муж? -
спросила миссис Мёрчисон.
- Только наша экономка, мадам Аннет. Не знаешь, где она сейчас, Элоиза?
Элоиза полагала, что мадам Аннет в своей комнате, если не вышла докупить
что-нибудь в последний момент. Том
подошел к дверям служанки и постучал. Мадам была дома и занималась шитьем. Том
спросил, не может ли она зайти
ненадолго в гостиную поговорить с мадам Мёрчисон.
Мадам Аннет вошла почти сразу за Томом. На лице ее было написано
любопытство - ведь мадам Мёрчисон была
женой человека, пропавшего без вести. Она рассказала, что в последний раз
разговаривала с мсье Мёрчисоном во время
обеда, после чего он уехал вместе с мсье Тоомом. Мысль о том, что на самом деле
она не видела, как Мёрчисон покидал дом,
явно не приходила ей в голову.
- Подать вам что-нибудь еще, мсье Тоом? - спросила она.
Но им ничего не требовалось; вопросы у миссис Мёрчисон тоже вроде бы
иссякли. Мадам Аннет с некоторым
разочарованием покинула гостиную.
- Как вы думаете, что могло случиться с моим мужем? - спросила миссис
Мёрчисон, посмотрев на Элоизу и затем
переведя взгляд на Тома.
- Единственное, что я могу предположить - кто-то польстился на ценную
картину, - ответил Том. - Конечно,
ценность не такая уж большая, но все-таки Дерватт. Кто-то, видимо, знал, что
картина у него с собой, - может быть, он
говорил об этом в Лондоне. Возможно, его захватили, чтобы отобрать картину, а
потом зашли слишком далеко и убили его,
а тело спрятали. Не исключено, конечно, что его и сейчас держат живым гденибудь.
- Но в таком случае муж был, по всей вероятности, прав, когда подозревал,
что "Часы" - подделка. Вы сами
говорите, что картина не такая уж ценная - хотя бы из-за небольшого размера.
Похоже на то, что мужа убили, чтобы не
вскрылась история с фальсификацией Дерватта.
- Я все же не думаю, что картина вашего мужа была подделкой. Он и сам не
был уверен в этом, когда уезжал от
меня. Я уже говорил Уэбстеру, что, как я понял, Томми отказался от намерения
консультироваться с лондонским
экспертом. Я, правда, не спрашивал его об этом, насколько я помню. Но у меня
сложилось впечатление, что он изменил
свое мнение, посмотрев мои картины. Возможно, я ошибаюсь.
Наступило молчание. Миссис Мёрчисон, очевидно, не знала, что еще сказать
и о чем спросить. Единственное, что
ее сейчас интересовало, так это люди, связанные с Бакмастерской галереей, а
какой смысл расспрашивать о них Тома?
Прибыло такси.
- Благодарю вас, мистер Рипли, - сказала миссис Мёрчисон. - И вас, мадам.
Я надеюсь, можно будет встретиться с
вами еще раз, если...
- Ну разумеется, - ответил Том. Он проводил ее до машины.
Вернувшись в гостиную, он медленно подошел к дивану и опустился на него.
Полиция Мелёна не сообщит миссис
Мёрчисон ничего нового - они непременно известили бы его о каких-либо находках.
Элоиза говорила, что за время его
отсутствия они не звонили. Если бы полиция обнаружила тело Мёрчисона в Луэне или
где-нибудь еще, куда его могло
унести...
- Cheri, ты очень нервничаешь, - сказала Элоиза. - Выпей чего-нибудь.
- Я не против, - отозвался Том, наливая себе вина. В лондонских газетах,
которые он просмотрел в самолете по пути
в Париж, не было сообщений о вторичном появлении Дерватта. Очевидно, англичане
не считали это значительным
событием. Том был этому рад, так как не хотел, чтобы Бернард, где бы он ни
находился, узнал о том, что ему удалось
выбраться из могилы. Почему он этого не хотел, Том и сам не мог бы сказать - это
было чисто интуитивное ощущение. Но
он чувствовал, что это имеет какое-то отношение к Бернарду и его судьбе.
- Между прочим, Тоом, Бертлены приглашают нас сегодня к семи часам на
аперитив. Тебе это не помешало бы. Я
сказала, что ты, возможно, будешь.
Бертлены жили в городишке в семи милях от Вильперса.
- А что, если... - начал Том, но телефонный звонок прервал его. Он сделал
знак Элоизе, чтобы она сняла трубку.
- Если спросят тебя, ты дома?
Том улыбнулся, тронутый ее предупредительностью.
- Да. Но это, скорее всего, Ноэль, которая хочет посоветоваться с тобой,
что ей надеть во вторник.
- Да. Bonjour. - Она улыбнулась Тому. - Один момент. - Она отдала ему
трубку. - Какой-то англичанин,
пытающийся говорить по-французски.
- Алло, Том, это Джефф. У тебя все в порядке?
- Да, вполне.
Было ясно, что у Джеффа не все в порядке. Он опять тараторил и заикался.
Том попросил его говорить громче.
- Я сказал, что Уэбстер снова интересовался Дерваттом - не уехал ли он, и
если нет, то где находится.
- И что ты ему ответил?
- Что не знаю.
- Скажи ему, что Дерватт впал в меланхолию и, по-видимому, уединился гдето
на время.
- Кажется, Уэбстер хочет опять приехать к тебе. Он собирается во Францию,
чтобы объединить силы с миссис
Мёрчисон. Поэтому я тебе и звоню.
Том вздохнул.
- Когда он приедет?
- Возможно, уже сегодня. Не знаю, что у него на уме...
Том положил трубку. Он был растерян и раздражен. Снова сражаться с
Уэбстером? Чего ради? Он решил, что
лучше убраться из дома подальше.
- Cheri, что случилось?
- Я не смогу пойти к Бертленам, дорогая, - ответил Том со смехом.
Вечеринка у Бертленов волновала его сейчас
меньше всего. - Мне придется ехать сегодня в Париж, а завтра в Зальцбург. Может
быть, уже сегодня в Зальцбург, если есть
рейс. Вечером, возможно, позвонит инспектор английской полиции Уэбстер. Скажи
ему, что я уехал в Париж по делу -
например, в банк, - не знаю, придумай что-нибудь. Где я остановился, тебе
неизвестно - в каком-нибудь отеле.
- Тоом, от чего ты убегаешь?
Вопрос ошеломил Тома. Он убегает? От чего? Куда?
- Не знаю, - ответил Том. Он почувствовал, что покрывается потом. Хорошо
бы опять встать под душ, но он боялся
задерживаться. - Мадам Аннет тоже скажи, что мне пришлось срочно ехать в Париж
по делам.
Том поднялся к себе и вытащил из шкафа чемодан. Придется опять влезать в
уродливый новый плащ, делать
пробор в другую сторону и становиться Робертом Маккеем. Вошла Элоиза, чтобы
помочь ему.
- Ах, как хорошо было бы принять душ! - вздохнул Том и тут же услышал,
что Элоиза включила душ в ванной.
Выскользнув из одежды, он встал под струи воды, которая оказалась чуть теплой -
как раз такой, какой надо.
- А Мне нельзя поехать тоже? Как он хотел бы взять ее с собой!
- Понимаешь, дорогая, я опять еду с чужим паспортом. Не могу же я
допустить, чтобы ты болталась по заграницам
с этим свиньей Маккеем! - Он выключил душ.
- Английский инспектор приедет в связи с Мёрчисоном, да? Ты убил его,
Тоом? - Элоиза смотрела на него,
озабоченно нахмурившись, но впадать в истерику явно не собиралась.
И тут Том понял, что она знает правду о Дикки. Она никогда не говорила об
этом, но знала. Нужно сказать ей
правду и сейчас, подумал он. Она могла ему помочь, и к тому же ситуация была
настолько отчаянной, что случись ему гденибудь
оступиться, сделать неверный шаг - и под угрозой окажется все, включая их
брак. А что, если поехать в Зальцбург
под своим именем? Тогда он может взять и Элоизу. Но он не знал, с чем ему
придется столкнуться в Зальцбурге и куда еще
заведет его эта гонка. Во всяком случае, надо взять оба паспорта - на имя Маккея
и свой собственный.
- Ты убил его, Тоом? У нас в доме?
- Мне пришлось убить его, чтобы спасти других людей.
- Каких людей? Связанных с Дерваттом? Почему? - Она перешла на
французский. - Неужели они так много значат?
- Дело в том, что Дерватта давно нет, он умер несколько лет назад. А
Мёрчисон собирался раскрыть этот факт.
- Дерватт умер?
- Да, и я дважды действовал под его именем в Лондоне. - По-французски это
звучало весело и невинно: "я дважды
ai represente"Разыгрывал, представлял (фр.)." его в Лондоне". - И теперь они
ищут Дерватта - пока, может быть, не
слишком усердно. У них еще не сложилось ясного представления обо всем этом.
- Ты часом не подделывал к тому же его картины?
Том расхохотался.
- Элоиза, ты мне льстишь. Это Бернард, чокнутый, подделывал их. Но он
хочет с этим покончить. Понимаешь, все
это очень сложно - сразу не объяснишь.
- Но почему ты ищешь этого чокнутого Бернарда? Ох, Тоом, брось ты это
все...
Том не стал слушать ее увещеваний. Он вдруг понял, что Бернарда надо
найти во что бы то ни стало. Это было как
глас свыше. Том взял чемодан.
- До свидания, мой ангел. Ты не довезешь меня до Мелёна? Только подальше
от полиции.
Мадам Анкет была на кухне, и Том на ходу попрощался с ней, отвернув лицо,
чтобы она не заметила его
необычный пробор. Безобразный, но, возможно, приносящий удачу плащ Том перекинул
через руку.
Он пообещал Элоизе держать с ней связь, но предупредил, что будет
присылать телеграммы под разными именами.
Не вылезая из "альфа-ромео", Том поцеловал Элоизу на прощание и, покинув
спасительное убежище ее объятий, пересел в
вагон первого класса парижского поезда.
В Париже выяснилось, что прямых рейсов на Зальцбург нет и, чтобы попасть
туда, надо сделать пересадку во
Франкфурте. До Франкфурта же был ежедневный рейс в 14.40. Том остановился в
отеле неподалеку от Лионского вокзала.
Уже почти в полночь он рискнул позвонить Элоизе. Его тяготила мысль, что Элоиза
осталась дома одна, даже не зная, где
он, и, возможно, вынуждена в одиночку отбиваться от Уэбстера. Она сказала ему,
что не поедет к Бертленам.
- Это я, дорогая. Если у тебя Уэбстер, скажи, что я не туда попал, и
вешай трубку.
- Мсье, вы, очевидно, ошиблись номером, - произнесла Элоиза и дала отбой.
Сердце Тома упало, колени подогнулись, и сам он тоже бухнулся на постель
в своем номере. Он упрекал себя за
звонок. Когда идешь на дело, лучше держаться одному. Разумеется, Уэбстер теперь
уверен - или, по крайней мере,
подозревает, что звонил Том.
Каково-то сейчас Элоизе? Может быть, не стоило говорить ей всей правды?
Утром Том купил билет на самолет и в 14.20 был в Орли. Если Бернард не в
Зальцбурге, то где? В Риме? Том
надеялся, что не там. Найти человека в Риме очень трудно. В аэропорту Том
старался не поднимать головы и не озираться
по сторонам, так как боялся, что Уэбстер послал своего сотрудника следить, не
появится ли Том Рипли. Все зависело от
того, что удалось разнюхать Уэбстеру и насколько горяч след, по которому он
идет, - а этого Том не знал. С какой стати
инспектор опять нагрянул к нему? Может быть, он догадался, что это Том играл
роль Дерватта? Если так, то очень удачно,
что в последний раз он ездил в Лондон с чужим паспортом: официально Тома Рипли
во время второго появления Дерватта
в Лондоне не было.
Во франкфуртском аэропорту ему пришлось прождать целый час, прежде чем он
смог пересесть на
четырехмоторный австрийский авиалайнер с восхитительной надписью на фюзеляже:
"Иоганн Штраус". В Зальцбурге Том
почувствовал себя в большей безопасности. Он доехал автобусом до Мирабельплатц и
позвонил оттуда в отель "Гольденер
Хирш", где хотел остановиться: это был лучший отель в городе, и свободных мест
там могло не быть. Но у них нашелся
номер с ванной. Том заказал его на свое имя. До отеля было недалеко, и он решил
пройтись пешком. Он уже дважды бывал
в Зальцбурге, один раз вместе с Элоизой. На улицах время от времени попадались
люди, одетые полностью по-тирольски:
тирольские шляпы, кожаные штаны, гольфы до колен и охотничьи ножи. Он миновал
несколько старых отелей, которые
помнил по прежним поездкам. Перед входом было вывешено ресторанное меню: полный
обед, включая венский шницель,
за двадцать пять с половиной шиллингов.
Том дошел до главного городского моста через реку Зальцах. Кажется, он
назывался Штаатсбрюкке. Неподалеку
виднелись еще два моста. Том перешел на другой берег по главному. По пути он
всюду высматривал худую и, возможно,
сутулую фигуру Бернарда. Серые воды Зальцаха, быстро протекая под мостом,
пенились, натыкаясь на довольно большие
камни по обоим зеленым берегам. Было уже больше шести часов, сгущались сумерки.
В старой части города, к которой он
приближался, тут и там поодиночке зажигались огоньки. Стартовав снизу, они
забирались все выше и выше на холмы
Фесте Хоэнзальцбург и Мёнхсберг и образовывали целые созвездия. Том свернул на
узкую улочку, ведущую к
Гетрайдегассе.
Из доставшегося Тому номера открывался вид на площадь Зигмундсплатц.
Справа был фонтан "Лошадиная ванна"
с нависавшим над ним маленьким утесом, а прямо против окна - нарядно украшенный
источник. По утрам тут торговали
овощами и фруктами с ручных тележек, вспомнил Том. Отдышавшись с дороги, он
открыл чемодан и побродил в одних
носках по идеально натертому сосновому полу. В мебельной обивке преобладала
австрийская зелень, стены же были белые.
Окна с двойными рамами прятались в глубоких проемах. Ах, Австрия! Теперь надо
спуститься и выпить двойного кофе у
"Томазелли". Кафе находилось в двух шагах, там всегда толпился народ, и был шанс
встретить Бернарда.
Однако кофе в этот час не подавали, и Том заказал вместо этого сливовицу.
Бернарда в зале не было. На
вращающихся подставках висели газеты на нескольких языках. Том полистал
лондонский "Таймс" и парижскую "Геральд
Трибюн". Он не нашел в них ничего ни о Бернарде (впрочем, в "Геральд Трибюн" о
нем ничего и не могло быть), ни о
Томасе Мёрчисоне или путешествии его жены по Англии и Франции. Это было хорошо.
Покинув кафе, Том опять перешел речку по Штаатсбрюкке и направился по
главной из ведущих от моста улиц,
Линцергассе. Был уже десятый час. Если Бернард в Зальцбурге, подумал Том, то он
наверняка остановился в какой-нибудь
гостинице с умеренными ценами на этом берегу реки. Скорее всего, он здесь уже
дня два или три. Том осмотрел витрины с
охотничьими ножами, соковыжималками и электробритвами, а также те, где
красовались тирольские костюмы - белые
рубашки с кружевными гофрированными воротниками и манжетами, широкие юбки в
сборку. Все магазины были закрыты
на ночь. Том заглянул и в более узкие улицы - собственно, их и улицами-то нельзя
было назвать, - так, неосвещенные
закоулки с рядами запертых дверей по обеим сторонам. К десяти часам Том
проголодался и зашел в ресторан чуть правее и
выше Линцергассе. После этого он другим путем вернулся в кафе "Томазелли",
намереваясь посидеть тут с часок. Дом, в
котором родился Моцарт, находился тоже на Гетрайдегассе, где был его отель.
Возможно, Бернард, если он вообще в
Зальцбурге, часто навещает этот район. Том отпустил себе на поиски двадцать
четыре часа.
В "Томазелли" ему не повезло. Посетители были, похоже, исключительно
местными - зальцбургские семейства,
поедавшие торт огромными кусками и запивавшие его кофе со сливками или розовым
малиновым соком. Газеты Тому
наскучили, он был раздражен, так как ему не терпелось найти Бернарда, а это
никак не удавалось, и сердит, потому что
устал. Он вернулся в отель.
Утром, в половине десятого, Том был уже на правом берегу, в более
современной половине Зальцбурга. Он стал
ходить по городу зигзагами, останавливаясь время от времени, чтобы поглазеть на
витрины. Затем он направился обратно с
намерением зайти в Музей Моцарта возле отеля. По Драйфальтихкайт и Линцергассе
он спустился к реке и, ступив на
Штаатсбрюкке, увидел Бернарда, собиравшегося сойти с моста на другой стороне
улицы.
Бернард брел повесив голову, и свернувший с моста автомобиль едва не сбил
его. Том хотел перейти дорогу, но его
задержал нескончаемый поток машин. Однако это было не страшно, так как Бернарда
он по-прежнему хорошо видел. Плащ
Бернарда стал еще грязнее, пояс свисал с одной из петель почти до земли. Его
можно было принять чуть ли не за бродягу.
Наконец Том перешел улицу и последовал за Бернардом, держась футах в тридцати
позади. Он был готов в любой момент
рвануться вперед, если Бернард свернет за угол, - он мог тут же зайти в какойнибудь
маленький отель, а вдруг на улице их
несколько?
- Куда торопишься так рано? - спросил по-английски женский голос у него
над ухом. Отшатнувшись, Том увидел
размалеванную блондинку, стоявшую в дверях дома. Он ускорил шаги. Господи,
неужели у него настолько пропащий вид?
Или, может быть, он выглядит малость тронутым в этом зеленом плаще? В десять
утра!
Бернард продолжал свой путь по Линцергассе. Затем он пересек улицу и
зашел в один из домов. Над дверью была
табличка "Zimmer und Pension""Комнаты с пансионом (нем.).". Том остановился на
противоположной стороне. Невзрачное
место. Называлось оно "Der Blaue"Голубое (нем.)."
что-то" - что именно, он не мог разобрать, надпись на вывеске стерлась.
Теперь Том знал, где остановился Бернард.
И ведь он угадал - Бернард был в Зальцбурге! Том похвалил себя за
сообразительность. А может быть, Бернард зашел сюда
впервые в поисках комнаты?
Но прошло несколько минут, а Бернард не появлялся, так что, видимо, жил
здесь, - да к тому же с ним не было его
рюкзака. Том стал ждать, что было весьма скучно и утомительно, поскольку
поблизости не имелось никакого кафе, откуда
можно было бы наблюдать за входом в гостиницу. И в то же время надо было где-то
спрятаться, чтобы Бернард не заметил
его, выглянув из окна. Правда, людям, которые выглядели, как Бернард, комнаты с
видом из окна обычно не доставались.
Тем не менее Том нашел укрытие, где и прождал почти до одиннадцати.
Наконец, Бернард вышел, побритый и причесанный, и решительно повернул
направо, как человек, у которого есть
определенная цель.
Том осторожно последовал за ним, закурив "Голуаз". Бернард опять пересек
реку по главному мосту и, пройдя тем
же путем, что и Том накануне вечером, свернул направо на Гетрайдегассе. Заходя в
Музей Моцарта, Бернард на мгновение
продемонстрировал свой четкий, довольно красивый профиль, рот с плотно сжатыми
губами и затененную впадину на
оливковой щеке. Его армейские ботинки совсем прохудились. Входная плата в музей
составляла двенадцать шиллингов.
Подняв воротник плаща, Том зашел внутрь. Касса находилась на верхней площадке,
до которой надо было подняться по
лестнице на один пролет.
Здесь же имелись стеклянные витрины, заполненные нотными рукописями и
оперными программками. Том
заглянул в первый, главный зал музея, но Бернарда там не было - по-видимому, он
поднялся этажом выше, где, помнил
Том, находились жилые комнаты семьи композитора. Он тоже проследовал на второй
этаж.
Бернард стоял склонившись над клавикордами Моцарта. Стеклянный колпак
оберегал клавиатуру от тех, кому
вздумалось бы нажать на клавишу. Интересно, сколько раз Бернард уже стоял здесь
вот так?
По залам музея бродило человек пять-шесть, не больше - по крайней мере,
на этом этаже, - так что надо было
соблюдать осторожность. Один раз Бернард едва не заметил Тома, и ему пришлось
выскочить в соседний зал. Том полагал,
что наблюдает за Бернардом в первую очередь для того, чтобы понять его
умонастроение. А может быть - Том старался
быть честным с самим собой, - его просто забавляло исподтишка наблюдать за своим
знакомым, переживающим душевный
разлад?
Бернард опять вышел на лестницу и поднялся на самый верхний этаж. Том
проследовал за ним. Здесь тоже
имелись стеклянные витрины. (В зале с клавикордами было место, где когда-то
стояла колыбель Моцарта, - об этом
говорила табличка в углу. Жаль, что они не поставили там хотя бы копию.)
Лестница была огорожена ажурными
металлическими перилами. В стене тут и там были проделаны окна, и Том, всегда
относившийся к Моцарту с пиететом,
гадал, в какое из этих окон любили выглядывать родные композитора. Наверняка не
в это, где взгляд утыкался в карниз
соседнего здания. Миниатюрные макеты декораций к операм "Идоменей" ad
infinitum"Здесь: неизменный (лат.)." и "Все
они таковы" были неинтересны и выполнены довольно топорно, но Бернард
внимательно рассмотрел их.
Неожиданно Бернард повернул голову в сторону Тома. Том застыл на месте.
Какой-то миг они остолбенело
смотрели друг на друга. Затем Том сделал шаг назад и скрылся за углом, в
соседнем зале. Он перевел дух. Момент был
довольно любопытный, потому что на лице Бернарда...
Не осмеливаясь больше задерживаться, Том сбежал вниз по лестнице. Только
оказавшись на открытом воздухе, на
людной Гетрайдегассе, он почувствовал, что приходит в себя. Он направился по
короткой прямой улочке к реке. Будет ли
Бернард его преследовать? Том втянул голову в плечи и ускорил шаги.
На лице Бернарда было написано крайнее изумление и, какую-то долю
секунды, страх - как будто он увидел
привидение.
И тут Том понял, что Бернард именно так и подумал: перед ним привидение.
Призрак Тома Рипли, которого он
убил.
Том резко развернулся и пошел обратно к музею. Ему пришло в голову, что
Бернард может спешно покинуть
город, и в таком случае Том должен знать, куда он поедет. Если он сейчас
встретит Бернарда на улице - может быть,
окликнуть его? Том подождал несколько минут против входа в музей. Когда Бернард
не появился, он направился к
гостинице, в которой тот остановился. По пути Бернард ему не встретился, но на
Линцергассе он его увидел: Бернард
торопливо шел по другой стороне улицы в сторону гостиницы и, дойдя до нее, исчез
за дверьми. Том прождал почти
полчаса, затем решил, что в ближайшее время Бернард не собирается выходить. А
может быть, ему даже хотелось, чтобы
Бернард улизнул от него, - Том уже и сам не знал. Точно он знал только одно: ему
хочется кофе. Он зашел в бар одного из
отелей, где подавали кофе. В баре он принял решение и, выйдя на улицу, опять
пошел к гостинице Бернарда. Он решил
попросить портье сообщить герру Тафтсу, что Том Рипли ждет его внизу.
Но оказалось, что он не может перешагнуть порог этого скромного,
невзрачного заведения. Поднявшись по
ступенькам, он постоял перед дверью и спустился обратно на тротуар, почувствовав
на мгновение, что у него кружится
голова. Это просто нерешительность, и больше ничего, сказал он себе. Тем не
менее он вернулся на другой берег реки, в
свой "Гольденер Хирш". В комфортабельном холле привратник в серо-зеленой ливрее
тотчас же вручил ему его ключ. Том
поднялся на автоматическом лифте к себе на третий этаж. Сняв свой жуткий плащ,
он вытащил из карманов все, что там
было, - сигареты, спички, смесь австрийских и французских монет. Французские он
отобрал и ссыпал в верхний кармашек
чемодана. Затем разделся и повалился в постель. Он и не думал, что так устал.
Когда он проснулся, было уже два часа, ярко светило солнце. Том вышел
прогуляться. Он больше не искал
Бернарда, а просто ходил по городу, как обычный турист, - вернее, не совсем как
турист: у него не было никакой цели. Что
все-таки Бернард делает в Зальцбурге? Как долго он собирается здесь пробыть? Том
чувствовал себя отдохнувшим и
полным сил. Хотелось что-нибудь сделать, но он не знал, что. Подойти к Бернарду
и сказать ему, что Цинтия согласилась
встретиться с ним? Попытаться убедить его? Но в чем?
С четырех до пяти часов Том был в подавленном настроении. Перед этим он
выпил где-то кофе с ликером, а теперь
находился на набережной в дальнем районе, расположенном вверх по течению реки,
за Хоэнзальцбургом"Верхний город,
Верхний Зальцбург.", в старой части города. Он думал о том, как изменились
Джефф, Эд, а теперь и Бернард с тех пор, как
началась эта авантюра с Дерваттом. "Дерватт лимитед" вмешалась даже в жизнь
Цинтии, сделала ее несчастной, и это
казалось Тому более важным, чем судьба трех мужчин. Она могла бы выйти за
Бернарда и уже растила бы детей. Хотя это в
равной степени касалось и Бернарда, и Том не мог бы объяснить, почему он
придавал жизненной неудаче Цинтии особое
значение. А вот розовощекие Джефф и Эд преуспевали, внешне их жизнь изменилась к
лучшему. Бернард же в свои
тридцать три или тридцать четыре года был как выжатый лимон.
Том планировал пообедать в ресторане своего отеля, который считался
лучшим в Зальцбурге, но сейчас он был не в
том настроении, чтобы поглощать изысканные блюда в шикарной обстановке. Вместо
этого он направился вверх по
Гетрайдегассе, мимо площади Бюргершпиталъплатц (название он прочитал на
указателе) и, пройдя через старые городские
ворота Гштеттентор, оказался в узком переулке, где не могли бы разъехаться две
машины. Рядом с воротами возвышалась
темная громада горы Мёнхсберг. Следующая улочка была такой же узкой и темной.
Где-то здесь был маленький
ресторанчик, вспомнил Том. Он нашел даже два, на дверях которых были вывешены
почти идентичные меню: обед за
двадцать шесть шиллингов - суп, венский шницель с картошкой, салат, десерт. Том
зашел во второй из них, где над входом
перпендикулярно стене торчала вывеска в форме фонаря: "Кафе Айглер" или что-то
вроде этого.
За одним из столиков две темнокожие официантки сидели вместе с
посетителями мужского пола. Из
автоматического проигрывателя доносилась музыка; свет был притушен. Интересно,
что это - какой-то притон, публичный
дом или просто дешевый ресторанчик? Том не успел сделать и одного шага, как
увидел Бернарда, склонившегося над
тарелкой супа в одной из кабинок. Том в нерешительности застыл на месте.
Бернард поднял голову и увидел его.
На этот раз Том был больше похож на себя - твидовый пиджак, шея обмотана
шарфом, который Элоиза отстирала
от крови в парижском отеле. Том уже был готов подойти к Бернарду и протянуть ему
руку, улыбаясь, когда Бернард
привстал с места с выражением крайнего ужаса на лице.
Обе толстухи-негритянки переводили взгляд с Бернарда на Тома. Одна из них
поднялась с чисто африканской
неторопливостью, очевидно, намереваясь спросить Бернарда, все ли с ним в
порядке, потому что у него был такой вид,
будто он проглотил нечто, от чего сейчас умрет на месте.
Бернард быстро помахал рукой, как бы отгоняя - кого? - официантку или
его, Тома? Повернувшись, Том вышел из
ресторана на улицу. Он засунул руки в карманы, пригнул голову - почти, как
Бернард, - и направился через ворота
Гштеттентор обратно, в более оживленную часть города. Может быть, он зря сбежал,
и надо было подойти к Бернарду? -
спрашивал себя Том. Но в тот момент он почувствовал, что если он сделает это,
Бернард закричит.
Том миновал свой отель и, пройдя до угла, свернул направо, к "Томазелли".
Том не сомневался, что Бернард тут же
покинет ресторанчик. Если он следует за Томом и присоединится к нему у
"Томазелли" - очень хорошо. Но Том знал, что
это не так. Бернард, несомненно, думает, что опять встретился с призраком. Так
что Том сел за один из столиков в середине
зала, где его легко было заметить, заказал бутерброд и графин белого вина и стал
просматривать газеты.
Бернард не появился.
Массивная входная дверь была закрыта зеленой портьерой, закрепленной на
медном дугообразном карнизе. Всякий
раз, когда портьеру раздвигали, Том поднимал голову, но всякий раз это был не
Бернард.
Если бы Бернард вошел и приблизился к нему, чтобы убедиться, что Том
существует в действительности, это было
бы логично. (Но беда была в том, что Бернард, возможно, уже не мог поступать
логично.) Том сказал бы ему: "Садись,
Бернард, выпей вина. Я не призрак, как видишь. Я говорил с Цинтией. Она не
против увидеться с тобой". Бернарда
необходимо вывести из этого состояния.
Но Том сомневался, что он может это сделать.
На следующий день, во вторник, Том принял решение поговорить с Бернардом
во что бы то ни стало, даже если
придется удерживать его силой. И надо как-то заставить его вернуться в Лондон.
Наверняка, у Бернарда есть там друзья
помимо Джеффа с Эдом, с которыми он не хочет встречаться. И ведь, кажется, его
мать еще жива? Впрочем, в этом Том не
был уверен. Как бы то ни было, он чувствовал, что должен что-то сделать:
несчастный вид Бернарда был невыносим. При
взгляде на Бернарда Тома пронизывала боль - это было все равно, что смотреть на
человека, которому смерть уже раскрыла
свои объятья, а он все еще разгуливает.
В одиннадцать часов Том вошел в "Голубое что-то" и обратился по-немецки к
темноволосой женщине лет
пятидесяти, сидевшей за конторкой:
- Простите, у вас, кажется, остановился некий Бернард Тафтс, англичанин?
Глаза женщины чуть расширились.
- Да, он останавливался здесь, но примерно час назад съехал.
- Он не сказал, куда он направляется?
Не сказал. Том поблагодарил женщину и, выходя, чувствовал на себе ее
недоумевающий взгляд, как будто уже то,
что он был знакомым Бернарда, делало его такой же странной личностью.
Том взял такси и поехал на вокзал. Аэропорт в Зальцбурге был небольшой, и
рейсов, по-видимому, было немного.
К тому же поезд был дешевле самолета. На вокзале он Бернарда не встретил, хотя
прошелся по всем платформам и заглянул
в буфет. Тогда он пошел пешком к реке, к центру города, всюду высматривая
Бернарда - человека в мятом бежевом плаще и
с рюкзаком. Около двух часов Том взял такси до аэропорта, думая, что Бернард,
может быть, решил лететь во Франкфурт.
Но ему опять не повезло.
Было уже почти три часа, когда Том увидел его на мосту через реку. Это
был один из небольших мостов с
односторонним движением и простыми перилами вместо парапета. Бернард стоял,
опершись о перила, и неотрывно глядел
на воду. Рюкзак лежал у его ног. Том заметил его издали и не стал приближаться.
Он что, собирается прыгнуть? Порывы
ветра приподнимали волосы Бернарда, затем они опять падали на лоб. Том понял,
что Бернард хочет покончить с собой.
Может быть, не сейчас. Может быть, он еще побродит по улицам и вернется через
час или два. Или вечером. Прошли две
женщины, взглянув на Бернарда с мимолетным любопытством. Когда рядом с Бернардом
никого не осталось, Том
направился к нему, не слишком быстро и не слишком медленно. Вода внизу пенилась
у прибрежных камней. Насколько
Том помнил, он ни разу не видел на этой реке ни одной лодки. Возможно, Зальцах
был слишком мелок. В четырех ярдах от
Бернарда Том уже открыл было рот, чтобы окликнуть его, но в этот момент Бернард
повернул голову и увидел его.
Бернард резко выпрямился, глядя на Тома таким же остановившимся взглядом,
каким смотрел на воду. Затем он
схватил свой рюкзак.
- Бернард! - сказал Том, но в этот момент мимо протарахтел мотоцикл с
прицепленным трейлером, и Том боялся,
что Бернард не услышал его. - Бернард! - повторил он.
Бернард кинулся прочь.
- Бернард! - Том налетел на какую-то женщину и непременно повалил бы ее,
если бы она не ударилась о перила. -
Ох, простите ради бога! - воскликнул он, повторив это по-немецки и подбирая
пакет, который она уронила.
Она что-то ответила ему - Том разобрал только слово "футболисты".
Том поспешил вслед за Бернардом, которого он не потерял из вида. Том
нахмурился; он был разочарован и сердит.
Неожиданно он почувствовал ненависть к Бернарду, его мышцы напряглись, но скоро
это прошло. Бернард шел вперед, не
оглядываясь. Уже в том, как он шагал, нервно, но равномерно переставляя ноги,
было что-то ненормальное. Том
чувствовал, что он может идти так часами, пока не упадет от усталости. Но
устанет ли он когда-нибудь? Забавно, подумал
Том, - Бернард казался ему таким же призраком, каким, по-видимому, Бернард
считал его самого.
Бернард бесцельно кружил по улицам, не отдаляясь, однако, от реки. Так
они шли примерно полчаса и оказались
фактически за пределами города. Дома попадались реже и перемежались участками
леса и садами. Они миновали несколько
коттеджей, цветочный магазин, крошечную кондитерскую, с террасы которой
открывался вид на реку. Наконец, Бернард
зашел в какое-то кафе.
Том замедлил шаги. Несмотря на долгую быструю ходьбу, он не устал и не
запыхался. Он испытывал ощущение
нереальности происходящего. Только ветер, приятно охлаждавший его лоб, напоминал
ему, что окружающий мир попрежнему
существует.
У маленького паркового кафе были стеклянные стены, и Том видел, как
Бернард, уселся за одним из столиков.
Перед ним стоял стакан красного вина. Кроме него, в помещении была только тощая
пожилая официантка в черном платье
с белым передником. Том с облегчением улыбнулся и, не раздумывая, открыл дверь и
вошел. Бернард посмотрел на него,
нахмурившись, но во взгляде его больше не было ужаса, только какое-то
недоумение.
Том чуть улыбнулся Бернарду и кивнул. Что означал его кивок, он и сам не
знал, - приветствие, подтверждение?
Если подтверждение, то что он подтверждал? Том представил себе, как он выдвигает
стул, садится рядом с Бернардом и
говорит: "Бернард, я не призрак. Ты закопал меня неглубоко, и я выбрался.
Смешно, правда? Я только что был в Лондоне и
видел Цинтию. Она сказала..." Затем он тоже возьмет вина и хлопнет Бернарда по
руке, чтобы он убедился, что Том живой...
Но все это было только в его воображении. Бернард смотрел на него устало и, как
показалось Тому, враждебно. Том опять
почувствовал, как в нем закипает гнев. Он выпрямился, открыл дверь позади себя,
не оборачиваясь, и сделал плавный и
грациозный шаг назад, на улицу.
Он сам понимал, что проделал все это вполне сознательно. Официантка в
черном платье не взглянула на Тома -
возможно, она его не заметила. Она была занята чем-то за стойкой справа от
входа.
Том перешел дорогу, направившись прочь от кафе с Бернардом и от
Зальцбурга. Теперь он оказался на стороне
дороги, выходившей на реку, которая была совсем близко. На обочине стояла
телефонная будка со множеством стеклянных
перегородок. Остановившись за ней, Том закурил французскую сигарету.
Бернард вышел из кафе, и Том стал медленно обходить будку так, чтобы она
всегда оставалась между ним и
Бернардом. Тот нервно оглядывался, но с таким видом, будто на самом деле не
ожидал его увидеть. Во всяком случае, Тома
он не заметил и довольно быстрым шагом направился по дороге в сторону от города.
Выждав немного, Том последовал за
ним.
Впереди возвышались горы, разрезанные долиной сужающегося Зальцаха. Горы
были покрыты темно-зелеными
лесами, в основном сосновыми. Пока еще они шли по мощеной дороге, но впереди уже
было видно место, где она
переходила в обыкновенную проселочную. Может быть, сверхъестественная энергия
Бернарда загонит его на самую
вершину горы? Раз или два Бернард оборачивался, и Тому приходилось поспешно
прятаться. Однако по поведению
Бернарда было видно, что Тома он не заметил.
Они были, наверно, уже километрах в восьми от Зальцбурга, подумал Том. Он
остановился, чтобы утереть со лба
пот и ослабить узел галстука под шарфом. Бернард скрылся за поворотом дороги, и
Том заторопился, - фактически побежал,
испугавшись, как и прежде в Зальцбурге, что Бернард куда-нибудь свернет и он его
потеряет.
Дойдя до поворота, он его увидел. Как раз в этот момент Бернард
обернулся, и Том широко раскинул руки в
стороны, чтобы его легче было заметить. Но Бернард быстро отвернулся, как уже
делал раньше, оставив Тома в сомнении:
видел его Бернард или нет? Но не все ли равно? Том продолжал идти вперед. Дорога
опять поворачивала, и опять Том
ускорил шаги. На этот раз Бернарда за поворотом не было видно. Остановившись,
Том прислушался к шуму в лесу. Но до
него доносилось только щебетание птиц и далекий перезвон колоколов в какой-то
церкви.
Затем слева раздался слабый треск сучьев, сразу прекратившийся. Том
свернул в лес и, пройдя несколько шагов,
опять остановился.
- Бернард! - крикнул он изо всех сил хриплым голосом. Бернард не мог не
услышать его.
Ничто не нарушало тишины. Очевидно, Бернард раздумывал, что ему делать,
предположил Том.
Затем послышался отдаленный глухой удар. Или это ему почудилось? Том
углубился в лес. Ярдов через двадцать
начинался спуск к реке, а слева виднелся большой светло-серый утес,
возвышавшийся над долиной реки футов на тридцатьсорок,
а может, и больше. На вершине утеса Том заметил рюкзак Бернарда и сразу
понял, что произошло. Том подошел
ближе, прислушиваясь, но даже птицы, казалось, притихли. На краю утеса Том
посмотрел вниз. Сверху обрыв был не
отвесный, и Бернарду, очевидно, пришлось пройти несколько шагов, прежде чем
прыгнуть, или сначала прокатиться, а
затем упасть.
- Бернард?
Том прошел левее, где было удобнее подойти к краю обрыва. Держась за
небольшое деревце и заприметив
поблизости еще одно, за которое можно было бы ухватиться, если бы он
поскользнулся, Том заглянул вниз и увидел
распростертую на камнях серую фигуру. Одна рука была откинута в сторону. Бернард
упал с высоты четырехэтажного дома,
и к тому же на скалы. Он не шевелился. Том отошел от края.
Он поднял рюкзак Бернарда, оказавшийся до смешного легким.
Прошло какое-то время, прежде чем Том начал что-нибудь соображать. Рюкзак
он по-прежнему держал в руках.
Найдет ли кто-нибудь Бернарда? Не видно ли его с реки? Но разве там ктонибудь
бывает? Вряд ли какой-нибудь
турист наткнется на него - по крайней мере, не сразу. Том не мог заставить себя
подойти к Бернарду ближе и взглянуть на
него. Том знал, что он мертв.
Это было весьма своеобразное убийство.
Том пошел вниз по дороге к Зальцбургу. По пути ему никто не встретился.
Ближе к городу он увидел автобус и
остановил его. Он не вполне отдавал себе отчет в том, где находится, но автобус
шел в сторону города.
Водитель назвал какое-то незнакомое Тому место и спросил, туда ли ему
нужно.
- Куда-нибудь ближе к Зальцбургу, - ответил Том.
Водитель взял с него несколько шиллингов.
Когда Том стал узнавать места, он сошел с автобуса и проделал остаток
пути пешком. Наконец, он достиг площади
Резиденцплатц, а затем и Гетрайдегассе. Рюкзак Бернарда был при нем.
Войдя в "Гольденер Хирш", он почувствовал приятный запах мебельного воска
- аромат комфорта и покоя.
- Добрый вечер, сэр, - сказал портье и подал ему ключ от номера.
Том проснулся. Он видел тяжелый сон, в котором человек восемь (из них он
знал только одного, Джеффа
Константа) в каком-то доме издевательски подсмеивались над ним, потому что у
него ничего не ладилось. Он опаздывал
куда-то, никак не мог разобраться со счетом, по которому был должен кому-то; в
отличие от остальных, он был в шортах
вместо брюк и вдобавок ко всему забыл о какой-то важной встрече. Вызванное сном
подавленное настроение не покидало
Тома еще несколько минут после того, как он сел на постели. Протянув руку, он
коснулся толстой полированной крышки
ночного столика.
Затем он заказал в номер завтрак.
После первых же глотков кофе Том почувствовал себя лучше. Он колебался -
предпринять ли какие-то шаги в
связи с Бернардом (но какие?) или позвонить Джеффу с Эдом и сообщить о том, что
произошло. Джефф, наверное, сказал
бы что-нибудь определенное по этому поводу, но Том сомневался, что он или Эд
смогли бы подсказать ему, что следует
сделать в данный момент. Том нервничал, и это состояние не давало ему
сосредоточиться, чтобы найти какой-либо выход. С
Джеффом и Эдом ему хотелось поговорить просто потому, что ему было страшно и
одиноко.
Том предпочел не толкаться на шумном, переполненном людьми переговорном
пункте, а позвонить из своего
номера. Ожидая, пока его соединят и его неопределенное положение как-то
разрешится, он провел полчаса в странном, хотя
и не лишенным приятности, подвешенном состоянии. Том начал осознавать, что если
он и не толкал Бернарда на
самоубийство, то, по крайней мере, желал этого. С другой стороны, если Бернард и
без того собирался покончить с собой,
вряд ли Тома можно было обвинять в чем-либо. Наоборот, он неоднократно пытался
показать Бернарду, что он жив, но тот,
похоже, предпочитал считать его призраком. Самоубийство Бернарда было почти -
или совсем - не связано с ощущением
Тома, что это он убил его. Ведь Бернард символически повесился в его погребе еще
за несколько дней до того, как он напал
на Тома в лесу.
Том понял еще одну вещь: ему нужен был труп Бернарда, и эта мысль
непрерывно крутилась на задворках его
сознания. Если ему удастся выдать его за труп Дерватта, то вопрос о том, что
случилось с Бернардом Тафтсом, отойдет на
второй план. Но это можно будет продумать позже.
Зазвонил телефон. Том схватил трубку. На проводе был Джефф.
- Это Том. Я в Зальцбурге. Ты меня слышишь?
Слышимость была прекрасной.
- Бернард... Бернард умер. Прыгнул с утеса.
- Да ты что?! Покончил с собой?
- Да. Я видел его. А что происходит у вас?
- Они - в смысле, полиция - опять ищут Дерватта. Они не могут понять, то
ли он в Лондоне, то ли еще где-то... -
Джефф говорил, запинаясь.
- С Дерваттом пора кончать, - сказал Том, - и сейчас как раз удобный
момент. Не говори полицейским о смерти
Бернарда.
Джефф не понял, что он имеет в виду.
Но Том не мог излагать по телефону свои планы. Он сказал только, что
постарается вывезти останки Бернарда из
Австрии и переправить во Францию.
- Ты хочешь сказать... А где он сейчас? Все еще там?
- Да. Его никто не видел. - Том говорил, преодолевая раздражение и
терпеливо отвечая на бестолковые вопросы
Джеффа. - Мне придется подстроить так, будто он кремировал себя или, вернее,
высказал желание, чтобы его кремировали
после смерти. По-моему, это единственный выход, как ты считаешь? (Единственный,
если он хочет в очередной раз
вытащить "Дерватт лимитед" из ямы.)
- Не знаю, наверное... - ответил Джефф. Толку от него...
- Я извещу французскую полицию и Уэбстера, если он еще там, - сказал Том
более уверенным тоном.
- Уэбстер вернулся в Англию. У него ведь задача - найти Дерватта. Вчера
один шпик в штатском высказал
предположение, что Дерватт был подставной.
- Они что, пытаются свалить это на меня? - спросил Том с беспокойством и
вместе с тем вызывающе.
- О нет, Том, я не думаю. Правда, кто-то - я не уверен, что Уэбстер, -
интересовался, что ты делал в Париже.
Кажется, они собираются проверить парижские гостиницы, - добавил Джефф.
- В данный момент, - сказал Том, - ты, естественно, не знаешь, где я
нахожусь, а что касается Дерватта, держись той
же линии - он был подавлен и куда-то скрылся.
Они распрощались. Если полиция станет расследовать, чем занимался Том в
Зальцбурге, и обнаружит оплаченный
им счет за этот разговор, он скажет, что звонил в связи с Дерваттом. Придется
сочинить историю о том, что он по какойнибудь
причине последовал за Дерваттом в Зальцбург. В истории должен
фигурировать и Бернард. Например, Дерватт...
Например, Дерватт, переживающий депрессию и обеспокоенный исчезновением и
возможной гибелью Мёрчисона,
мог позвонить Тому Рипли в Бель-Омбр. Кроме того, ему могло быть известно от
Джеффа с Эдом, что Бернард посетил
Тома в Бель-Омбр. Дерватт назначил Тому встречу в Зальцбурге, куда он собирался
поехать. (Или можно будет сказать, что
это Бернарду пришла мысль о Зальцбурге.) И Том, якобы, встречался там два или
три раза с Дерваттом - возможно, в
присутствии Бернарда. Дерватт был в подавленном настроении. Из-за чего он был
подавлен? Ну он не раскрывался перед
Томом до конца. Он почти ничего не говорил о Мексике, но спросил насчет
Мёрчисона и сказал, что считает свою поездку в
Лондон напрасной. В Зальцбурге Дерватт всегда стремился найти какой-нибудь
укромный ресторанчик, где можно было бы
заказать суп и кофе, распить бутылочку гринцинга. Дерватт был верен себе и
скрывал от Тома, где он остановился, не
позволяя провожать его при расставании. У Тома сложилось впечатление, что он жил
под чужим именем.
Еще Том скажет, что не признался даже Элоизе, что едет в Зальцбург для
встречи с Дерваттом. История получилась
довольно связная, хотя и не заканчивалась на этом.
Он открыл окно. Зигмундсплатц была заполнена повозками, заваленными белым
редисом, разноцветными
яблоками и апельсинами. Люди покупали длинные сосиски и ели их с бумажных
тарелочек, макая в горчицу.
Теперь он, пожалуй, был в состоянии заняться рюкзаком Бернарда. Встав на
колени, он расстегнул молнию. Сверху
лежала пропитанная потом рубашка, под ней трусы и фуфайка. Том выкинул их на
пол. Затем он запер дверь, хотя здесь, в
отличие от многих других отелей, горничные не имели обыкновения вламываться в
номер без стука. Том продолжил свое
занятие. Газеты двухдневной давности - "Зальцбургер нахрихтен" и лондонский
"Таймс". Зубная щетка, бритва, немало
потрудившаяся щетка для волос, свернутые в рулон хлопчатобумажные брюки и,
наконец, на дне - потрепанный
коричневый блокнот, выдержки из которого Бернард зачитывал в Бель-Омбр. Под
блокнотом лежал альбом для рисования с
листами, скрепленными спиралью. На обложке была воспроизведена подпись Дерватта
- торговая марка фирмы,
выпускавшей различные материалы для художников. Том открыл альбом. Барочные
церкви и башни Зальцбурга. Некоторые
куда-то падали, другие были приукрашены дополнительными завитушками. Над ними
кружили птицы, напоминающие
летучих мышей. Тень художник изображал, водя мокрым пальцем по бумаге. Один из
рисунков был жирно перечеркнут
крест-накрест. В самой глубине рюкзака Том обнаружил пузырек с тушью. Верхняя
часть пробки была отломана, но нижняя
пока еще плотно закрывала отверстие. Там же были карандаши и две кисти,
скрепленные резинкой. Том решился заглянуть
в блокнот, чтобы проверить, нет ли там недавних записей. Последняя была сделана
5 октября, но сейчас Том не мог читать
ее. Он считал чтение чужих писем и личных бумаг презренным занятием. Однако в
блокнот были вложены два листа
знакомой писчей бумаги из Бель-Омбр. На них Том взглянул. Оказалось, что это
список всех подделок, изготовленных
Бернардом за шесть лет. Он был составлен Бернардом в первый же вечер его
пребывания у Тома. Том не хотел читать его и,
разорвав бумагу на мелкие клочки, кинул их в корзину для мусора. Все остальное
он сложил обратно, застегнул молнию и
сунул рюкзак в шкаф.
Надо было где-то достать бензин, чтобы сжечь труп.
Он может сказать на бензоколонке, что на полпути у него неожиданно
кончился бензин. Сегодня он не успеет все
закончить, так как единственный самолет на Париж отправляется в 14.40. Можно,
конечно, поехать и поездом, но у него
уже был куплен обратный билет на самолет и к тому же Том боялся, что на железной
дороге досмотр багажа будет более
строгим. Ему вовсе не хотелось, чтобы таможенник открыл его чемодан и наткнулся
на обгорелые останки. ! Но сгорит ли
труп на открытом воздухе целиком? Может быть, для этого требуется что-то вроде
печи, чтобы температура была
достаточно высокой?
Незадолго до полудня Том вышел из отеля. В магазинчике на Шварцштрассе за
рекой он приобрел небольшой
чемоданчик из свиной кожи и, купив несколько газет, положил их внутрь. День был
солнечный, но дул холодный ветер.
Том нашел автобус, идущий до Мариаплейна и Бергхайма - двух селений,
расположенных, как он проверил по атласу, в том
направлении, какое ему было нужно. Сойдя в намеченном заранее месте, он стал
искать заправочную станцию. На это ушло
минут двадцать. Не доходя до заправки, Том спрятал новый чемоданчик в лесу.
Служащий на бензоколонке был очень предупредителен и вызвался подвезти
Тома до его машины, но Том сказал,
что это совсем недалеко и он дойдет пешком. Он попросил продать ему бензин
вместе с канистрой, сказав, что не хочет
возвращаться. Взяв канистру с десятью литрами бензина, он пошел по дороге, не
оглядываясь. Затем подобрал в лесу
оставленный там чемоданчик. Путь был неблизкий. Дважды Том сворачивал с дороги
не там, где надо, прежде чем добрался
до места.
Но вот впереди показались серые скалы. Оставив чемоданчик наверху, Том
обошел утес и спустился к телу
Бернарда. По обеим сторонам от него виднелись две омерзительных лужицы застывшей
крови. Том огляделся. Ему нужна
была какая-нибудь пещера, укрытие, где можно было бы раскочегарить костер до
необходимой температуры. По всей
вероятности, потребуется большое количество дров. Он вспомнил картинки с
изображением высоких штабелей бревен, на
которых индусы сжигали трупы. Наконец он нашел подходящее углубление в самом
низу скалы. Скатить туда тело
Бернарда было нетрудно.
Прежде всего Том снял с пальца Бернарда золотое кольцо с каким-то
стершимся геральдическим изображением.
Он уже замахнулся, чтобы бросить его в лес, но передумал: всегда есть шанс, что
кольцо найдут. Надежнее бросить его в
Зальцах с моста. Теперь карманы. В плаще Том нашел только несколько австрийских
монет, в пиджаке сигареты, которые
он оставил, а в кармане брюк бумажник с деньгами и документами. Его Том
переложил в свой карман, чтобы позже сжечь.
Он приподнял липкое от крови тело и столкнул его вниз. Затем спустился сам и
подтащил тело к углублению в скале.
Том стал энергично собирать дрова для костра, довольный тем, что можно на
время отвлечься от трупа. Он ходил за
хворостом по меньшей мере раз шесть. На лицо и голову Бернарда он избегал
смотреть - они представляли собой сплошное
темное пятно. После этого он набрал сухих листьев и сучьев для растопки и
напихал среди них документы и деньги из
бумажника Бернарда. Задержав дыхание, он втащил труп за ноги на кучу дров. Тело
закоченело, одна рука откинулась в
сторону. Том подправил ее ногой. Взяв канистру, он вылил половину бензина на
плащ, как следует его пропитав. Сверху он
навалил еще дров. Отойдя на несколько шагов, он зажег спичку и бросил ее.
Желто-белое пламя вспыхнуло сразу. Прикрыв глаза, Том выбрался на место,
где не было дыма. Треск стоял
невообразимый. Он не смотрел, что там трещит.
Вокруг не было ни души, даже птицы не летали. Том насобирал еще хвороста.
Чем больше, тем лучше, подумал он.
От костра валил густой белый дым.
По дороге прошла какая-то машина - судя по рычанию мотора, грузовик. Его
не было видно из-за деревьев. Звук
мотора затих; Том надеялся, что водитель не остановился, чтобы выяснить, что
происходит. Прошло минуты три или
четыре, но никто не появлялся, так что, видимо, грузовик проследовал дальше.
Взяв длинную палку, Том пододвинул к
огню отпавшие в сторону сучья, стараясь не глядеть на труп. Он боялся, что
делает все слишком неумело и что огонь
недостаточно интенсивен для кремации. Значит, надо было поддерживать огонь как
можно дольше. Часы показывали
семнадцать минут третьего. От костра все-таки исходил сильный жар, и Том был
вынужден подбрасывать хворост издали.
Несколько минут он занимался этим. Когда пламя немного утихло, он приблизился к
костру и закинул в него
полуобгоревшие сучья. У него оставалось в запасе еще полканистры бензина.
Он разработал план дальнейших действий. Собрав большую кучу хвороста, он
кинул всю канистру прямо в костер.
Тело, увы, все еще сохраняло свою форму, хотя и обуглилось. Одежда сгорела, а
ботинки еще были целы. Когда он бросил
канистру, она бухнула, как барабан, но не взорвалась. Он все время
прислушивался, не раздадутся ли шаги или треск сучьев
в лесу. Столб дыма мог привлечь чье-нибудь внимание. Том отошел на несколько
ярдов от костра и сел спиной к нему, сняв
плащ. Пускай погорит как следует минут двадцать. Он уже понял, что целиком труп
не сгорит, кости останутся целы. Это
означало, что придется копать еще одну могилу. Понадобится лопата. Купить гденибудь?
Том решил, что разумнее будет
украсть.
Когда Том вернулся к погребальному костру, то увидел, что он покрыт
черным пеплом и лишь по краям были
красные угольки. Он подтолкнул их в центр. Тело по-прежнему сохраняло свои
очертания. Кремация не удалась. Том
поколебался, решая, закончить ли работу сегодня же или оставить на следующий
день, и решил закончить сегодня, если
успеет до темноты. Потыкав тело своей длинной палкой, он почувствовал, что оно
стало мягким, как желе. Нужно было
раздобыть инструмент для рытья земли. Купленный чемоданчик он положил плашмя
среди деревьев.
Затем он чуть ли не бегом поднялся к дороге. Запах дыма был непереносим,
и последние несколько минут он
старался поменьше дышать. На поиски лопаты он отвел себе один час, но, может
быть, столько времени и не понадобится.
Том хотел бы, чтобы у него был хоть какой-нибудь план. Он чувствовал себя
неуверенно, как неумелый новичок. Он пошел
по дороге; в руках у него ничего не было. Вскоре стали попадаться отдельные дома
- он находился вблизи того кафе, где
Бернард пил красное вино. Ему попалось несколько симпатичных садов с
застекленными теплицами, но не было видно
никакой лопаты, очень кстати прислоненной к какой-нибудь кирпичной стене.
- Gruss Gott!"Бог в помощь! (нем.)." - приветствовал его мужчина,
копавший у себя в огороде грядку узкой и
острой лопатой, которая очень пригодилась бы Тому.
Том небрежно помахал в ответ и продолжал свой путь.
Он набрел на автобусную остановку - вчера он ее не заметил. С другой
стороны к остановке приближалась девушка.
Видимо, скоро должен был подойти автобус. У Тома возникло желание сесть в этот
автобус и забыть о трупе и о
чемоданчике. Он прошел мимо девушки, не взглянув на нее и надеясь, что она его
не запомнит. И тут он увидел на обочине
ручную тачку, заполненную сухими листьями, поверх которых лежала лопата. Он не
мог поверить своим глазам. Прямо
подарок Всевышнего. Правда, не лучшего качества - лопата была тупой. Том
замедлил шаги, вглядываясь в лес, - очевидно,
кто-то оставил здесь все это на минуту.
Подошел автобус. Девушка забралась в него и уехала.
Том взял лопату и направился, как ни в чем не бывало, обратно, небрежно
помахивая лопатой, как зонтиком, -
только держал он ее, в отличие от зонтика, горизонтально.
Вернувшись на место, Том бросил лопату на землю и опять пошел в лес за
хворостом. Пока не начало темнеть, надо
было набрать как можно больше дров. Ему пришла мысль, что череп необходимо
уничтожить, и прежде всего зубы, а
возвращаться сюда на следующий день он не хотел. Он вновь развел огонь и, взяв
лопату, принялся рыть яму в том месте,
где были сырые листья. Работать вилами было бы легче. Но, с другой стороны,
можно было копать неглубоко - вряд ли
останки Бернарда привлекут каких-либо животных. Устав, он подошел к костру и с
ходу нанес удар лопатой по черепу.
Толку от этого было мало. Но еще двумя ударами ему удалось выбить нижнюю
челюсть, после чего он подгреб к голове еще
сучьев.
Затем он взял чемоданчик и расстелил на дне газеты. Нужно было взять с
собой что-нибудь из останков. Только не
руку и не ногу, подумал Том с отвращением. Может быть, какую-то часть туловища.
Ткани были несомненно
человеческими, их не спутаешь, например, с коровьими, подумал Том.
Его начало тошнить, и он постоял какое-то время, прислонившись к дереву.
Затем опять подошел с лопатой к
костру и вырубил ею кусок тела в районе талии. Плоть была темной и сыроватой на
вид. Том отнес это на лопате к
чемоданчику и кинул в него. Чемоданчик он оставил открытым. После этого он
обессилено лег на землю.
Прошло около часа. Том не спал. Он видел, что его обволакивают сумерки, и
вспомнил, что у него нет фонарика.
Он поднялся на ноги. Новая попытка раздробить череп лопатой опять ничего не
дала. Пытаться растоптать его ногами тоже
было бесполезно. Нужен был большой камень. Том нашел камень и подкатил его к
костру. Затем, собрав последние силы, он
поднял камень и опустил его на череп. Камень остался лежать на месте, череп под
ним был раздавлен. Том столкнул камень
лопатой и быстро отступил назад от вспыхнувших розовато-рыжих языков пламени.
Поковыряв лопатой, он извлек какуюто
странную смесь из костей и, предположительно, верхних зубов.
После этих энергичных действий ему стало легче. Он стал тушить костер.
Оставшийся продолговатый предмет, как
он надеялся, уже не был похож на человеческое тело. Том опять вернулся к могиле.
Он сделал ее неширокой и довольно
быстро добрался до глубины в три фута. Лопатой он подкатил дымящийся предмет к
могиле, гася вспыхивавшие тут и там
язычки пламени. Перед тем, как закопать труп, он убедился, что верхних зубов у
него нет. Он сбросил останки в могилу,
засыпал их землей и набросал сверху листьев. Некоторые из них слегка дымились.
После этого он оторвал кусок газеты и
завернул в него кости с верхними зубами и нижнюю челюсть.
Затушив костер, он постарался сделать все возможное, чтобы угольки и
искры не сыпались из него и не подожгли
бы лес. Листья вокруг кострища он отгреб в сторону. Но становилось темно, и пора
было уходить. Обложив маленький
сверток в чемоданчике оставшимися газетами, он направился к дороге с
чемоданчиком и лопатой в руках.
Тачки на прежнем месте не было. Тем не менее, Том оставил лопату на
обочине.
Он прошел довольно приличный отрезок до следующей остановки и стал ждать
автобуса. На остановке была какаято
женщина. Том не смотрел на нее.
Подкатил, подпрыгивая на ухабах, автобус, выпустил часть пассажиров и
взял новых. Том напряженно размышлял;
мысль его работала в таких случаях толчками. Наверное, надо будет сказать, что
они втроем - Том, Бернард и Дерватт -
несколько раз встречались в Зальцбурге, чтобы поговорить. Дерватт собирался
покончить с собой и хотел, чтоб его
кремировали, - не в крематории, а на лоне природы. Он просил Тома и Бернарда
сделать это. Том пытался отговорить их
обоих, преодолеть их депрессию. Бернард был подавлен из-за размолвки с Цинтией
(Джефф с Эдом подтвердят это), а
Дерватт...
Автобус остановился, и Том решил сойти, чтобы обдумать все во время
ходьбы.
- Я отнесу ваш чемоданчик, сэр? - Вопрос был задан привратником "Голденер
Хирша".
- О нет, благодарю вас, он очень легкий, - ответил Том. Он поднялся к
себе в номер.
Том вымыл лицо и руки, затем разделся и нырнул в ванну. Он сочинял
разговоры, которые они якобы вели с
Бернардом и Дерваттом в различных зальцбургских пивных и кафе. Он скажет, что
Бернард увиделся с Дерваттом впервые
после того, как тот уехал в Грецию пять с лишним лет назад. Когда Дерватт
вернулся в Лондон, Бернард избегал встреч с
ним, а когда он появился вторично, Бернарда в Лондоне не было, он уже уехал в
Зальцбург. Бернард говорил с Томом в
Бель-Омбр о Зальцбурге (что было правдой), а когда Дерватт позвонил Элоизе, она
сообщила ему, что Том уехал в
Зальцбург встретиться с Бернардом или найти его, так что Дерватт отправился туда
тоже. Под каким именем путешествовал
Дерватт? Пускай это останется тайной. Кому, например, известно, под каким именем
он жил в Мексике? Не забыть бы
предупредить Элоизу, чтобы она говорила (но только в том случае, если ее
спросят), что Дерватт звонил ей в Бель-Омбр.
Возможно, все это было пока недостаточно продумано, но для начала
годилось.
Он опять достал рюкзак Бернарда, чтобы внимательно просмотреть последние
записи в дневнике. Запись от 5
октября гласила: "Иногда мне кажется, что я уже умер. От меня осталось ровно
столько, чтобы осознать, что моя личность
распалась и куда-то исчезла. Я никогда не был Дерваттом. Но являюсь ли я теперь
Бернардом Тафтсом?"
Это, конечно, нельзя было оставить, и пришлось вырвать всю страницу.
Рядом с некоторыми рисунками в альбоме имелись примечания. Многие из них
касались зеленого оттенка
зальцбургских зданий. "У могилы Моцарта людно и шумно. И ни одного портрета,
который можно было бы назвать
хорошим", - прочел Том. Или: "Я часто гляжу на реку. Течение быстрое, и смотреть
на него приятно. Может быть, лучшее,
что я могу сделать, - это прыгнуть с моста как-нибудь ночью, когда поблизости
никого не будет и никто не крикнет
"Остановите его!""
Это было как раз то, что нужно. Том захлопнул альбом и сунул его обратно
в мешок.
Но он забыл проверить, нет ли там каких-либо записей, касающихся его
самого. Он еще раз просмотрел альбом,
затем открыл коричневый блокнот. В нем были по преимуществу выдержки из записных
книжек Дерватта, а последняя из
собственных записей Бернарда была датирована тем числом, когда он был еще в
Лондоне. Том Рипли там не упоминался.
Том спустился в ресторан. Время было позднее, но что-то заказать было
можно. Приступив к еде, Том сразу
почувствовал себя лучше, а охлажденное белое вино стимулировало мысль. Он вполне
может улететь уже завтра. Если его
спросят насчет вчерашнего звонка Джеффу, он скажет, что хотел сообщить Джеффу о
том, что Дерватт в Зальцбурге и
поделиться с ним своим беспокойством по поводу художника. Он попросил Джеффа не
сообщать никому, где находится
Дерватт, - в первую очередь "широкой публике". Что касается Бернарда, то почему
бы ему было не сказать Джеффу, что тот
тоже в Зальцбурге, - Бернарда полиция не разыскивала. А в ночь после того, как
они кремировали Дерватта, Бернард исчез, -
по видимому, утопился в Зальцахе. Будет убедительнее, если сказать, что Бернард
участвовал в кремации.
Том понимал, что его обвинят в содействии самоубийству. Какое наказание
за это полагается? Дерватт собирался
принять большую дозу снотворного, скажет Том. Утром они втроем гуляли по лесу.
Дерватт принял несколько таблеток еще
до того, как встретился с ними. Они не смогли помешать ему принять остальные, и
кроме того - в этом придется признаться
- Том и не хотел противиться столь сильному желанию Дерватта, и Бернард тоже.
Том вернулся в номер, открыл окно и достал чемоданчик из свиной кожи. Он
вытащил из него сверток с зубами
Бернарда - по весу не больше грейпфрута - и добавил вместо него немного газет.
Он тут же закрыл чемоданчик - могла
войти горничная (правда, постель уже была приготовлена). Оставив окно
приоткрытым, он вышел на улицу, неся свой
маленький сверток. Том прошел на тот мост, где он встретил Бернарда накануне, и
прислонился к перилам так же, как и он.
Когда рядом никого не было, Том разжал руки, и сверток упал в воду. Вслед за ним
Том бросил кольцо Бернарда.
На следующее утро Том заказал билеты на самолет и прошелся по магазинам в
поисках подарков для Элоизы. Он
выбрал зеленый жилет, шерстяной жакет такого же небесно-голубого оттенка, как
пачка "Голуаз", и белую блузку с
оборками, а себе купил более темный зеленый жилет и пару охотничьих ножей.
На этот раз он летел на "Людвиге ван Бетховене".
В восемь вечера Том был в Орли. Он показал пограничникам собственный
паспорт, на который они взглянули
мельком. Печатей не ставили. До Вильперса он доехал на такси. Он боялся, что у
Элоизы будут гости, и оказался прав.
Перед домом стоял приземистый старенький темно-красный "ситроен" супругов Грэ.
Они ужинали в столовой. В камине уютно горел огонь.
- Почему ты не позвонил? - упрекнула его Элоиза, но он видел, что она
очень рада его возвращению.
- Не прерывайте своей трапезы, - сказал он.
- А мы как раз закончили, - отозвалась Аньес Грэ.
И правда, они уже собирались перейти в гостиную пить кофе.
- Вы ужинали, мсье Тоом? - спросила мадам Аннет.
Том сказал, что ужинал, но кофе выпьет с удовольствием. Он объяснил
гостям - как ему показалось, вполне
убедительно, - что был в Париже у своего друга, чтобы помочь ему разрешить коекакие
проблемы. Чета Грэ не страдала
излишним любопытством. Том спросил, каким образом Антуан, у которого было
столько дел в Париже, оказался среди
недели в Вильперсе.
- Такая хорошая погода, что я решил сегодня поработать за городом, -
ответил Антуан. - Делаю вид, что занимаюсь
расчетами нового здания, а сам проектирую камин для одной из наших комнат.
Похоже, только Элоиза заметила, что Том пребывает в не совсем обычном
настроении.
- Как прошла вечеринка у Ноэль? - поинтересовался он.
- Очень весело! Всем не хватало тебя.
- А как насчет этого таинственного Мёрчисона? - спросил Антуан. - Есть
что-нибудь новое?
- Да нет, они все еще ищут его. Миссис Мёрчисон приезжала к нам, чтобы
поговорить со мной, - но Элоиза,
наверное, вам об этом уже рассказала.
- Нет, - ответила Аньес.
- Я мало чем смог ей помочь, - сказал Том. - В Орли, между прочим, украли
также принадлежавшую ее мужу
картину Дерватта. - Об этом он мог говорить свободно, потому что это было
правдой и к тому же сообщалось в газетах.
После кофе Том попросил разрешения на минуту удалиться, чтобы распаковать
чемодан. К его досаде, мадам Аннет
уже отнесла вещи наверх, не обратив внимания на его просьбу оставить чемоданы
внизу. Но он с облегчением увидел, что
она не открывала чемоданы - наверное, потому, что у нее было много дел на кухне.
Новый чемоданчик из свиной кожи Том
засунул поглубже в шкаф, а большой чемодан с подарками открыл. Затем он
спустился к гостям.
Грэ были жаворонками и еще до одиннадцати отправились домой.
- Уэбстер больше не звонил? - спросил Том.
- Нет, - мягко ответила Элоиза по-английски. - Я могу сказать мадам
Аннет, что ты был в Зальцбурге?
Том улыбнулся с облегчением, поняв, что Элоиза на его стороне.
- Да, и даже нужно ей это сказать. - Он хотел бы объяснить Элоизе, почему
это нужно, но не мог говорить с ней об
останках Бернарда-Дерватта в эту ночь - да и ни в какую другую. - Я объясню
позже. А сейчас мне необходимо позвонить в
Лондон. - Он заказал разговор со студией Джеффа.
- Что было в Зальцбурге? Ты видел этого чокнутого? - спросила Элоиза,
больше беспокоясь за Тома, нежели
интересуясь Бернардом.
Том бросил взгляд в сторону кухни, но мадам Аннет, пожелав им спокойной
ночи, отправилась на покой и закрыла
за собой дверь.
- Чокнутого больше нет. Покончил с собой.
- Vraiment?"В самом деле? (фр.)." Ты не шутишь?
Но Элоиза видела, что он не шутит.
- Нужно, чтобы все знали, что я ездил в Зальцбург, - сказал Том. Он
опустился на пол рядом с ее стулом, положил
на секунду голову к ней на колени, затем поднялся и поцеловал ее по очереди в
обе щеки. - И кроме того, дорогая, я должен
всем говорить, что Дерватт тоже умер в Зальцбурге. А если тебя спросят, то
скажи, что Дерватт звонил из Лондона и хотел
увидеться со мной, а ты ответила ему, что я уехал в Зальцбург. Запомнишь? Это
нетрудно, потому что правда.
Элоиза искоса взглянула на него с лукавым выражением в глазах.
- Что такое правда и что неправда? - произнесла она философски. Это и в
самом деле был философский вопрос, и
Том предпочел оставить ответ на него философам.
- Давай поднимемся, и я докажу тебе, что был в Зальцбурге. - Взяв ее за
руки, он поднял ее со стула.
В комнате Том показал ей подарки. Элоиза примерила зеленый жилет и
голубой жакет. Все было ей впору.
- Ты купил новый чемодан! - сказала Элоиза, заглянув в шкаф.
- Да, но в нем нет ничего интересного, - сказал Том по-французски, и в
это время зазвонил телефон. Он замахал на
Элоизу, чтобы она оставила коричневый чемоданчик в покое. Телефонистка сообщила,
что студия Джеффа не отвечает. Он
велел ей дозвониться во что бы то ни стало. Время шло к полуночи.
Том залез под душ, продолжая разговаривать с Элоизой.
- Так, значит, Бернард мертв? - спросила она.
Том был несказанно рад, что он дома, что он чувствует под ногами знакомую
ванну. Он надел шелковую пижаму.
Надо было объясниться с Элоизой, но он не знал, с чего начать. В это время опять
зазвонил телефон.
- Если ты будешь внимательно слушать, то все поймешь, - сказал он.
- Алло? - раздался голос Джеффа.
Том выпрямился и произнес торжественным тоном:
- Алло, это Том. Я звоню, чтобы сообщить, что Дерватт умер... В
Зальцбурге.
Джефф начал заикаться и мекать, как будто его телефон прослушивался. Том
продолжал разыгрывать
обыкновенного законопослушного гражданина:
- Я еще не сообщал полиции. О смерти... Об обстоятельствах, в которых это
произошло, я не могу говорить по
телефону.
- Ты... едешь в Лондон?
- Нет, не еду. Сообщи, пожалуйста, Уэбстеру, что я тебе звонил и что я
ездил в Зальцбург искать Бернарда... Но в
связи с Бернардом сейчас важно только одно: надо обязательно сходить к нему
домой и уничтожить все следы Дерватта. Ты
сможешь?
Джефф понял, что он имеет в виду. Они с Эдом были знакомы с консьержем и
могли взять у него ключи от
квартиры, сказав, что Бернард просил их переслать ему кое-что из вещей. Том
надеялся, что им удастся вынести все
наброски и, может быть, незаконченные картины, которые они найдут там.
- Обыщите квартиру как следует, - сказал Том. - Теперь о Дерватте. Он
звонил несколько дней назад моей жене, и
она сказала ему, что я в Зальцбурге.
- А зачем Дерватт...
Том понял, что Джефф хочет спросить, зачем Дерватт поехал в Зальцбург.
- Это неважно. Главное, скажи Уэбстеру, что я хотел бы увидеться с ним. У
меня есть новости для него.
Том положил трубку и повернулся к Элоизе. Он неуверенно улыбнулся ей, не
зная, как она восприняла все это. Но,
в конце концов, он же справился с проблемой, разве не так?
- Каким образом, - спросила Элоиза по-английски, - Дерватт мог умереть в
Зальцбурге, если он умер три года назад
в Греции, как ты говорил мне?
- Понимаешь, дорогая, надо доказать, что он умер. Я проделал все это,
чтобы сохранить добрую память о Филипе
Дерватте.
- Но как можно похоронить человека, давно утопившегося?
- Оставь эти заботы мне. Я должен... - Он взглянул на свои часы, лежавшие
на ночном столике. - Я должен кое-что
сделать. Это займет полчаса, а потом я буду свободен и...
- Что сделать?
- Кое-какие мелочи. - Господи, неужели женщине надо объяснять, как важны
бывают кое-какие мелочи?
- А они не могут подождать до утра?
- Утром может явиться инспектор Уэбстер. Иди, дорогая. Ты не успеешь
раздеться, как я уже буду с тобой. - Он
поднял ее с кресла. Она не сопротивлялась - стало быть, не сердилась на него. -
А что нового у Papa?
Элоиза разразилась целой тирадой на французском, смысл которой сводился к
тому, что все новости Papa не идут
ни в какое сравнение со смертью двух художников в Зальцбурге.
- Или одного? А может быть, вообще никто не умирал, cheri?
Том рассмеялся, видя, что Элоиза придает всему этому не больше значения,
чем он сам. Она лишь притворялась
примерной девочкой - в противном случае она не вышла бы за него замуж.
Когда Элоиза ушла к себе, Том достал из своего чемодана дневник и альбом
Бернарда и аккуратно пристроил их на
письменном столе. Еще в Зальцбурге он выкинул брюки и рубашки Бернарда в один из
мусорных ящиков, а его рюкзак - в
другой. Он скажет, что Бернард попросил его взять его вещи на время, пока он не
подыщет какую-нибудь гостиницу. А
когда Бернард так и не вернулся, Том оставил только то, что представляло
ценность. Затем Том достал из шкатулки с
запонками мексиканское кольцо, которое надевал в Лондоне, когда представлялся
Дерваттом в первый раз. Босиком он
торжественно отнес кольцо в столовую и положил его в камин среди еще не
угаснувших угольков. Наверное, кольцо
расплавится и станет шариком - мексиканское серебро было мягким, высокой пробы.
Тогда Том положит его вместе с
останками Бернарда - или Дерватта, - ведь что-то еще должно от него остаться.
Надо будет подняться завтра пораньше, пока
мадам Аннет не выгребет пепел из камина.
Элоиза курила в постели. Ее сигареты Тому не нравились, но нравилось
вдыхать запах дыма, когда она курила.
Выключив свет и крепко обняв Элоизу, Том вспомнил, что не сжег паспорт Роберта
Маккея. О господи, ни минуты покоя.
Том высвободился из объятий спящей Элоизы, вытащив руку из-под ее шеи,
осторожно повернул ее и поцеловал в
грудь, после чего выбрался из постели. Элоиза проснулась лишь наполовину и,
скорее всего, решила, что ему понадобилось
в туалет. Том босиком прошел к себе в комнату и достал паспорт Маккея из кармана
пиджака.
Он спустился на первый этаж. Часы возле телефона показывали без четверти
семь. В камине был белый пепел, но
он, несомненно, еще не остыл. Том поковырял в куче пепла прутиком в поисках
кольца, в то же время пряча в руке зеленый
паспорт на случай, если вдруг войдет мадам Аннет. Кольцо почернело и отчасти
утратило свою форму, но не до конца, как
он ожидал. Он положил его на плиту под очагом, помешал покрытые пеплом угольки и
разорвал паспорт на несколько
частей, после чего сжег его, подбрасывая спички для ускорения процесса. Затем он
отнес кольцо в свою комнату и положил
его в зальцбургский чемоданчик из свиной кожи вместе с находившейся там
бесформенной черно-красной массой.
Зазвонил телефон, и Том поспешил схватить трубку.
- А, инспектор Уэбстер, здравствуйте!.. Все в порядке, я уже встал.
- Если я правильно понял мистера Константа, мистер Дерватт умер?
Пока Том подыскивал ответ, инспектор добавил:
- Мистер Констант позвонил вчера вечером в управление и оставил для меня
это сообщение.
- Он покончил с собой в Зальцбурге, - сказал Том. - Я только что вернулся
оттуда.
- Мне нужно повидаться с вами, мистер Рипли, и звоню я так рано потому,
что хотел бы успеть на девятичасовой
самолет. Вы не возражаете, если я подъеду к вам часам к одиннадцати?
Том охотно согласился.
Затем он вернулся к Элоизе. Через час - если он уснет - мадам Аннет
разбудит их, принеся чай для Элоизы и кофе
для него. Мадам Аннет частенько обнаруживала их вместе в одной из двух спален.
Уснуть Тому не удалось, но и отдых
рядом с Элоизой восстанавливал силы не хуже сна.
Мадам Аннет явилась в половине девятого. Том жестом показал ей, что он
кофе выпьет, а мадам Элоиза еще
немного поспит. Потягивая кофе, он думал, как ему следует держаться с Уэбстером,
что говорить. Самое главное -
честность. Дерватт позвонил в Бель-Омбр, так как очень беспокоился в связи с
исчезновением Мёрчисона. (Подобная
чрезмерная озабоченность выглядела странно, но часто именно чье-то нелогичное
поведение, неожиданная реакция не
вызывали у людей подозрений.) Дерватт хотел повидаться с Томом, и Элоиза сказала
ему, что Том уехал в Зальцбург на
поиски Бернарда Тафтса. Да, надо, чтобы Элоиза назвала Уэбстеру имя Бернарда. Он
был старым другом Дерватта, и
художник не мог оставить это сообщение без внимания. В Зальцбурге же их с
Дерваттом интересовала в первую очередь
судьба Бернарда, а не исчезновение Мёрчисона.
Когда Элоиза зашевелилась, Том спустился к мадам Аннет и попросил ее
заварить Элоизе свежий чай. Была уже
половина десятого.
Том сходил в лес проведать бывшую могилу Мёрчисона. С тех пор как он
видел ее в последний раз, прошло
несколько дождей. Он не стал трогать ветки, упавшие на могилу, - они лежали
естественно, а не так, будто кто-то пытался
замаскировать могилу. Да и с какой стати ему маскировать работу полицейских?
Около десяти мадам Аннет отправилась за покупками.
Том сказал Элоизе, что приезжает инспектор и что он хотел бы, чтобы она
присутствовала при их разговоре.
- Ты можешь совершенно правдиво сообщить ему, что я отправился в
Зальцбург искать Бернарда.
- Мсье Уэбстер может обвинить тебя в чем-нибудь?
- Ему не в чем меня обвинять, - ответил Том с улыбкой.
Уэбстер приехал без четверти одиннадцать. Он вошел со своим чемоданчиком
деловитой походкой, как доктор,
прибывший к больному.
- Вы уже встречались с моей женой, - сказал Том, принимая у инспектора
пальто.
Инспектор устроился на диване. Прежде всего он записал все даты. Когда
Том в первый раз беседовал с Дерваттом?
Том ответил, что вроде бы в воскресенье, третьего ноября.
- Сначала он позвонил сюда и говорил с моей женой - я был уже в
Зальцбурге.
- Так вы разговаривали с Дерваттом? - обратился инспектор к Элоизе.
- Да. Ему нужен был Тоом, но я сказала ему, что Тоом уехал в Зальцбург,
чтобы найти Бернарда.
- Так-так... А где вы останавливались в Зальцбурге? - спросил инспектор
Тома со своей обычной приятной улыбкой.
По веселому выражению его лица трудно было сказать, что речь идет о чьей-то
неожиданной смерти.
- В отеле "Гольденер Хирш", - ответил Том. - Но сначала я отправился
наугад искать Бернарда Тафтса в Париже, а
уже потом поехал в Зальцбург, потому что он упоминал его в разговоре. Он
говорил, что хотел бы побывать там еще раз.
Зальцбург - небольшой город, и человека там нетрудно найти. Во всяком случае, я
нашел Бернарда уже на следующий день
после приезда.
- Кого вы встретили первым - Бернарда или Дерватта?
- Бернарда конечно, - я ведь искал его, а о том, что Дерватт в
Зальцбурге, я даже не знал.
- А как... Но продолжайте, - сказал Уэбстер.
Том наклонился вперед, упершись руками в колени.
- Ну, сначала раз или два я виделся с Бернардом и с Дерваттом по
отдельности, а затем мы встречались несколько
раз вместе. Они были старыми друзьями. Мне казалось, что Бернард угнетен даже
больше Дерватта. Его лондонская
знакомая, Цинтия, отвергла его. А Дерватт... - Том поколебался. - Было такое
впечатление, что Дерватта больше заботит
состояние Бернарда, нежели свое собственное. У меня, кстати, есть пара блокнотов
Бернарда - надо, наверное, показать их
вам. - Он поднялся, но Уэбстер остановил его:
- Давайте сначала проясним кое-какие факты. Каким образом Бернард
покончил с собой?
- Просто исчез. Сразу после самоубийства Дерватта. Судя по записям в его
дневнике, он мог утопиться в реке. Но я
не был в этом уверен, и потому не стал сообщать об этом местной полиции -
сначала я хотел поговорить с вами.
У инспектора был несколько озадаченный вид, и это не удивляло Тома.
- Да, конечно, меня очень интересуют дневники Бернарда, но давайте
сначала выясним вопрос с Дерваттом - что с
ним произошло?
Том взглянул на Элоизу.
- Ну, мы втроем встретились в десять утра во вторник. Дерватт сказал, что
он принял снотворное. Он уже и до этого
высказывал намерение покончить с собой и просил нас - Бернарда и меня -
кремировать его. Сначала я не принял это
всерьез, но во вторник было видно, что он наглотался таблеток, и пока мы ходили
вместе, он принял еще несколько. Он был
в шутливо-беспечном настроении. Дерватт настоял, чтобы мы отправились в лес. -
Том обратился к Элоизе: - Если ты не
хочешь этого слушать, дорогая, то поднимись наверх. Мне необходимо рассказать
эти малоприятные вещи.
- Я хочу услышать это. - Элоиза на секунду закрыла лицо руками, затем
отняла их и встала. - Я попрошу мадам
Аннет приготовить чай, ладно?
- Замечательно, - отозвался Том. - Дерватт спрыгнул с утеса на камни, -
сообщил он инспектору. - Он, можно
сказать, дважды покончил с собой - приняв снотворное и прыгнув с утеса, - а
потом был еще и сожжен. Но к тому моменту
он, разумеется, был уже мертв. Умер он в результате падения. Мы с Бернардом
вернулись на это место на следующий день
и сожгли труп, насколько это было возможно, а останки похоронили.
Элоиза вернулась в гостиную.
- Значит, на следующий день, - сказал Уэбстер, делая записи, - в среду,
шестого ноября. А где Бернард
останавливался в Зальцбурге?
Том назвал "Голубое что-то" на Линцергассе, но сказал, что не уверен,
оставался ли Бернард там же после среды.
Когда и где они достали бензин? В среду, в полдень, но точное место Том не смог
бы назвать. Где проживал Дерватт? Этого
Том даже и не пытался выяснить.
- Мы договорились с Бернардом встретиться в половине десятого в четверг у
Старого рынка. Накануне вечером
Бернард дал мне свой рюкзак и попросил подержать его у себя, пока он не найдет
какую-нибудь другую гостиницу. Я
предложил ему поселиться в моем отеле, но он не захотел. Утром в четверг он не
пришел на встречу; я прождал его целый
час. Больше я его так и не видел. Никаких записок для меня в "Гольденер Хирше"
он не оставил. Я подозревал, что он не
хотел меня видеть и, возможно, покончил с собой - может быть, прыгнул с моста. Я
пошел к себе в отель.
Уэбстер несколько медленнее обычного раскурил сигарету.
- Вы договорились, что его рюкзак останется у вас до четверга?
- Нет, не обязательно. Бернард знал, как меня найти, и я ожидал, что он
зайдет за вещами в среду вечером, но на
всякий случай сказал, что если он не придет, то мы встретимся утром.
- Вы не справлялись о нем вчера утром в гостиницах?
- Нет... Я был расстроен и, в общем-то, уверен, что он покончил с собой.
Мадам Аннет подала им чай, обменявшись приветствием с Уэбстером.
- За несколько дней до этого, - сказал Том, - Бернард символически
повесился в моем погребе, в виде собственного
манекена - прицепил с помощью ремня свой костюм к потолку и оставил записку. Его
обнаружила моя жена, и это было для
нее настоящим шоком. - Он взглянул на Элоизу. - Прости, дорогая.
Элоиза прикусила губу и пожала плечами. Ее реакция была искренней. Да,
все так и произошло, но воспоминания
об этом не доставляли ей никакого удовольствия.
- У вас сохранилась эта записка? - спросил инспектор.
- Да. Кажется, она в кармане моего халата. Принести вам ее?
- Да, пожалуйста, но сначала скажите, - на лице Уэбстера опять появилась
было улыбка, но он ее прогнал, - зачем
вы все-таки поехали в Зальцбург?
- Я беспокоился о Бернарде. Он говорил, что хочет съездить туда, и я
боялся, что он подумывает о самоубийстве. Я
спрашивал себя, с чего вдруг ему захотелось приехать ко мне. Он знал, что у меня
есть две картины Дерватта, но мы,
собственно, даже не были знакомы. Однако, приехав сюда, он говорил со мной очень
откровенно, и мне казалось, что я
смогу помочь ему. А потом случилось это - они оба покончили с собой. В таких
случаях как-то боишься вмешиваться - по
крайней мере, когда имеешь дело с таким человеком, как Дерватт. Это
представляется неправильным... - ну, не совсем
неправильным, конечно, - я имею в виду, ты чувствуешь, что бесполезно
отговаривать человека, он все равно сделает посвоему,
если уж решился на это. Я считаю, что нельзя винить человека за то, что
он не сказал чего-либо, раз он знал, что это
бессмысленно. - Том сделал паузу.
Уэбстер слушал очень внимательно.
- После того символического самоубийства в погребе Бернард уехал - по
всей вероятности, в Париж, - а потом
опять вернулся. На этот раз тут уже была Элоиза.
Инспектор спросил, какого числа Бернард вернулся в Бель-Омбр. Насколько
Том помнил, это было 25 октября.
- Я пытался успокоить Бернарда и сказал ему, что его подружка Цинтия,
возможно, помирится с ним. Правда, я сам
сомневался в этом, судя по тому, что он говорил. Но надо было как-то отвлечь его
от мрачных мыслей. Наверное, Дерватт
тоже старался сделать это. Я уверен, что в Зальцбурге они встречались несколько
раз вдвоем. Дерватт относился к Бернарду
с большой теплотой. Ты понимаешь, что я говорю, дорогая? - обратился он к
Элоизе.
Элоиза кивнула. Возможно, она действительно хорошо понимала его.
- А чем был так подавлен сам Дерватт? Том задумался.
- Его угнетала вся наша действительность, весь мир. Я не знаю, может
быть, у него были для этого и личные
причины - что-нибудь в Мексике. Он упоминал какую-то мексиканскую девушку,
которая вышла замуж и уехала. Не знаю,
насколько это было для него важно. Было похоже, что он расстроен также в связи
со своим приездом в Англию. Он сказал,
что это было ошибкой.
Уэбстер наконец покончил со своими записями.
- Может быть, поднимемся теперь в вашу комнату?
Том проводил инспектора к себе и достал из шкафа чемоданчик.
- Я не хочу, чтобы жена это видела, - сказал он, открывая чемоданчик.
Останки были завернуты в австрийские и немецкие газеты, купленные Томом.
Он заметил, что Уэбстер взглянул на
даты выпуска газет, прежде чем вытащить сверток и положить его на ковер. На
всякий случай он подложил под него еще
газет, но Том знал, что сверток не оставляет следов. Инспектор развернул газеты.
- М-да. Господи, прости. И что Дерватт просил вас сделать с этим?
Том пожал плечами, нахмурившись.
- Да ничего. - Том подошел к окну и слегка приоткрыл его. - По правде
говоря, я и сам не знаю, зачем я взял это с
собой. Я был расстроен, как и Бернард. Может быть, он сказал, что мы должны
отвезти останки в Англию, - я не помню.
Мы, правда, ожидали, что это будет прах, пепел. Во всяком случае, вот, - я
привез это...
Уэбстер ковырялся в останках концом шариковой ручки. Он выудил из них
серебряное кольцо.
- Кольцо я взял специально, - сказал Том. Он знал, что две змеи на нем
еще различимы.
- Я возьму это с собой в Англию, - сказал инспектор. - У вас не найдется
какой-нибудь коробки?
- Да, конечно, - ответил Том, направляясь к двери.
- И вы говорили о дневниках Бернарда Тафтса.
- Да-да. - Том вернулся и показал инспектору блокнот и альбом, лежавшие
на письменном столе. - Вот. Сейчас я
достану его записку. - Он прошел в ванную и вытащил из кармана халата записку
Бернарда. "Я символически повесился в
твоем доме..." Отдав записку Уэбстеру, Том спустился по лестнице.
Мадам Аннет никогда ничего не выбрасывала, и у нее всегда была под рукой
коллекция коробок самого разного
размера.
- Вам для чего она нужна? - спросила она, желая выбрать подходящую.
- Вот эта подойдет, - ответил Том, снимая одну из коробок со шкафа. В ней
оказалось несколько мотков шерсти для
вязания. Том вынул их и вручил мадам Аннет с улыбкой. - Благодарю вас. Вы просто
бесценны.
Уэбстер разговаривал в гостиной по телефону. Элоиза, очевидно, была у
себя в спальне. Том отнес коробку наверх,
положил в нее останки и скомкал несколько газет, чтобы заполнить пустоты. Это
была коробка из-под обуви. Том взял в
мастерской шпагат, обвязал коробку и спустился с ней в гостиную.
Уэбстер все еще сидел у телефона. Том подошел к бару, налил себе
небольшую порцию виски и задержался возле
бара на случай, если инспектору захочется дюбонне.
- ...в Бакмастерской галерее? - говорил Уэбстер. - Подождите до моего
возвращения, хорошо?
Том решил, что лучше сходить на кухню за льдом для дюбонне. На кухне была
мадам Аннет. Достав лед, Том
попросил ее приготовить инспектору напиток и не забыть лимонной цедры.
- Я позвоню вам примерно через час, - говорил Уэбстер, - так что никуда
не уходите... А пока никому ни слова... Я
еще не уверен.
Тому стало не по себе. Увидев Элоизу на лужайке, он вышел к ней, хотя и
предпочел бы остаться в гостиной.
- Я думаю, надо предложить инспектору пообедать или хотя бы какие-нибудь
бутерброды. Ты не возражаешь? -
спросил он.
- Ты отдал ему останки? Том поежился.
- Да, в коробке, - ответил он, испытывая неловкость. - Они завернуты. Не
думай об этом. - Взяв Элоизу за руку, он
повел ее к дому. - Я думаю, это правильно, если будут считать, что это останки
Дерватта.
Возможно, она понимала, что он имеет в виду. Она знала, что произошло, но
Том не рассчитывал, что она поймет
Бернарда, его преклонение перед Дерваттом. Том попросил мадам Аннет приготовить
бутерброды из консервированных
омаров или что-нибудь вроде этого. Элоиза взялась помочь ей, а Том вернулся к
инспектору.
- Мистер Рипли, - сказал Уэбстер, - вы не могли бы показать мне свой
паспорт - просто для соблюдения
формальностей?
- Разумеется, - ответил Том и тут же принес инспектору паспорт.
Уэбстеру к этому времени уже подали дюбонне. Он медленно перелистал
паспорт Тома. Записи месячной давности,
похоже, интересовали его ничуть не меньше недавних.
- Австрия... Так-так...
Том еще раз с удовлетворением подумал, что там нет отметок о его
пребывании в Лондоне во время вторичного
появления там Дерватта - он ездил с чужим паспортом. Том устало опустился на
один из стульев. Он и должен был
выглядеть уставшим и подавленным после вчерашних событий.
- Что стало с вещами Дерватта?
- С вещами?
- С его чемоданом, например.
- Не знаю. Я ведь не знал, где Дерватт остановился. И Бернард тоже - я
спросил его об этом, после того как мы...
после смерти Дерватта.
- Вы полагаете, он оставил все в каком-нибудь отеле, где останавливался?
Том покачала головой.
- Нет, Дерватт так не поступил бы. Бернард считал, что Дерватт, повидимому,
уничтожил все следы своего
пребывания в Зальцбурге. Выписался из отеля и как-то избавился от своих вещей...
- даже не знаю, как это можно сделать, -
может быть, выкинул их в мусорный бак или бросил вместе с чемоданом в реку. В
Зальцбурге это нетрудно - особенно если
он сделал это в ночь перед самоубийством, когда было темно.
Инспектор помолчал.
- Вы не думали, что Бернард мог пойти в лес на то же место и броситься с
того нее утеса, что и Дерватт?
- Да, думал, - ответил Том. Такая возможность действительно приходила ему
в голову. - Но вчера я не мог
заставить себя вернуться туда. Может быть, и надо было это сделать. Может быть,
надо было как следует поискать Бернарда
в городе. Но я не верил, что найду его, я был убежден, что он покончил с собой.
- Но все это означает, что Бернард Тафтс, вполне возможно, еще жив, не
так ли?
- Да, разумеется.
- У него были при себе деньги?
- Если и были, то очень немного. Я предложил ему взять сколько-нибудь у
меня в долг три дня назад, но он
отказался.
- Что Дерватт сказал вам по поводу исчезновения Мёрчисона?
Том подумал.
- Это беспокоило его. Он говорил о том, что быть знаменитым - это тяжкая
ноша. Он не любил славу и считал, что
именно она послужила причиной смерти человека - Мёрчисона.
- А к вам Дерватт относился по-дружески?
- Да. По крайней мере, я не чувствовал никакой враждебности. Правда, мы
были наедине с ним всего раз или два, и
очень недолго.
- Он знал, что вы дружили с Ричардом Гринлифом?
Тома пробрала дрожь. Он надеялся, что инспектор этого не заметил. Он
пожал плечами.
- Не имею понятия. Он никогда не говорил об этом.
- А Бернард? Он тоже не упоминал это имя?
- Нет.
- Согласитесь, несколько странно, когда трое ваших знакомых - Мёрчисон,
Дерватт и Бернард - неожиданно
исчезают друг за другом. А раньше таким же образом исчез Ричард Грин-лиф. Тело
его так и не было найдено, насколько
мне известно. И тогда же был убит его друг - кажется, его звали Фредди... -
фамилии я не помню.
- Фредди Майлз, по-моему, - сказал Том. - Но что касается Мёрчисона, то я
не могу назвать его своим знакомым,
мы едва знали друг друга. Да и Фредди Майлза тоже. - Хорошо хоть Уэбстер вроде
бы не догадывается, что это он
притворялся Дерваттом, подумал Том.
Вошли Элоиза с мадам Аннет. Мадам Аннет катила сервировочный столик, на
котором стояли тарелка с
бутербродами и бутылка вина в ведерке со льдом. :
- Вот и закуска! - произнес Том. - Я не спросил вас, инспектор,
договорились ли вы с кем-нибудь насчет обеда, и
решил, что это небольшое...
- Я договорился с полицейскими из Мелёна. - На лице Уэбстера промелькнула
улыбка. - Надо будет им позвонить.
И я хочу оплатить телефонные звонки, которые я делал от вас.
Том замахал руками в знак протеста.
- Спасибо, мадам, - сказал он мадам Аннет. Элоиза предложила инспектору
чистую тарелку с салфеткой.
- Бутерброды с омарами и крабами. С омарами - вот эти, - указала она.
- От такого угощения отказаться невозможно, - отозвался инспектор, взяв
по одному бутерброду каждого вида.
Однако это не отвлекло его от дел. - Необходимо связаться с полицией Зальцбурга,
- сказал он. - Придется делать это через
Лондон, так как я не знаю немецкого. Пускай они поищут Бернарда Тафтса. А
завтра, наверное, надо будет съездить туда.
Вы свободны завтра, мистер Рипли?
- Да, конечно.
- Вы должны показать нам это место в лесу, чтобы мы могли раскопать
могилу. Дерватт был английским
подданным. А впрочем, так ли на самом деле? - Уэбстер улыбнулся с набитым ртом.
- Но я очень сомневаюсь, чтобы он
принял мексиканское гражданство.
- Мне не приходило в голову спросить его об этом, - сказал Том.
- Все-таки было бы желательно выяснить, что это за безымянная заброшенная
деревушка, в которой он проживал.
Вы не знаете хотя бы, какие города там есть поблизости?
- Дерватт никогда не делал никаких намеков, - улыбнулся Том.
- Интересно, что будет с его домом, - продолжал инспектор. - Есть ли кому
о нем позаботиться? Может быть, у
Дерватта была договоренность с каким-нибудь адвокатом, который предпримет какието
шаги, узнав о его смерти?
Вопрос Уэбстера повис в воздухе. Тому нечего было ответить. Возможно,
инспектор высказывал свои
предположения в надежде, что Том даст ему какой-нибудь ключ? В Лондоне, в
обличие Дерватта, Том сказал Уэбстеру, что
у него мексиканский паспорт и что он живет там под другим именем.
- Как вы думаете, - продолжал Уэбстер, - может быть, Дерватт прибыл в
Англию и жил там с фальшивым
паспортом? Точнее, с английским паспортом, но под фальшивым именем?
- Я так и считал, - ответил Том спокойно.
- Так почему бы ему и в Мексике не жить под вымышленным именем?
- Да, действительно. Я никогда не думал об этом.
- И под тем же вымышленным именем он переправлял свои работы в Англию.
Том молчал, показывая, что это его не интересует.
- В Бакмастерской галерее должны знать это. Элоиза предложила инспектору
еще бутербродов, но он отказался.
- Я почти уверен, что они не скажут мне правды, - сказал Уэбстер. - А
если Дерватт посылал им картины от своего
имени, то его мексиканское имя они могут и не знать. Однако в Англию он прибыл,
скорее всего, с чужим паспортом,
потому что никаких данных о пересечении границы Дерваттом мы не имеем. Вы
разрешите мне позвонить в полицию
Мелёна?
- Ну разумеется, - сказал Том. - Может быть, вы хотите поговорить с
аппарата в моей комнате? Уэбстер ответил,
что аппарат в гостиной его вполне устраивает. Посмотрев номер в своей записной
книжке, он вступил в переговоры с
оператором на своем безупречном французском. Он попросил соединить его с
комиссаром полиции.
Том разлил вино в два бокала. Элоиза предпочитала другую марку.
Уэбстер спросил комиссара, нет ли у них каких-либо новостей о Мёрчисоне.
"Какие могут быть новости?" -
подумал Том. Инспектор сказал, что миссис Мёрчисон остановилась в лондонском
отеле "Коннот" в ожидании каких-либо
известий, и если у полиции Мелёна будет что-нибудь новое, пусть они сообщат это
в управление Уэбстера. Спросил он и о
пропавшей картине, "L'Horloge"""Часы" (фр.).", но о ее судьбе тоже ничего не
было известно.
Инспектор положил трубку. Тому хотелось спросить, как идут поиски
Мёрчисона, но было бы неучтиво
показывать, что он слушал, о чем говорит инспектор по телефону.
Уэбстер настаивал на том, чтобы отдать Тому пятьдесят франков за
телефонные разговоры.
От повторения дюбонне он отказался, объяснив, что пил главным образом для
того, чтобы попробовать вино.
Том понимал, что инспектора занимает вопрос, что именно скрывает Том
Рипли, в чем и насколько он виновен и в
чем его интерес. Ясно, что никто не станет убивать двоих или даже троих людей
только ради того, чтобы не обесценились
две висящие у него в гостиной картины. А если даже Уэбстер станет расследовать
дела компании по производству
художественных материалов, от которой Том получал ежемесячные дивиденды, то они
пересылались на счет банка в
Швейцарии без указания имени, по цифровому коду.
Как бы то ни было, но на следующий день ему предстояло сопровождать
полицейских в Австрию.
- Вы не могли бы вызвать для меня такси, мистер Рипли? - попросил его
Уэбстер. - Я не помню их телефона.
Том позвонил в таксомоторный парк Вильперса. Они пообещали тотчас же
прислать машину.
- Вечером я позвоню вам насчет завтрашней поездки, - сказал инспектор. -
Как лучше всего доехать до Зальцбурга?
Том объяснил ему, что надо сделать пересадку во Франкфурте либо лететь до
Мюнхена, а оттуда добираться до
Зальцбурга автобусом. Ему говорили, что это быстрее, чем ждать самолета во
Франкфурте, но надо было проверить по
телефону. К тому же из Лондона должен был прилететь коллега Уэбстера, чтобы
ехать вместе с ним в Австрию, так что все
это требовало уточнения.
Прибыло такси. Том с Элоизой проводили инспектора. Он поблагодарил их и,
увидев на столике в передней
коробку из-под обуви, подхватил ее прежде, чем Том успел ее подать.
- Записку Бернарда и дневник с альбомом я взял с собой, - сказал он Тому.
Том и Элоиза стояли на пороге, глядя вслед машине, из окна которой
Уэбстер улыбался им своей кроличьей
улыбкой. Они вернулись в дом.
Все было тихо. Вряд ли можно было сказать, что воцарились мир и
спокойствие, но по крайней мере тишина.
- Давай вечерком забудем все заботы и просто посидим, посмотрим
телевизор, - предложил Том. Днем он
собирался поработать в саду. Это всегда восстанавливало его душевное равновесие.
После обеда он работал в саду, а вечером они с Элоизой лежали в пижамах
на постели в ее спальне, смотрели
телевизор и пили чай. Около десяти раздался телефонный звонок, и Том снял трубку
в своей комнате. Он настроился на
разговор с Уэбстером и запасся ручкой и бумагой, чтобы записать номер
завтрашнего рейса, но оказалось, что это Крис
Гринлиф. Он вернулся из поездки по Рейну и интересовался, не может ли он
погостить у Тома вместе с Джеральдом.
Поговорив с Крисом, Том вернулся к Элоизе и сказал:
- Это звонил Крис Гринлиф, двоюродный брат Дикки. Он спросил, нельзя ли
ему приехать к нам в понедельник
вместе с его другом Джеральдом Хейманом. Я пригласил его. Надеюсь, ты не против,
дорогая? Я думаю, они переночуют у
нас, а на следующий день уедут. Это отвлечет нас от неприятных мыслей. Съездим
куда-нибудь, проведаем окрестные
ресторанчики. Все будет тихо и мирно. Так что ты скажешь?
- А когда ты вернешься из Зальцбурга?
- По всей вероятности, в воскресенье. Не думаю, чтобы поездка заняла
больше двух дней. Все, что от меня
требуется - показать им то место в лесу и гостиницу, где останавливался Бернард.
- Ну что ж. Tres bien"Очень хорошо (фр.).", - пробормотала Элоиза,
откинувшись на подушки. - Они ведь приедут
в понедельник.
- Перед этим они еще раз позвонят. Я договорюсь с ними на вечер
понедельника. - Том опять забрался в постель.
Он понимал, что Крис вызывает у Элоизы любопытство. Такие мальчики, как Крис и
его друг, должны развлечь ее на какоето
время. Так что все получается очень удачно. Он рассеянно смотрел на экран
телевизора, где разворачивались перипетии
старого французского фильма. Луи Жуве в форме швейцарского гвардейца охранял
Ватикан и угрожал кому-то алебардой.
Том подумал, что в Зальцбурге надо держаться со всей подобающей серьезностью и
прямотой. У австрийских полицейских
будет, конечно, машина, так что они успеют съездить в лес еще дотемна, а вечером
он может показать им, где находится
"Голубое что-то". Темноволосая женщина за конторкой, безусловно, вспомнит
Бернарда Тафтса и подтвердит, что Том
однажды справлялся о нем. Так что ничто ему не угрожает.
Он переключил внимание на экран и попытался вникнуть в суть какого-то
усыпляющего диалога, но тут опять
зазвонил телефон.
- Это уже наверняка Уэбстер, - сказал Том, вновь вылезая из постели.
Его рука на какой-то миг задержалась, когда он протянул ее к трубке, и в
этот миг ему представилось, что он
потерпел фиаско, его разоблачили. Он даже успел ощутить всю горечь и стыд
поражения, но тут же подумал: справлялись
до сих пор, справимся и дальше. Представление продолжается. Смелее вперед! Он
снял трубку.
МИСТЕР РИПЛИ - 3
Патриция ХАЙСМИТ
ИГРА МИСТЕРА РИПЛИ
Patricia Highsmith "Ripley's Game"
Перевод с английского И. А. Богданова
Это третий из серии романов о "талантливом мистере Рипли" популярной
американской писательницы Патриции
Хайсмит (1921-1995).
- Идеального убийства не бывает, - сказал Том Ривзу. - Это всего лишь
досужий вымысел. Чтобы все просчитать,
нужен талант. Ты, конечно, скажешь, что на свете полно нераскрытых убийств. Но
это уже совсем другое.
Тому было скучно. Он вышагивал перед высоким камином, в котором
потрескивал небольшой, но уютный огонь.
Том чувствовал, что говорит занудливым, назидательным тоном. Но дело в том, что
помочь Ривзу он не мог, о чем уже
сказал ему.
- Ну да, конечно, - произнес Ривз.
Он сидел в одном из обитых желтым шелком кресел, подавшись всем своим
худощавым телом вперед и зажав руки
между коленями. У него было костлявое лицо, короткие светлые волосы, холодные
серые глаза - лицо не очень-то приятное,
но и оно могло быть симпатичнее, не будь на нем шрама, протянувшегося по всей
щеке дюймов на пять от правого виска
почти до самого рта. Шрам был чуть розовее, чем кожа на лице, и, казалось, был
плохо обработан, а может, швы и вовсе не
накладывали. Том никогда не спрашивал про этот шрам, но Ривз сам как-то
разоткровенничался: "Одна девица ударила
меня пудреницей. Представляешь?" (Том не мог себе такого представить.) Ривз в
тот раз невесело улыбнулся, но улыбка
тотчас сошла с его лица; Том нечасто видел, чтобы Ривз улыбался. А в другой раз
Ривз сказал: "Это я с лошади упал. Она
волочила меня за стремя несколько ярдов". Ривз говорил это кому-то другому, но
Том оказался рядом. Том решил, что
шрам, скорее всего, остался после удара тупым ножом в какой-нибудь горячей
потасовке.
Теперь Ривз хотел, чтобы Том присоветовал ему кого-нибудь, подыскал когото,
кто мог бы совершить одно, а
может, и два "простых убийства", а попутно еще украл кое-что - дело тоже
безопасное и простое. Ривз приехал из Гамбурга
в Вильперс для разговора с Томом. Он собирался остаться на ночь и назавтра
отправиться в Париж, чтобы еще с кем-то
переговорить об этом же деле, а потом - вернуться к себе домой в Гамбург,
наверное, затем чтобы в случае неудачи все
хорошенько еще раз обдумать. Ривз начинал как скупщик краденого, но в последнее
время имел свой интерес в незаконном
игорном бизнесе Гамбурга и намеревался его защищать. От кого? От итальянских
акул, которые хотели в него внедриться.
Ривзу казалось, что один итальянец был рядовым членом мафии, его заслали в
Гамбург шпионить, а еще один его
соотечественник мог быть из другого клана. Устранив одного пришельца, а то и
обоих, Ривз надеялся пресечь дальнейшие
поползновения мафии, а заодно и привлечь к ней внимание полиции. Пусть они ею
займутся и вышвырнут вон.
- Эти гамбургские парни - народ вполне приличный, - убежденно говорил
Ривз. - Может, то, чем они занимаются,
и незаконно, может, они и не имеют права держать пару-другую частных казино, но
их клубы легальны, да и доходы у них
не баснословные. Это вам не Лас-Вегас, который весь пропитан мафией, да еще
прямо под носом у американских копов!
Том взял кочергу и собрал в кучу головешки, а сверху положил треть
аккуратно расколотого полена. Уже вечер,
почти шесть часов. Скоро можно и выпить. Впрочем, почему не сейчас?
- Не желаешь...
В дверях гостиной появилась мадам Аннет, экономка Рипли.
- Простите, господа. Мсье Том, не хотите ли выпить, раз уж этот господин
отказался от чая?
- Да, спасибо, мадам Аннет. Я и сам об этом подумал. И попросите мадам
Элоизу составить нам компанию,
хорошо?
Тому хотелось, чтобы Элоиза немного смягчила обстановку. Прежде чем
отправиться в аэропорт Орли, чтобы
встретить Ривза в три часа дня, он сказал Элоизе, что Ривз хочет с ним кое о чем
переговорить, и она, делая вид, что
работает в саду, то спускалась вниз, то поднималась к себе.
- Подумай, - точно спохватившись, произнес Ривз с надеждой в голосе, -
может, сам возьмешься? Ты ничем не
связан, а это как раз то, что нам нужно. Безопасность прежде всего. Да и деньги
- девяносто шесть тысяч баксов - совсем
неплохо.
Том покачал головой.
- Я связан с тобой... некоторым образом.
Да, черт побери, он и без того уже кое-что делал для Ривза, например
переправлял по почте кое-какие ворованные
вещицы. Или доставал из тюбиков с зубной пастой крошечные предметы вроде
рулончиков с микрофильмами, которые туда
засовывал Ривз, да так, чтобы курьеры, доставлявшие пасту, ни о чем не
догадались.
- Насколько, по-твоему, меня хватит, если я втянусь в это темное дело?
Сам знаешь, я ведь и о своей репутации
должен подумать.
Том чувствовал, как это смешно звучит, и в то же время сердце у него
радостно забилось при мысли о том, как
твердо он стоит на ногах, в каком хорошем доме живет, как безопасно себя
чувствует, а ведь после истории с Дерваттом
прошло всего полгода. Тогда все едва не кончилось катастрофой, но он практически
остался вне подозрений. Да, приходится
иногда ходить по тонкому льду, но лед пока не треснул. В сопровождении
английского инспектора Уэбстера и пары
медэкспертов Том ездил в Зальцбург. В тамошнем лесу он сжег тело человека.
Предполагалось, что это труп художника
Дерватта. "Зачем вы раскроили ему череп?" - спросил у него полицейский.
Вспоминая об этом, Том всякий раз вздрагивал.
А сделал он это потому, что хотел выбить передние зубы, чтобы спрятать гденибудь.
Нижняя челюсть отделилась легко, и
Том закопал ее неподалеку. Но верхняя... один из медэкспертов подобрал несколько
зубов, однако в Лондоне ни один
стоматолог не имел дела с зубами Дерватта, потому что предыдущие шесть лет
Дерватт (как полагали) жил в Мексике. "Это
лишь часть замысла, - ответил тогда Том, - мне хотелось, чтобы он сгорел
целиком". Но тот, кого сожгли, был Бернардом.
Том в который раз содрогнулся, вспомнив, как рисковал тогда, и еще раз ужаснулся
своему поступку - ведь ему пришлось
ударить большим камнем по обугленному черепу. Но Бернарда он не убивал. Бернард
Тафте покончил с собой.
- Ты и сам найдешь среди своих знакомых того, кто смог бы это сделать, -
сказал Том.
- Да, но это будет означать связь - даже большую, чем с тобой. Все, кого
я знаю, засвечены в полиции, - произнес
Ривз уныло, постепенно сдаваясь. - У тебя ведь много знакомых, Том, вполне
приличных людей, вне подозрений.
Том рассмеялся.
- И как же их заставить пойти на такое? Мне иногда кажется, Ривз, что у
тебя не все дома.
- Да ты послушай! Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Нужен человек,
который пошел бы на это из-за денег,
только из-за денег. Ему не обязательно быть специалистом. Мы сами все устроим.
Это будет как бы... убийство по
политическим мотивам. Если на него падет подозрение, он должен совершенно не
походить на человека, который способен
на такое.
Вошла мадам Аннет, толкая перед собой сервировочный столик. Блеснуло
серебряное ведерко для льда. Столик
слегка поскрипывал. Том уже несколько недель собирался смазать колесики. Он мог
бы и дальше перекидываться фразами
с Ривзом, ведь мадам Аннет, слава богу, не понимает английского, но Тому
наскучил предмет разговора, и он был рад, что
мадам Аннет их прервала. Экономке шел шестой десяток. Это была коренастая
женщина с приятными чертами лица, родом
из Нормандии - сокровище, а не прислуга. Том и представить не мог Бель-Омбр без
нее.
Потом из сада пришла Элоиза, Ривз поднялся. На Элоизе были расклешенные
хлопчатобумажные брюки в розовокрасную
полоску, причем на каждой полоске сверху вниз тянулись буквы LEVI.
Длинные светлые волосы у нее были
распущены. Том увидел огненный отблеск в ее волосах и подумал: "Какая чистота в
сравнении с тем, о чем мы тут
говорим!" Впрочем, золотой блеск напомнил Тому о деньгах. Деньги ему, вообще-то,
больше не нужны, даже если картины
Дерватта, от продажи которых он получал проценты, перестанут приносить доход,
потому лишь, что картин уже не будет.
Том продолжал получать проценты от фирмы "Дерватт лимитед", и это будет
продолжаться. Был еще скромный, но
постоянно возрастающий доход от ценных бумаг Гринлифа, которые он унаследовал,
собственноручно подделав завещание.
Не говоря уже о щедром денежном содержании, поступавшем от отца Элоизы. Чего еще
желать? Том ненавидел убийство,
если только оно не было вызвано крайней необходимостью.
- Вы хорошо побеседовали? - спросила Элоиза по-английски и изящно
откинулась на желтом диване.
- Да, спасибо, хорошо, - сказал Ривз.
Дальше беседа продолжалась на французском, потому что Элоиза была не
совсем в ладах с английским. Ривз не
очень хорошо знал французский, но кое-как справлялся, да и ни о чем важном они
не говорили: сад, мягкая зима, которая,
похоже, уже прошла, потому что наступил март и здесь уже распускались нарциссы.
Том взял со столика небольшую
бутылку и налил Элоизе шампанского.
- Как есть в Гамбурге? - отважилась Элоиза еще раз спросить по-английски,
и Том заметил, что ей доставляет
удовольствие наблюдать за тем, как Ривз пытается отделаться дежурной фразой на
французском.
В Гамбурге тоже не холодно, и еще Ривз прибавил, что у него также есть
сад. Его "petite mai-son""Домик (фр.)."
находится на берегу Альстера, там кругом вода - то есть что-то вроде залива, где
люди живут в своих домах в окружении
садов и воды, а значит, кто хочет, имеет лодку.
Том знал, что Элоизе не нравится Ривз Мино - она не доверяла ему. Ривз
был из тех, от кого Тому, по мнению
Элоизы, лучше держаться подальше. Том с удовольствием подумал, как он честно
вечером признается Элоизе, что
отказался от предложения Ривза. Элоиза всегда прислушивалась к мнению отца. Ее
отец, Жак Плиссон, миллионер,
владелец известной фармацевтической фирмы, был сторонником Шарля де Голля, а это
- основа респектабельности пофранцузски.
Том его вообще не интересовал. "Отец не позволит брать больше!" -
частенько предупреждала Элоиза Тома, но
он-то знал, что ее больше волнует собственное спокойствие, чем зависимость от
помощи отца. Если верить Элоизе, тот
часто угрожал оставить ее без содержания. Раз в неделю, обычно по пятницам, она
обедала у родителей в их доме в
Шантильи. Том знал, что если ее отец когда-нибудь прекратит оказывать ей помощь,
то им в Бель-Омбр придется туго.
На обед были medallions de bceuf"Медальоны (тонкие кружки) из говядины
(фр.).", перед которыми подали
холодные артишоки с фирменным соусом мадам Аннет. Элоиза переоделась в
простенькое светло-голубое платье. Том
видел - она уже поняла, что Ривз не добился того, зачем приехал. Прежде чем все
разошлись по комнатам, Том позаботился,
чтобы у Ривза было все необходимое. Он спросил, в котором часу ему принести чай
в комнату, - а может, кофе? Кофе,
ответил Ривз, в восемь утра. Ривз занял комнату для гостей в левой половине
дома, а значит, в его распоряжении оказалась
ванная, которой обычно пользовалась Элоиза. Мадам Аннет уже успела перенести ее
зубную щетку в ванную Тома,
смежную с его комнатой.
- Я рада, что он завтра уезжает. Отчего он так нервничает? - спросила
Элоиза, чистя зубы.
- Он всегда такой, - Том закрыл душ и, выйдя из-под него, обернулся
большим желтым полотенцем. - Может,
потому он такой худой.
Они говорили по-английски, потому что с ним Элоиза не стеснялась своего
произношения.
- Как вы познакомились?
Том этого не помнил. Когда это было? Лет пять, а то и шесть назад. В
Риме? Чьим приятелем был Ривз? Том
слишком устал, чтобы вспоминать, да и неважно все это. У него было пять-шесть
таких знакомых, и, как бы его ни
расспрашивали, он не смог бы сказать, где познакомился с ними.
- Что ему от тебя нужно?
Том обнял Элоизу за талию, тесно прижался к ее телу, прикрытому ночной
рубашкой, и поцеловал в холодную
щеку.
- Нечто невозможное. Я сказал "нет". Ты же это поняла. Потому он и
расстроен.
Ночью одинокая сова кричала где-то в сосновом лесу за их домом. Просунув
левую руку под шею Элоизы, Том
лежал и думал. Она тотчас уснула и задышала медленно и ровно. Вздохнув, Том
продолжал размышлять, но мысли его
были сумбурными. Вторая чашка кофе отогнала сон. Он вспомнил, как с месяц назад
попал на вечеринку в Фонтенбло.
Тогда в неформальной обстановке отмечали день рождения мадам... как же ее звали?
Том попытался вспомнить фамилию
ее мужа, именно он его и заинтересовал - английская фамилия, кажется. Ему было
тридцать с небольшим, у них был
маленький сын. Дом их выглядел внешне заурядным - трехэтажный особняк на богатой
улице в Фонтенбло, с садиком
позади. Хозяин дома занимался изготовлением рам для картин, поэтому Пьер Готье,
который держал магазин
художественных принадлежностей на улице Гранд, где Том покупал краски и кисти, и
затащил туда Тома. Готье тогда
сказал: "Мсье Рипли, идемте со мной. И жену с собой возьмите! Ему хочется, чтобы
было много гостей! Последнее время
он не в своей тарелке... И потом, раз уж он изготавливает рамы, может, и вы
сделаете ему заказ".
Том заморгал в темноте и чуть повернул голову, чтобы не задеть ресницами
плечо Элоизы. Высокого
светловолосого англичанина он вспомнил с некоторой обидой и неприязнью, потому
что на кухне, в мрачном помещении с
истрепанным линолеумом и жестяным потолком в разводах копоти с рельефным узором
девятнадцатого века, тот сделал
Тому неприятное замечание. Трюбридж... Тьюксбери... произнес чуть ли не с
издевкой: "Как же, как же, я о вас слышал".
Том сказал тогда: "Меня зовут Том Рипли. Я живу в Вильперсе", после чего
собрался было спросить его, давно ли он живет
в Фонтенбло, рассчитывая, что англичанин, женатый на француженке, быть может,
захочет познакомиться с американцем и
его женой-француженкой, живущими неподалеку, но его доброе намерение
натолкнулось на грубость. Треванни? Кажется,
так его зовут? Блондин, с прямыми волосами, похож на датчанина, но англичане
часто бывают похожи на датчан, и
наоборот.
Впрочем, теперь Том вспомнил, что Готье сказал позднее в тот же вечер.
"Он просто не в себе. Он и не собирался
грубить. У него болезнь крови - лейкемия, кажется. Довольно серьезно. Да ты и
сам видишь, что дела у него идут не очень
хорошо - посмотри, как он живет".
У Готье был стеклянный глаз необычного желто-зеленого цвета - он выбрал
этот цвет, скорее всего, потому, что
таким же был его настоящий глаз, но затея не удалась. Искусственный глаз Готье
походил на глаз мертвого кота. Как ни
старайся не смотреть, взгляд все равно невольно в него упирался. Мрачные слова
Готье в сочетании с его стеклянным
глазом произвели тогда на Тома сильное впечатление. Будто сама смерть посмотрела
на него.
Как же, как же, я о вас слышал. Означает ли это, что Треванни, или как
там его, подозревал Тома в смерти
Бернарда Тафтса, а до этого и в смерти Дикки Гринлифа? Или же англичанин
настроен против всех из-за своей болезни?
Точно так ведет себя человек, страдающий расстройством желудка. Том
вспомнил жену Треванни - женщина
некрасивая, но интересная, с каштановыми волосами, дружелюбная и внимательная.
Она делала все, чтобы гостям было
хорошо и в гостиной, и на кухне, где не всем нашлось место из-за недостатка
стульев.
Том размышлял вот о чем: возьмется ли этот человек за работу, которую
предлагает Ривз? Том нашел интересный
подход к Треванни. Такой подход сработает с любым, надо лишь подготовить почву,
а в данном случае почва уже
подготовлена. Треванни серьезно тревожился за свое здоровье. Тому пришло в
голову сыграть с ним одну шутку, не оченьто
хорошую, но ведь и тот не очень-то хорошо обошелся с Томом. Все это продлится
день-другой, не больше, пока
Треванни не посоветуется со своим врачом.
Тому стало весело от собственных мыслей. Он отодвинулся от Элоизы, боясь,
как бы она не проснулась, если его
вдруг разберет смех. А что, если Треванни попадется и выполнит план Ривза как
солдат, точно и четко? Стоит попробовать?
Да, потому что Тому нечего терять. Как и Треванни. Треванни может даже кое-что
приобрести. Да и Ривз тоже - если верить
Ривзу, но пусть об этом заботится он сам, поскольку то, что Ривзу нужно, Тому
так же непонятно, как и его проделки с
микрофильмами, а там дело пахнет международным шпионажем. Знают ли
правительства, под какими личинами
скрываются некоторые из их шпионов? Или те безрассудные, полубезумные люди,
порхающие между Бухарестом, Москвой
и Вашингтоном с пистолетами и микрофильмами, - люди, которые, быть может, с
неменьшим энтузиазмом ввязываются в
международные конфликты между коллекционерами почтовых марок или любителями
детской железной дороги?
Десять дней спустя, 22 марта, Джонатан Треванни, живший на улице СенМерри
в Фонтенбло, получил
любопытное письмо от своего доброго знакомого Алана Макнира. Алан, представитель
одной английской электронной
фирмы в Париже, написал письмо как раз перед тем, как отправился в Нью-Йорк по
делам, и, как это ни странно, на
следующий день после того, как побывал у четы Треванни в Фонтенбло. Джонатан
подумал было, - а впрочем, ничего он не
подумал, - что Алан хочет поблагодарить его и Симону за прощальную вечеринку,
которую они устроили в его честь. Алан
и правда написал несколько слов благодарности, но следующий пассаж озадачил
Джонатана:
"Джон, меня повергло в шок то, что я узнал о твоей старой болезни крови,
но все же надеюсь, что это не слишком
серьезно. Мне говорили, что ты все знаешь, но ничего никому не говоришь. Это
очень благородно с твоей стороны, но для
чего же тогда друзья? Мы тебя не оставим - это и в голову не бери, - и не думай,
что мы станем избегать тебя из-за твоей
меланхолии. Твои друзья (а я один из них) здесь - и будут с тобой всегда. Но
написать обо всем, что мне бы хотелось
сказать, не могу, поверь. Лучше выскажусь, когда мы увидимся в следующий раз,
месяца через два, когда получу отпуск.
Поэтому прости, если эти слова придутся некстати".
О чем это он? Уж не сообщил ли доктор Перье его друзьям что-то такое,
чего не сказал ему?.. Например, что он
долго не протянет? Доктор Перье не был на вечеринке в честь Алана, но не
разговаривал ли доктор Перье с кем-нибудь еще?
Может быть, доктор Перье беседовал с Симоной? А Симона это утаивает?
Джонатан стоял в саду в полдевятого утра, обдумывая все эти варианты. Его
знобило, хотя он надел свитер. Пальцы
были перепачканы землей. Надо бы сегодня же переговорить с доктором Перье. От
Симоны ничего не добьешься. Еще
сцену устроит. Дорогой, о чем это ты? Джонатану всегда было трудно понять, когда
она устраивает сцену.
А доктор Перье - можно ли ему доверять? Доктор Перье всегда излучал
оптимизм. Хорошо, когда болезнь
несерьезная, - в таком случае чувствуешь себя на пятьдесят процентов лучше,
одного этого бывает достаточно, чтобы
поправиться. Но Джонатан знал, что болен серьезно. У него был миелолейкоз, для
которого характерно повышенное * * *
По пути в свой магазин он бросил письмо в желтый почтовый ящик. Раньше,
чем через неделю, ответ от Алана не
придет.
В этот день Джонатан, как обычно, уверенно водил острым ножом вдоль края
железной линейки. Он думал о своем
письме, как оно добирается в аэропорт Орли и, возможно, будет там сегодня
вечером, а может, завтра утром. Он вспомнил о
своем возрасте - тридцать четыре года - и подумал, как мало успел сделать, а
ведь, возможно, ему придется умереть месяца
через два. Он произвел на свет сына, а это уже достижение, хотя отнюдь не из
тех, которые заслуживают особой похвалы.
Симону он оставит не очень обеспеченной. Пожалуй, уровень ее жизни даже
понизился, и он тому виной. Ее отец всегонавсего
торговец углем, но в продолжение ряда лет семья сумела окружить себя
кое-какими житейскими удобствами,
машиной, например, приличной мебелью. В июне или июле они обычно отдыхали на
юге, арендовали виллу, а в прошлом
году заплатили за месяц, чтобы Джонатан и Симона смогли поехать туда с Джорджем.
Дела Джонатана обстояли хуже, чем
у его брата Филиппа, который был на два года старше, хотя физически Филипп
выглядел послабее; скучный тип, корпит всю
жизнь. Теперь Филипп профессор антропологии в Бристольском университете, особо
не выделяется - в этом Джонатан
уверен, - но на ногах стоит твердо, делает карьеру, имеет жену и двух детей.
Мать Джонатана, вдова, счастливо живет в
Оксфордшире со своим братом и невесткой, ухаживает там за большим садом, ходит
за покупками и готовит. Джонатан
чувствовал себя неудачником в семье, - это касалось как здоровья, так и работы.
Сначала он хотел быть актером. С
восемнадцати лет два года ходил в театральную школу. Лицо, как ему казалось, у
него вполне подходящее для этой
профессии, не слишком красивое - большой нос, широкий рот, - однако достаточно
смазливое, чтобы играть романтические
роли. И фигура довольно плотная, чтобы со временем играть более солидных
персонажей. Что за нелепые мечты! Он и пары
проходных ролей не получил за те три года, что слонялся по лондонским и
манчестерским театрам, - при этом кормился,
разумеется, случайными заработками, например, был помощником ветеринара. "Места
на - сцене ты занимаешь много, а
толком себя подать не можешь", - сказал ему однажды режиссер. А потом,
устроившись ненадолго в антикварную лавку,
Джонатан понял, что торговля антиквариатом ему по душе. Всему, что требуется, он
научился у своего босса, Эндрю Мотта.
Затем вместе с приятелем Роем Джонсоном они совершили великое переселение во
Францию. Тот тоже был полон
энтузиазма и хотел открыть антикварный магазин, начав с торговли старьем, хотя
знаний и у него недоставало. Джонатан
не забыл, с какой надеждой на успех и благополучие он отправлялся во Францию,
как рассчитывал на везение и предвкушал
свободу. А вместо удачи, вместо того чтобы набраться опыта с помощью череды
любовниц, вместо того чтобы сойтись с
богемой или с тем, близким к искусству, слоем французского общества, который, по
представлению Джонатана, все-таки
существовал, - вместо всего этого ковылял еле-еле по жизни и чувствовал себя не
намного увереннее, чем в ту пору, когда
пытался найти работу актера или обеспечивал себя случайными заработками.
Джонатан подумал о том, что единственная его удача в жизни - женитьба на
Симоне. О своей болезни он узнал в
тот самый месяц, когда познакомился с Симоной Фусадье. Он стал быстро утомляться
и романтически объяснял это тем,
что влюбился. Однако кратковременный отдых не избавлял его от усталости. Однажды
в Немуре он потерял сознание на
улице и после этого решил обратиться к врачу. Доктор Перье из Фонтенбло высказал
предположение, что у него что-то
неладно с кровью и направил его в Париж к доктору Муссю. Через два дня диагноз
был установлен - миелолейкоз. Муссю
сказал, что жить ему осталось шесть-восемь, если повезет - двенадцать лет.
Увеличится селезенка, что, по сути, уже и
произошло, и Джонатан не мог этого не заметить. Таким образом, сделав
предложение Симоне, Джонатан одновременно
объявил и о любви, и о смерти. Наверное, любая другая молодая женщина в подобной
ситуации отказала бы ему или же
сказала, что ей нужно время, чтобы подумать. Симона ответила "да", потому что
тоже его полюбила. "Любовь - это главное,
а там видно будет", - сказала тогда Симона. Раньше Джонатан приписывал
французам, да и другим романским народам,
расчетливость, однако тут ее и в помине не оказалось. Симона сказала, что уже
переговорила с родителями. И это спустя
всего две недели после того, как они познакомились. Джонатан вдруг почувствовал
себя гораздо увереннее, чем когда-либо
прежде. Любовь, настоящая, а не романтическая, любовь, над которой он был не
властен, чудесным образом спасла его, он
это чувствовал, как и то, что с любовью ушел страх перед смертью. Как
предсказывал доктор Муссю из Парижа, смерть
придет через шесть лет. Может быть. Джонатан не знал, чему верить.
Надо бы еще разок съездить в Париж к доктору Муссю, подумал он. Три года
назад в парижской больнице
Джонатану сделали полное переливание крови под его наблюдением. Смысл этой
процедуры заключается в том, чтобы
понизить содержание белых кровяных телец - только на это и оставалось надеяться.
Но спустя восемь месяцев лейкоцитоз
вновь повысился.
Однако, прежде чем договориться с доктором Муссю о встрече, Джонатан
решил дождаться письма от Алана
Макнира. Алан ответит сразу, в этом Джонатан был уверен. На Алана можно
рассчитывать.
Перед уходом Джонатан осмотрел магазин. Интерьер точно из какого-нибудь
романа Диккенса. Дело не в пыли,
надо что-то делать со стенами. Может, попробовать навести внешний лоск, а для
этого начать обдирать покупателей, как это
делают многие торговцы рамами для картин, продавать лакированные, под бронзу,
изделия по завышенным ценам?
Джонатан поморщился. Ну уж нет, он не из таких.
Это было в среду. А в пятницу, корпя над неподатливым шурупом с ушком,
который сидел, в дубовой раме лет,
наверное, сто пятьдесят и не имел намерения уступать клещам, Джонатан вдруг
бросил инструмент и оглянулся, куда бы
ему сесть. Возле стены стоял деревянный ящик, на который он и опустился, но
почти тотчас же поднялся и вымыл лицо,
низко склонившись над раковиной. Минут через пять слабость прошла, а к обеду он
и вовсе позабыл о ней. Такие минуты
бывали каждые два-три месяца, и Джонатан радовался, если упадок сил не заставал
его на улице.
Во вторник, через шесть дней после отправки письма Алану, он получил
ответное письмо из гостиницы "НьюЙоркер".
"Суббота, 25 марта
Дорогой Джон!
Поверь мне, я рад, что ты переговорил со своим врачом и что у тебя
хорошие новости! О том, что у тебя серьезные
проблемы, мне рассказал лысоватый, небольшого роста человек с усами и стеклянным
глазом, лет, наверно, сорока с
небольшим. Похоже, он был сильно этим огорчен, и тебе, пожалуй, не стоит на него
чересчур сердиться, потому как он,
скорее всего, слышал об этом от кого-то еще.
Мне нравится этот город. Мне бы хотелось, чтобы и вы с Симоной составили
мне компанию. Особенно если учесть,
что я в командировке и за меня платят..."
Того, о ком говорил Алан, звали Пьер Готье. Он держал магазин
художественных принадлежностей на улице
Гранд. Готье не был приятелем Джонатана - так, знакомый. Он часто присылал когонибудь
к Джонатану с просьбой
вставить картину в раму. Джонатан отчетливо помнил, что Готье был у них в доме
на вечеринке в честь отъезда Алана, и
тогда-то, наверное, они с Аланом и поговорили. О том, что Готье имел какие-то
дурные намерения, затевая этот разговор,
не могло быть и речи. Джонатана несколько удивляло лишь то, что Готье вообще
знал о его болезни, хотя слухи на этот счет
ходили, как понимал Джонатан. Надо бы поговорить с Готье и спросить, от кого он
об этом услышал, подумал Джонатан.
Утром Джонатан решил дождаться почты, как и накануне. Его подмывало
тотчас отправиться к Готье, но он
подумал, что тем самым проявит ненужное беспокойство и лучше сначала пойти в
свой магазин и открыть его, как обычно.
Из-за трех-четырех утренних посетителей Джонатан не мог сделать перерыва
до 10.25.
После их ухода он повесил на стеклянной двери табличку с нарисованными на
ней часами, извещавшую о том, что
магазин снова откроется в одиннадцать часов.
Когда Джонатан вошел к Готье, тот был занят с двумя покупательницами.
Джонатан побродил среди полок с
кистями, пока Готье не освободился.
- Мсье Готье, - обратился он к нему наконец. - Как идут дела? - и
протянул руку.
Готье сжал протянутую руку двумя ладонями и улыбнулся.
- А у вас, мой друг?
- Неплохо, спасибо... Ecoutez"Послушайте (фр.).". He хочу занимать у вас
много времени, но все же хотел бы коечто
спросить.
- Да-да? В чем дело?
Джонатан поманил Готье, чтобы тот отошел подальше от двери, которая могла
в любой момент открыться. В
маленьком магазине негде было повернуться.
- Я узнал кое-что от приятеля - его зовут Алан, помните? Англичанин. Он
был на вечеринке несколько недель назад
у меня дома.
- Ну да! Ваш друг, англичанин. Алён, - произнес Готье по-французски.
Он вспомнил его и, казалось, внимательно слушал.
Джонатан старался не замечать искусственный глаз Готье и смотрел в
другой.
- Кажется, это вы сказали Алану, что слышали, будто я очень болен, так
что скорее всего долго не протяну.
На спокойном лице Готье появилось выражение озабоченности. Он кивнул.
- Да, мсье, я слышал об этом. Надеюсь, это неправда. Я помню Алена,
потому что вы представили мне его как
своего лучшего друга. Поэтому я и решил, что он знает. Наверное, мне не стоило
этого говорить, простите меня за
бестактность. Я думал, что у вас - как говорят англичане - уверенность лишь на
лице.
- Ничего страшного, мсье Готье, поскольку уж я-то знаю, что это неправда!
Я только что разговаривал со своим
врачом. Но...
- Ah, bon!"А, отлично! (фр.)" Это совсем другое дело! Рад это слышать,
мсье Треванни! Ха-ха!
Пьер Готье от души рассмеялся, словно узнал, что духи изгнаны и не только
Джонатану, но и ему теперь жить да
жить.
- Но мне бы хотелось знать, от кого вы это услышали. Кто вам сказал, что
я болен?
- Ах да! - Готье прижал палец к губам и задумался. - Кто? Один человек.
Ну да, один человек.
Он мог бы назвать его, но медлил. Джонатан ждал.
- Но помню, он говорил, что не уверен. Говорил, слышал от кого-то. По его
словам, у вас неизлечимая болезнь
крови.
Джонатан опять почувствовал какую-то тревогу, что с ним уже бывало не раз
в течение последних нескольких
дней. Он облизнул пересохшие губы.
- Но кто? Откуда он об этом узнал? Он не говорил?
Готье снова заколебался.
- Раз это неправда, может, лучше не стоит и говорить об этом?
- Вы с ним хорошо знакомы?
- Нет! Уверяю вас, не очень.
- Покупатель?
- Да-да. Покупатель. Очень приятный человек. Но раз уж он сказал, что не
уверен... право же, мсье, не сердитесь,
хотя я и понимаю, как это вас задело.
- Отсюда возникает интересный вопрос: откуда этот приятный человек узнал
о том, что я очень болен? - продолжал
Джонатан, в свою очередь рассмеявшись.
- Да-да. Вот именно! Но ведь это не так. Разве не это главное?
Джонатан понял, что в Готье заговорила французская учтивость и нежелание
потерять покупателя, а также - что
вполне объяснимо - отвращение к разговору о смерти.
- Вы правы. Это главное.
Джонатан пожал Готье руку, сказал ему "adieu""До свидания (фр.).", при
этом оба улыбались.
В тот же день за обедом Симона спросила Джонатана, не слышно ли чегонибудь
от Алана. Джонатан ответил
утвердительно.
- Это Готье сказал Алану.
- Готье? Тот самый, что торгует художественными принадлежностями?
- Да.
За кофе Джонатан закурил сигарету. Джордж гулял в саду.
- Сегодня утром я был у Готье и спросил, от кого он об этом услышал. Он
сказал, что от одного покупателя.
Смешно, правда? Готье так и не сказал мне, кто это, да я и не виню его. Конечно
же, вышла какая-то ошибка. Готье и сам
это понимает.
- Но ведь это ужасно, - сказала Симона. Джонатан улыбнулся, понимая, что
для нее это вовсе не ужасно, ведь онато
знала, что доктор Перье сообщил ему весьма хорошие новости.
- Не надо, как говорится, делать из мухи слона.
На следующей неделе Джонатан столкнулся с доктором Перье на улице. Доктор
спешил в "Сосьете
женераль""Название банка.", куда хотел попасть до двенадцати часов - до
закрытия. Однако он все-таки остановился и
спросил у Джонатана, как тот себя чувствует.
- Вполне хорошо, спасибо, - ответил Джонатан.
Мыслями он был в магазине, который находился в сотне ярдов и также
закрывался в полдень; там он намеревался
купить вантуз.
- Мсье Треванни...
Доктор Перье стоял, держась за большую ручку двери банка. Отойдя от
двери, он приблизился к Джонатану.
- Что касается того, о чем мы говорили на днях... вы ведь понимаете, ни
один врач не может быть до конца уверен.
Особенно в таком случае, как ваш. Не хотелось, чтобы вы думали, будто я
гарантировал вам полное здоровье, иммунитет на
годы вперед. Вы ведь и сами знаете...
- Да я вовсе так не думаю! - перебил его Джонатан.
- Значит, вы все правильно поняли, - улыбнувшись, произнес доктор Перье и
тотчас устремился в банк.
Джонатан отправился дальше на поиски вантуза. Вообще-то у них засорилась
раковина на кухне, а не туалет.
Симона еще несколько месяцев назад одолжила вантуз у соседей. Но теперь его
больше занимало то, что сказал ему доктор
Перье. Может быть, он что-то знает, может, последние анализы дали какие-то
подозрительные результаты, но пока у него
нет достаточных оснований, чтобы говорить ему об этом?
У дверей droguerie"Магазин хозяйственных товаров (фр.)." Джонатан увидел
улыбающуюся темноволосую
девушку, которая как раз запирала замок.
- Извините, уже пять минут первого, - сказала она.
В последнюю неделю марта Том был занят тем, что писал портрет Элоизы,
возлежавшей в полный рост на
обтянутом желтым шелком диване. Элоиза редко соглашалась позировать. А вот диван
стоял на одном и том же месте, и
Тому удалось сносно изобразить его на холсте. Он сделал также семь или восемь
эскизов Элоизы: она лежала, подперев
голову левой рукой, тогда как правая рука покоилась на альбоме по искусству. Два
лучших он отобрал для дальнейшей
работы, остальные отложил.
Ривз Мино написал ему письмо, интересуясь, не пришла ли Тому в голову
какая-нибудь дельная мысль, - он имел
в виду их разговор. Письмо пришло спустя пару дней после того, как Том
переговорил с Готье, у которого обычно покупал
краски. Том ответил Ривзу: "Пытаюсь что-нибудь придумать, а пока пошевели
мозгами, может, и самому что-нибудь в
голову придет". Фраза "пытаюсь что-нибудь придумать" была всего-навсего
вежливой, даже лживой отговоркой, как и
многие другие выражения, служащие для смазки механизма общения между людьми, как
выразилась бы Эмили
Поуст"Эмили Поуст (1872-1960) - американская журналистка, автор книги о правилах
хорошего тона.". В финансовом
плане Ривз не очень-то "смазывал" Бель-Омбр; напротив, оплата Ривзом
посреднических услуг, которые Том оказывал ему
время от времени, покрывая разные его делишки, едва оправдывала расходы на
химчистку, но не стоило пренебрегать
дружескими отношениями. Ривз достал фальшивый паспорт и быстро переправил его в
Париж, когда Тому понадобился
документ в деле о "Дерватт лимитед". Может статься, Ривз когда-нибудь еще
пригодится Тому.
А вот затея с Джонатаном Треванни была для Тома лишь игрой. Он занимался
всем этим вовсе не в угоду
любившему рисковать Ривзу. Тому разонравился риск, и он не уважал тех, кто
зарабатывал себе на жизнь - или хотя бы
подрабатывал, - пускаясь в авантюры. Это ведь своего рода слабость. Том затеял
игру с Треванни из любопытства, потому
что тот как-то посмеялся над ним, и еще Тому хотелось посмотреть, попадет ли он
в цель, выстрелив наудачу, не заставит ли
хоть какое-то время Джонатана Треванни поволноваться, а Том чувствовал, что это
человек самоуверенный, не
сомневающийся в своей правоте. Потом Ривз забросит удочку, внушив, естественно,
Треванни, что он все равно скоро
умрет. Том сомневался, что Треванни клюнет, но для него настанут нелегкие
времена, уж это точно. К сожалению, Том не
мог предположить, как скоро слухи дойдут до ушей Джонатана Треванни. Готье
вообще-то любил распускать сплетни, но
может так случиться, если даже Готье и расскажет двоим-троим знакомым, что ни у
кого не хватит смелости затеять этот
разговор с самим Треванни.
Поэтому Том, хотя и был по обыкновению занят живописью, весенними
посадками, изучением немецкой и
французской литературы (теперь он взялся за Шиллера и Мольера), плюс к тому
надзором за работой трех каменщиков,
которые возводили теплицу по правой стороне сада за Бель-Омбр, продолжал считать
проходившие дни и пытался
представить себе, как складывались события после того дня в середине марта,
когда он сказал Готье, что слышал, будто
Треванни долго не протянет. Невелика вероятность, что Готье переговорит с
Треванни напрямую, если только они не
знакомы ближе, чем предполагал Том. Готье, скорее, расскажет об этом кому-нибудь
другому. Том рассчитывал (а на это не
рассчитывать нельзя), что угрожающая кому-то неминуемая смерть никого не оставит
равнодушным.
Том ездил в Фонтенбло, что милях в двенадцати от Вильперса, примерно
каждые две недели. В Фонтенбло, по
сравнению с Море, был больший выбор магазинов, химчисток, где можно вычистить
замшевые пиджаки, лавок, где есть
батарейки для транзисторного радиоприемника и всякие необходимые вещи, которые
мадам Анкет хотела бы иметь на
кухне. В магазине у Треванни был телефон, что Том отметил, заглянув в справочную
книгу, а в доме на улице Сен-Мерри
телефон, очевидно, отсутствовал. Том попытался было выяснить номер дома, но
решил, что и так узнает дом, когда увидит.
К концу марта ему захотелось из любопытства еще раз взглянуть на Треванни,
разумеется, со стороны, поэтому, приехав в
Фонтенбло как-то в пятницу утром, в базарный день, чтобы купить два круглых
терракотовых горшка для цветов, Том
положил их в багажник "рено" и прошелся по улице Саблон, где находился магазин
Треванни. Близился полдень.
Магазин Треванни явно нуждается в покраске, подумал Том, и смотрится уж
больно непритязательно, будто его
хозяин - старик. Том никогда не пользовался услугами Треванни, потому что ближе,
в Море, работал хороший мастер по
изготовлению рам. Небольшой магазинчик с деревянной вывеской над дверью, на
которой выцветшими красными буквами
было выведено "Encadrement""Рамы для картин (фр.).", соседствовал с другими
заведениями - прачечной, сапожной
мастерской, скромным бюро путешествий. Дверь в магазин находилась слева, а
справа - квадратное окно, в котором были
выставлены рамы разных размеров и две-три картины с прикрепленными к ним бирками
с ценой. Том небрежно пересек
улицу, заглянул в магазин и увидел высокую, как у скандинава, фигуру Треванни,
стоявшего за прилавком футах в
двадцати от Тома. Треванни, показывая покупателю рамку, постукивал ею по ладони
и при этом что-то говорил. Потом он
посмотрел в окно, взглянул на Тома и продолжил разговор с покупателем. В лице
его не произошло никакой перемены.
Том отправился дальше. Он понял, что Треванни его не узнал. Том повернул
налево, на улицу Франс, следующую
по значению после улицы Гранд, и продолжил свой путь до улицы Сен-Мерри, где
повернул направо. Или к дому Треванни
идти налево? Нет, направо.
Ну да, вот и он, разумеется, - узкий, с виду тесноватый, серый дом с
тонкими черными перилами на лестнице,
ведущей к двери. По бокам ступеньки зацементированы, и на них даже горшков с
цветами не поставили, чтобы хоть как-то
скрасить подход к дому. Однако Том вспомнил, что за домом есть сад. Неровно
повешенные занавески закрывали
сверкавшие чистотой окна. Да, именно сюда он и приходил по приглашению Готье в
тот февральский вечер. Вдоль левой
половины дома тянется узкий проход, который, по-видимому, ведет в сад. Проход
упирается в железную калитку, запертую
на висячий замок, а перед ней стоит зеленый пластмассовый бак для мусора. Том
подумал, что обитатели дома обычно
выходят в сад через дверь кухни - ее он помнил.
Том медленно шел по противоположной стороне улицы, стараясь не привлекать
к себе внимания, поскольку не был
уверен в том, что жена Треванни или кто-то другой не смотрит в окно.
Что бы ему купить? Цинковые белила. Они почти кончились. А для этого
нужно зайти к Готье, торгующему всем,
что необходимо художнику. Том ускорил шаг, поздравив себя с тем, что цинковые
белила ему действительно нужны, так
что в магазин Готье он придет с определенной целью, а заодно и удовлетворит
любопытство.
Готье был один.
- Bonjour"Добрый день (фр.).", мсье Готье! - сказал Том.
- Bonjour, мсье Рипли! - улыбнувшись, отвечал Готье. - Как дела?
- Очень хорошо, благодарю вас, а вы как? Мне тут понадобились цинковые
белила.
- Цинковые белила. - Готье выдвинул плоский ящичек из стоявшего у стены
шкафа. - Вот. Вы, помнится,
предпочитаете краски фирмы "Рембрандт"?
У Готье имелись и белила, и другие краски производства "Дерватт лимитед".
Тюбики с автографами Дерватта,
размашистыми, черного цвета, идущими наискось. Но Тому почему-то не хотелось
заниматься дома живописью, если
фамилия "Дерватт" будет попадаться на глаза всякий раз, когда ему понадобится
тюбик с краской. Том расплатился.
Протягивая ему сдачу и пакетик с цинковыми белилами, Готье сказал:
- Кстати, мсье Рипли, вы помните мсье Треванни, изготовителя рам для
картин с улицы Сен-Мерри?
- Да, конечно, - ответил Том, который как раз размышлял над тем, как бы
завести разговор о Треванни.
- Так вот, слухи о том, что он скоро умрет, несколько преувеличены. - При
этом Готье улыбнулся.
- Вот как? Что ж, очень хорошо! Рад это слышать.
- Так-то. Мсье Треванни даже к врачу сходил. По-моему, он немного
расстроен. А кто бы на его месте не
расстроился, а? Ха-ха! Но вы, кажется, сказали, что вам кто-то об этом говорил,
не так ли, мсье Рипли?
- Да. Один человек, который был тогда на вечеринке - в феврале. На дне
рождения мадам Треванни. Вот я и решил,
что это правда, и все об этом знают.
Готье, казалось, задумался.
- А вы разговаривали с мсье Треванни? - спросил Том.
- Нет. Нет, не разговаривал. Но как-то вечером я беседовал с его лучшим
другом, это было во время другого приема
в доме у Треванни, в этом месяце. Кажется, он говорил с мсье Треванни. Как
быстро разносятся слухи!
- С лучшим другом? - с невинным видом переспросил Том.
- Англичанин. Ален... фамилию не помню. Он собирался в Америку на
следующий день. А вы, мсье Рипли,
помните, кто вам об этом сказал?
Том медленно покачал головой.
- Ни фамилии не помню, ни даже как он выглядел. В тот вечер было столько
народу.
- Дело в том... - Готье приблизился к Тому и заговорил шепотом, будто
кто-то мог их услышать. - Видите ли, мсье
Треванни спросил у меня, кто мне об этом рассказал, и я, конечно же, ему вас не
назвал. Ведь в таких случаях можно все
неправильно понять. Мне не хотелось, чтобы у вас были неприятности, ха-ха!
Сверкающий стеклянный глаз Готье не рассмеялся, но вызывающе уставился на
Тома, словно этим глазом
руководил отдельный участок мозга Готье, запрограммированный кем-то на то, чтобы
знать все наперед.
- Спасибо вам за это, нехорошо ведь делать замечания о здоровье другого
человека, да еще искажающие истинную
картину, правда?
Том улыбался во весь рот. Перед тем как уйти, он прибавил:
- Но вы, кажется, говорили, что у мсье Треванни с кровью что-то не так?
- Говорил. По-моему, у него лейкемия. Но ведь он с ней живет. Он как-то
сказал мне, что эта болезнь у него уже
несколько лет.
Том кивнул.
- В любом случае, я рад, что он вне опасности. A bientot"До скорой
встречи (фр.)." мсье Готье. Большое спасибо.
Том направился к своей машине. Шок, испытанный Треванни, - состояние это,
возможно, продолжалось лишь
несколько часов, пока он не проконсультировался со своим врачом, - не мог хотя
бы слегка не поколебать его
самоуверенность. Нашлись люди - среди них, наверное, и сам Треванни, -
поверившие, что он не проживет и несколько
недель. И все потому, что возможность эта не исключается, когда речь идет о
такой болезни, как у Треванни. Жаль, что он
успокоился, но Ривзу, должно быть, хватит и того, что Треванни на какое-то время
засомневался. Теперь игра входит во
вторую стадию. Скорее всего, Треванни скажет Ривзу "нет". В этом случае игра
закончится. С другой стороны, Ривз поведет
с ним разговор как с человеком обреченным. Вот будет забавно, если Треванни даст
слабину. В тот же вечер, пообедав с
Элоизой и ее парижской приятельницей Ноэль, которая собиралась у них
переночевать, Том оставил дам и напечатал на
машинке письмо Ривзу.
"28 марта 19..
Дорогой Ривз!
У меня есть для тебя кое-что на случай, если ты еще не нашел того, кого
ищешь. Его зовут Джонатан Треванни, лет
тридцати с небольшим, англичанин, торговец рамами для картин, женат на
француженке, у них маленький сын. (Далее Том
написал домашний адрес Треванни, адрес и телефон магазина.) Деньжата, ему,
кажется, не помешали бы, хотя это и не
совсем тот человек, который тебе нужен. На вид он - сама порядочность и
невинность, но что для тебя немаловажно, так это
то, что, как я узнал, жить ему осталось лишь несколько месяцев или недель. У
него лейкемия, и совсем недавно на него
свалилась плохая новость. Возможно, он захочет взяться за какую-нибудь опасную
работу, чтобы заработать немного денег.
Сам я с Треванни не знаком и не горю желанием познакомиться, так же как
не хочу, чтобы ты ссылался на меня.
Если хочешь прощупать его, предлагаю следующее: приезжай в Фонтенбло, остановись
на пару дней в чудесном заведении
под названием "Черный орел", свяжись с Треванни по телефону, назначь встречу и
переговори обо всем. Наверное, мне не
нужно тебе напоминать, чтобы ты не называл свое настоящее имя".
Затея вдруг вызвала у Тома воодушевление. Он рассмеялся, представив себе
Ривза, который с обезоруживающим
видом неуверенности и тревоги - как бы на ощупь - выкладывает эту идею Треванни,
а тот сидит недвижимо, как дух
святой. Не заказать ли столик в ресторане или баре "Черного орла", когда Ривз
будет встречаться там с Треванни? Нет, это
уже чересчур. Тут Том вспомнил кое-что еще и сделал приписку:
"Когда приедешь в Фонтенбло, ни в коем случае не звони мне и не присылай
записок. Письмо это прошу
уничтожить.
Всегда твой, Том".
В пятницу, 31 марта, днем, в магазине Джонатана зазвонил телефон. Он в
это время приклеивал коричневую
бумагу к задней стороне большой картины и, прежде чем снять трубку, ему пришлось
отыскать подходящие тяжелые
предметы - старый камень с надписью "Лондон", баночку с клеем, деревянный
молоток.
- Алло?
- Bonjour, мсье. Мсье Треванни?.. Вы, кажется, говорите по-английски?
Меня зовут Стивен Уистер. У-и-с-т-е-р. Я
приехал в Фонтенбло на пару дней. Не могли бы вы уделить мне несколько минут для
разговора - я думаю, он вас
заинтересует.
У говорившего был американский акцент.
- Я не покупаю картин, - ответил Джонатан. - Я делаю рамы.
- То, о чем я собираюсь говорить с вами не имеет отношения к вашей
работе. Речь о другом, но это не телефонный
разговор. Я остановился в "Черном орле".
- И что же?
- У вас не найдется несколько минут сегодня вечером после того, как вы
закроете магазин? Часов в семь?
Полседьмого? Мы могли бы что-нибудь выпить или посидеть за чашечкой кофе.
- Но... мне бы хотелось знать, зачем я вам нужен.
В магазин вошла женщина - мадам Тиссо, кажется. Она пришла за своей
картиной. Джонатан улыбнулся ей, как бы
извиняясь.
- Я вам все объясню, когда мы увидимся, - мягко, но настойчиво произнес
незнакомец. - Это займет минут десять.
Скажем, в семь вас устроит?
Джонатан заколебался.
- Лучше полседьмого.
- Я встречу вас в вестибюле. На мне будет серый клетчатый костюм. Я
предупрежу швейцара. У вас не будет
проблем.
Джонатан обычно закрывался около половины седьмого. В 18.15 он стоял у
раковины и мыл руки под холодной
водой. Погода стояла теплая, и Джонатан был в тонком свитере с высоким
воротником и старом бежевом вельветовом
пиджаке - не слишком подходящая одежда для "Черного орла", но еще хуже его
поношенный плащ. Впрочем, какая
разница? Тот человек хочет ему что-то продать. Другого повода для встречи нет.
Гостиница находилась всего в пяти минутах ходьбы от магазина. Небольшой
дворик перед ней был отгорожен от
улицы высокими железными воротами, к главному входу вело несколько ступеней.
Джонатан заметил, что к нему
несколько неуверенно приближается худощавый мужчина, стриженный под "ежик";
держался он скованно.
- Мистер Уистер? - спросил Джонатан.
- Да. - Ривз напряженно улыбнулся и протянул руку. - Выпьем чего-нибудь в
баре или вы предпочитаете посидеть в
другом месте?
В баре было уютно и тихо. Джонатан пожал плечами.
- Как угодно.
Он увидел ужасный шрам во всю щеку на лице Уистера.
Они вошли в широкую дверь гостиничного бара. Там было пусто, лишь за
одним из столиков сидели мужчина и
женщина. Уистер повернул назад, точно его спугнула тишина, и предложил:
- Пойдемте куда-нибудь в другое место.
Они вышли из гостиницы и повернули направо. Джонатан знал еще один бар -
кафе "Спорт", что-то вроде того, где
в этот час молодые люди крутятся возле китайского бильярда, а рабочие сидят у
стойки, но едва они оказались на пороге
бара-кафе, как Уистер остановился, точно оказался вдруг на поле брани в самый
разгар сражения.
- Вы не против, - спросил он, повернувшись к Джонатану, - если мы
поднимемся ко мне в номер? Там тихо, и нам
принесут все, что мы закажем.
Они возвратились в гостиницу, поднялись по лестнице и вошли в симпатичную
комнату в испанском стиле -
чугунное литье, покрывало малинового цвета, бледно-зеленый ковер. О том, что
номер обитаем, свидетельствовал лишь
чемодан на полке. Уистер открыл дверь, не воспользовавшись ключом.
- Что будем пить? - Уистер подошел к телефону. - Виски?
- Отлично.
Уистер на ломаном французском заказал виски. Он попросил принести целую
бутылку и побольше льда.
После этого наступила тишина. "Почему он нервничает?" - подумал Джонатан.
Джонатан стоял возле окна, через
которое его увидел Уистер. Очевидно, тот не хотел начинать разговор до тех пор,
пока не принесут бутылку. Джонатан
услышал, как в дверь осторожно постучали.
В номер вошел официант в белой куртке, с подносом в руках и любезной
улыбкой на лице. Стивен Уистер щедро
разлил виски.
- Хотите заработать денег?
Джонатан улыбнулся. Он сидел в удобном кресле, держа в руке стакан с
огромной порцией виски со льдом.
- А кто не хочет?
- У меня есть опасная работа - лучше сказать, важная, - за которую я
готов хорошо заплатить.
Джонатан подумал о наркотиках: наверное, этот человек хочет кое-что
переправить или припрятать на время.
- Чем вы занимаетесь? - вежливо поинтересовался Джонатан.
- У меня разные интересы. Один из них можно назвать так - азартные игры.
Вы любите рисковать?
- Нет, - улыбнулся Джонатан.
- Я тоже. Но не в этом дело.
Он поднялся с кровати, на краю которой сидел, и медленно прошелся по
комнате.
- Я живу в Гамбурге.
- И что?
- В городской черте азартные игры незаконны, но в частных клубах они в
ходу. Не в том, однако, дело, законны они
или нет. Мне нужно устранить одного человека, может, двух, а может, придется и
украсть кое-что. Итак, я выложил карты
на стол.
Он серьезно посмотрел на Джонатана; во взгляде его светилась надежда.
Значит, надо кого-то убить. Джонатана охватил было страх, но потом он
улыбнулся и покачал головой.
- Интересно, откуда вы обо мне узнали? Стивен Уистер не улыбался.
- Это неважно.
Он продолжал ходить взад-вперед по комнате со стаканом в руке,
посматривая время от времени своими серыми
глазами на Джонатана.
- Девяносто шесть тысяч долларов - это вам интересно? Это сорок тысяч
фунтов или около четырехсот
восьмидесяти тысяч франков - новых франков. За убийство только одного человека,
может, двух - там видно будет. Дело
верное и надежное, вам опасаться нечего. Джонатан снова покачал головой.
- Не знаю, откуда вы взяли, что я... убийца. Вы меня за кого-то другого
принимаете.
- Нет. Вовсе нет.
Уистер столь пристально смотрел на Джонатана, что улыбка сошла с его
лица.
- Тут какая-то ошибка... Может, скажете, почему вы позвонили именно мне?
- Дело в том, что... - Взгляд Уистера стал еще более серьезным. - Вам
осталось жить не больше нескольких недель.
Вы это знаете. А у вас жена и маленький сын, не так ли? Неужели вы не хотите
оставить им кое-что после того, как вас не
станет?
Джонатан почувствовал, как краска сходит с его лица. Откуда Уистеру все
это известно? Потом он понял, что все
взаимосвязано, что тот, кто сказал Готье о его скорой смерти, знает этого
человека, каким-то образом с ним связан.
Джонатан не собирался упоминать Готье. Тот честный человек, а Уистер -
проходимец. Джонатану вдруг показалось, что
виски не так уж и хорошо на вкус.
- Это просто какие-то глупые сплетни... кто-то распустил их недавно...
На этот раз головой покачал Уистер.
- Это не глупые сплетни. Дело, скорее, в том, что ваш врач не сказал вам
всей правды.
- А вам известно больше, чем моему врачу? Мой врач мне не лжет. Да, у
меня болезнь крови, но... состояние мое
сейчас не хуже...
Джонатан умолк.
- Боюсь, что не смогу вам помочь, мистер Уистер, и это самое главное.
Уистер покусывал нижнюю губу, при этом его длинный шрам отвратительно
шевелился, точно червяк.
Джонатан отвернулся. Может быть, доктор Перье все-таки ему лгал? Джонатан
подумал, что надо бы завтра же
утром позвонить в парижскую лабораторию и задать несколько вопросов, а то и
просто съездить в Париж и потребовать
дополнительных разъяснений.
- Мистер Треванни, мне жаль, но, скорее всего, именно вы недостаточно
осведомлены. До вас же дошло то, что вы
называете глупыми сплетнями, и не я принес вам дурные вести. Вы вольны сделать
свой выбор, но в нынешних
обстоятельствах, как мне кажется, столь значительная цифра звучит весьма
неплохо. Вы могли бы бросить работу и
наслаждаться жизнью... ну, скажем, отправиться с семьей в кругосветное
путешествие, и все равно жене останется...
Джонатан ощутил легкую слабость. Он поднялся и глубоко вздохнул. Ощущение
слабости прошло, но он остался
стоять. Уистер продолжал говорить, однако Джонатан едва его слушал.
- ...в этом и заключается моя идея. В Гамбурге есть несколько человек,
которые внесут свой вклад в сумму
девяносто шесть тысяч долларов. Тот - или те, - кого нам нужно убрать с дороги,
принадлежат к мафии.
Джонатан так и не пришел полностью в себя.
- Спасибо, я не убийца. Оставим этот разговор.
- Прежде всего нам нужен человек, не связанный ни с кем из нас и не
живущий в Гамбурге. Хотя первый мафиозо,
рядовой член мафии, должен быть застрелен в Гамбурге. Нам бы хотелось, чтобы
полицейские думали, будто две
мафиозные группировки в Гамбурге враждуют одна с другой, вот в чем дело. А
вообще мы хотим, чтобы полиция
выступила на нашей стороне.
Он продолжал расхаживать взад-вперед, глядя больше в пол.
- Первый мафиозо должен быть застрелен в толпе, в метро, которое у нас
называется у-баном"U-Bahn, сокр. от
Untergrundbahn - букв, подземная дорога (нем.).". Револьвер тут же
выбрасывается, и... стрелявший смешивается с толпой и
исчезает. Револьвер итальянский, отпечатков пальцев нет. Значит, нет и улик.
Он опустил руки, словно дирижер, закончивший дирижировать.
Джонатан почувствовал, что ему нужно передохнуть хотя бы немного, и снова
опустился в кресло.
- Извините, нет.
Как только силы вернутся к нему, он встанет и уйдет.
- Завтра я здесь весь день и, вероятно, пробуду до воскресенья. Подумайте
о моем предложении, прошу вас. Еще
виски? Оно вас взбодрит.
- Нет, спасибо. - Джонатан заставил себя подняться. - Я пойду.
Уистер кивнул. Вид у него был разочарованный.
- И спасибо за угощение.
- Не стоит.
Уистер открыл дверь, пропуская Джонатана.
Джонатан вышел из номера. Он ожидал, что Уистер сунет ему в руку карточку
со своей фамилией и адресом.
Джонатан был рад, что тот этого не сделал.
На улице Франс зажглись уличные фонари. Вечер, на часах 19.22. Не просила
ли Симона чего-нибудь купить?
Может, хлеба? Джонатан зашел в boulangerie"Булочную (фр.)." и купил длинный
батон. Как приятно снова заняться
повседневными делами.
На ужин был овощной суп, пара остававшихся со вчерашнего дня кусочков
fromage de tete"Сыр (фр.).", салат из
помидоров и лука. Симона рассказала о распродаже обоев в магазине, который
находился недалеко от ее работы. За сотню
франков они могли бы оклеить всю спальню. Она присмотрела красивые обои с
розовато-лиловым и зеленым рисунком,
очень светлые, в духе art nouveau""Ар нуво" (фр.) - стилевое направление в
европейском и американском искусстве конца
XIX - начала XX в., то же, что "модерн".".
- Ты же знаешь, Джон, в спальне только одно окно, и там очень темно.
- Звучит заманчиво, - ответил Джонатан. - Особенно, если это распродажа.
- Самая что ни на есть. Это не тот случай, когда цену снижают на пять
процентов, как это делает мой прижимистый
босс.
Она обмакнула корочку хлеба в масло, которым был заправлен салат, и
отправила в рот.
- Ты чем-то взволнован? Что-то случилось? Джонатан неожиданно улыбнулся.
Ничем он не взволнован. Хорошо,
что Симона не заметила, что он немного припозднился, да еще и выпил.
- Нет, дорогая. Ничего не случилось. Наверное, конец недели. Почти конец.
- Ты устал?
Такой же вопрос ему задавали врачи, и он к нему привык.
- Нет... мне сегодня нужно позвонить одному покупателю от восьми до
девяти.
Он посмотрел на часы - 20.37.
- Пожалуй, пойду позвоню сейчас, дорогая. А кофе выпью потом.
- Мне можно с тобой? - спросил Джордж, опуская вилку. Он выпрямился,
приготовившись спрыгнуть со стула.
- Не сегодня, топ petit vieux"Дружище (фр.).". Я спешу. А ты вроде бы
собирался поиграть в китайский бильярд.
- Купи "Голливуд"! - крикнул ему вслед Джордж, и вышло у него это совсем
по-французски: "Олливу".
Джонатан поморщился, снимая пиджак с вешалки в прихожей. Жевательная
резинка "Голливуд", бело-зелеными
обертками которой были усеяны сточные канавы, а иногда и сад Джонатана, обладала
для юных французов загадочной
притягательностью.
- Оui"Да (фр.).", мсье, - пообещал Джонатан и вышел из дома.
Домашний телефон доктора Перье имелся в справочнике, и Джонатан надеялся,
что он в этот вечер дома. Какой-то
bureau de tabac"Табачный магазин (фр.).", где тоже был телефон, находилось
ближе, чем магазин Джонатана. Его вдруг
охватил панический страх, и он заспешил к красной, установленной наискось
вывеске "Tabac", светившейся впереди за два
перекрестка от него. Он добьется, чтобы ему сказали правду. Джонатан кивнул в
знак приветствия молодому человеку за
стойкой, которого едва знал, и указал на телефон, а заодно и на полку, где
лежали телефонные книги. "Фонтенбло!" -
прокричал Джонатан. Было шумно, да еще и музыкальный автомат гремел. Джонатан
отыскал номер телефона и набрал его.
Снял трубку доктор Перье. Он узнал голос Джонатана.
- Я бы очень хотел сделать еще один анализ. Даже сегодня. Сейчас - если
вы можете взять пробу.
- Сегодня?
- Я мог бы прийти к вам немедленно. Через пять минут.
- Вы... чувствуете слабость?
- Видите ли... я подумал, что если анализ отправить завтра в Париж... -
Джонатан знал, что доктор Перье имел
обыкновение отсылать анализы в Париж по субботам утром. - Если бы вы могли
сделать анализ сегодня или завтра рано
утром...
- Завтра утром меня не будет. Мне нужно обойти больных. Если вы так
расстроены, мсье Треванни, заходите ко мне
сейчас.
Джонатан заплатил за разговор и, прежде чем выйти из кафе, вспомнил про
жевательную резинку "Голливуд".
Купив пару пакетиков, он сунул их в карман пиджака. Перье жил на бульваре
Мажино, минутах в десяти ходьбы. Джонатан
ускорил шаг. Дома у доктора ему никогда не приходилось бывать.
Дом был большой и мрачный. Консьержка, старая неторопливая костлявая
женщина, сидела в небольшом
застекленном помещении, заставленном искусственными растениями, и смотрела
телевизор. Джонатан ждал, когда шаткая
кабина лифта опустится вниз. Консьержка выползла в холл и спросила с
любопытством:
- Ваша жена рожает, мсье?
- Нет. Нет, - улыбнувшись, ответил Джонатан. Он вспомнил, что Перье
занимается общей практикой.
Он поднялся наверх.
- Ну, так что вас беспокоит? - спросил доктор Перье, проводя его через
столовую. - Проходите в эту комнату.
В квартире царил полумрак. Где-то работал телевизор. Комната, в которую
они вошли, была похожа на небольшой
кабинет. На полках виднелись книги по медицине, на письменном столе стоял черный
докторский саквояж.
- Моп dieu, можно было бы подумать, что вы на грани обморока, а ведь вы
явно сюда бежали, у вас даже щеки
порозовели. Только не говорите мне, будто до вас опять дошел слух, что вы на
краю могилы!
Джонатан постарался взять себя в руки.
- Просто мне нужно быть уверенным. Правду сказать, чувствую я себя не
настолько уж блестяще. Да, прошло всего
два месяца после последнего анализа, и следующий будут брать в конце апреля, но
разве повредит... - Он умолк, дернув
плечами. - Ведь пробу костного мозга взять нетрудно, а завтра рано утром ее
можно отправить...
Джонатан чувствовал, что французский на этот раз у него выходит коряво.
Французское слово "moelle", то есть
"костный мозг", вызывало у него отвращение, особенно при мысли о том, что его
костный мозг имеет ненормально желтый
цвет. Он понимал, что доктор Перье настроился перевести разговор с пациентом на
шутливый лад.
- Да, я могу взять пробу. Результат, скорее всего, будет тот же, что и в
прошлый раз. Но медикам, мсье Треванни,
никогда нельзя полностью доверять...
Доктор продолжал говорить, а Джонатан между тем снял свитер и, повинуясь
жесту доктора Перье, лег на старый
кожаный диван. Доктор сделал обезболивающий укол.
- Но мне понятно ваше беспокойство, - произнес доктор Перье спустя
несколько секунд, вводя шприц в грудину
Джонатана и поворачивая его.
Раздался отвратительный хруст, но боли Джонатан почти не чувствовал. Быть
может, на сей раз он что-то узнает.
Перед уходом Джонатан не мог удержаться от того, чтобы не сказать:
- Я должен знать правду, доктор Перье. Как по-вашему, лаборатория ведь
дает нам точные результаты анализов?
Надеюсь, они сообщают нам проверенные данные...
- Ни точного результата, ни прогноза на будущее, молодой человек, нам
знать не дано!
Джонатан отправился домой. Он решил было рассказать Симоне, что ходил к
доктору Перье, что опять им овладела
тревога, но передумал: он и так уже доставил ей массу беспокойств. Что с того,
если он ей все расскажет? Она только еще
больше расстроится.
Джордж уже был в кровати наверху, и Симона читала ему книгу. Опять
Астерикс"Герой французских детских
комиксов.". Джордж сидел среди подушек, а Симона - на низком табурете под
лампой. Ну прямо как tableau vivant"Живая
картина (фр.)." семейной жизни. Не будь Симона в слаксах, промелькнуло в голове
у Джонатана, можно подумать, что
идет 1880 год. Освещенные лампой волосы Джорджа казались желтыми, как колосья
пшеницы.
- А где резинка? - со смешком спросил Джордж.
Джонатан улыбнулся и достал один пакетик. Второй может подождать до
другого раза.
- Тебя долго не было, - заметила Симона.
- Я выпил пива в кафе, - ответил Джонатан.
На следующий день Джонатан, как ему и велел доктор Перье, позвонил в
лабораторию Эбберль-Валан в Нёйи. Он
назвал свою фамилию, произнес ее по буквам и сказал, что является пациентом
доктора Перье в Фонтенбло. Потом
подождал, пока его соединят с соответствующим отделом, а в трубке между тем
щелчки отсчитывали минуту за минутой.
Ручку и бумагу Джонатан приготовил заранее. Не мог бы он еще раз произнести свою
фамилию по буквам, если это не
трудно? После этого женский голос принялся читать результаты анализа. Джонатан
быстро записывал цифры.
Гиперлейкоцитоз 190 000. Кажется, это больше, чем раньше?
- Разумеется, мы отошлем письменное заключение вашему врачу, он получит
его ко вторнику.
- Эти результаты хуже, чем были до этого, не так ли?
- У меня нет предыдущих результатов, мсье.
- А врача нет поблизости? Может, я лучше с врачом переговорю?
- Я врач, мсье.
- Ага. Это заключение - есть у вас предыдущее или нет, неважно - оно ведь
не слишком хорошее, а?
Она заговорила как по учебнику:
- Состояние потенциально опасное, не исключена пониженная
сопротивляемость...
Джонатан звонил из своего магазина. Табличку на двери он повернул наружу
той стороной, на которой было
написано "Ferme""Закрыто (фр.).", хотя сквозь витрину его было видно. Подойдя к
двери, чтобы снять табличку, он
увидел, что и дверь не заперта. Поскольку в этот день никто не должен был зайти,
Джонатан решил, что может себе
позволить закрыть магазин пораньше. Часы показывали около пяти.
Он отправился к доктору Перье, предполагая, что ждать придется больше
часа. Суббота - день напряженный,
поскольку многие не работают и у них есть время для посещения врача. Перед
Джонатаном было три человека, однако
сестра подошла к нему и спросила, много ли он займет у врача времени. Джонатан
ответил "нет", и сестра, извинившись
перед следующим по очереди пациентом, пригласила его в кабинет. Интересно,
подумал Джонатан, уж не предупредил ли
доктор Перье сестру насчет него? Взглянув на каракули Джонатана, доктор Перье
приподнял черные брови.
- Но тут не все.
- Знаю, но ведь из этого тоже можно сделать выводы, разве не так?
Результаты-то хуже?
- У меня такое впечатление, что вы хотите, чтобы они были хуже! -
произнес доктор Перье. В его голосе, как всегда,
прозвучал оптимизм, однако на этот раз Джонатан его не разделял. - Откровенно
говоря, да, хуже, но совсем ненамного.
Кардинальных изменений нет.
- Если в процентах, то как бы вы определили - хуже на десять процентов?
- Мсье Треванни, вы же не машина! С моей стороны будет неразумно
высказывать какие-то замечания до
вторника, когда я получу полный отчет.
Джонатан медленно побрел домой. Он шел по улице Саблон, надеясь встретить
кого-нибудь, кто, возможно,
собирался зайти к нему в магазин, но никто не попался ему навстречу. Лишь у
входа в прачечную царило оживление. Люди
с тюками белья сталкивались друг с другом в дверях. Сейчас почти шесть часов.
Симона уйдет из обувного магазина где-то
после семи, позднее, чем обычно, потому что ее босс Брезар, прежде чем закрыться
на воскресенье и понедельник,
постарается не упустить ни одного франка. А Уистер все еще в "Черном орле".
Интересно, он ждет только его одного? Ждет,
когда Джонатан передумает и скажет "да"? Вот было бы забавно, если бы
выяснилось, что доктор Перье состоит в заговоре
со Стивеном Уистером, что они договорились с лабораторией, чтобы оттуда прислали
плохие результаты. А что, если и
Готье тоже замешан, разнося сплетни? Кошмарный сон какой-то, словно
потусторонние силы объединились, чтобы свести
его с ума. Но Джонатан понимал, что это не сон. Он знал, что Стивен Уистер не
сговаривался с доктором Перье, как и с
лабораторией. И ему не приснилось, что состояние его ухудшилось, что смерть
придет скорее, чем он рассчитывал. Но ведь
это относится к каждому, кто прожил еще один день, напомнил самому себе
Джонатан. Он задумался о смерти, о процессе
старения, упадке сил; жизнь - это дорога, идущая вниз. У большинства людей есть
возможность идти по ней медленно,
начиная с пятидесяти пяти или когда там случится замедлить шаг, и спускаются они
постепенно до семидесяти или до
иного отпущенного им срока. Джонатан понимал, что его смерть будет как падение
со скалы. Всякий раз, пытаясь
"подготовиться", он не мог сосредоточиться. В душе он ощущал себя все еще
тридцатичетырехлетним, и ему хотелось жить.
Дом Треванни, казавшийся в сумерках серо-голубым, стоял темный, без
света. Дом был довольно мрачный, и,
когда пять лет назад Джонатан и Симона его купили, им это казалось забавным.
"Дом Шерлока Холмса", - так обычно
называл его Джонатан, когда они сравнивали его с другими домами в Фонтенбло. "А
мне все равно нравится "дом Шерлока
Холмса"", - сказал как-то Джонатан. Сейчас ему вспомнились эти слова. На вид дом
казался постройки 1890 года. Он
производил такое впечатление, будто внутри есть газовые горелки и полированные
перила, хотя, когда они перебрались в
него, то не нашли там ни одного полированного деревянного предмета. Между тем им
казалось, что интерьеру можно
придать очарование рубежа веков. Комнаты были маловаты, но планировка
интересная; сад, занимавший прямоугольный
участок, весь зарос одичавшими кустами роз, но поскольку розы уже были посажены,
оставалось лишь привести их в
порядок. Небольшой зубчатый стеклянный портик над выходом в сад наводил на мысль
о Вюйаре и Боннаре"Эдуар Вюйар
(1868-1940) и Пьер Боннар (1867-1947) - французские художники.". Но теперь
Джонатана вдруг пронзила мысль, что за те
пять лет, что они живут в этом доме, им так и не удалось избавиться от ощущения
мрачности. Да, новые обои оживят
спальню, но это лишь одна комната. Они еще и за дом не расплатились, и
выплачивать им оставалось еще три года.
Квартира, вроде той, в которой они жили в Фонтенбло в первый год после свадьбы,
обходилась бы им дешевле, но Симона
привыкла жить в доме с небольшим садом. В Немуре у нее всегда был сад, да и
Джонатан, как англичанин, ничего не имел
против. Он никогда не жалел о том, что на дом уходит столь значительная часть их
дохода.
Поднимаясь по ступенькам, Джонатан думал не столько о деньгах, которые
нужно было выплатить, сколько о том,
что он, очевидно, умрет здесь. Более чем вероятно, что в другом, более светлом
доме, ему с Симоной жить уже не придется.
Он думал о том, что "дом Шерлока Холмса" стоял несколько десятилетий до того,
как он родился, и будет стоять еще
десятилетия после того, как он умрет. Он чувствовал, что ему было назначено
судьбой выбрать этот дом. В один прекрасный
день его вынесут отсюда, может быть, еще живого, но при смерти, и в этот дом он
уже никогда не войдет.
К удивлению Джонатана, Симона оказалась на кухне. Она сидела за столом с
Джорджем и играла с ним в карты.
Улыбнувшись, она посмотрела на него, и в ее взгляде Джонатан прочитал вопрос:
звонил ли он днем в парижскую
лабораторию? Но спросить это в присутствии Джорджа она не решилась.
- Старый мошенник закрыл сегодня магазин рано, - сказала Симона. - Не
было покупателей.
- Хорошо! - весело отозвался Джонатан. - Как идут дела в игорном доме?
- Я выигрываю! - произнес Джордж по-французски.
Симона поднялась и вышла вслед за Джонатаном в прихожую, куда он
вернулся, чтобы повесить пальто. Она
вопросительно смотрела на него.
- Нет никакого повода для беспокойства, - сказал Джонатан, но она
поманила его за собой, и они перешли в
гостиную. - Кажется, чуточку похуже, но я себя хуже не чувствую, так стоит ли об
этом говорить? Надоело. Выпьем лучше
чинзано.
- Ты ведь переживал из-за этого, правда, Джон?
- Да, это правда.
- Хотела бы я знать, кто затеял всю эту историю. - Ее глаза сузились от
злости. - Грязная история. Готье так и не
сказал тебе, кто распустил слух?
- Нет. Готье говорит, что произошла какая-то ошибка, кто-то сгустил
краски.
Джонатан повторил то, что уже говорил Симоне раньше. Но он знал, что это
не ошибка, а точный расчет.
Джонатан стоял у окна спальни на втором этаже и смотрел, как Симона
развешивает в саду белье - наволочки,
пижамы Джорджа, дюжину носков, две белые ночные рубашки, лифчики, его бежевые
рабочие штаны. Не было лишь
простыней, которые Симона отдавала в прачечную, потому что предпочитала хорошо
выглаженное постельное белье. На
Симоне были твидовые слаксы и тонкий красный облегающий свитер. Она доставала из
большой овальной корзины
кухонные полотенца и прикрепляла их к веревке прищепками. Было видно, что у нее
сильное, гибкое тело. Стоял приятный
солнечный день, в легком ветерке чувствовалось приближение лета.
Джонатан увильнул от поездки в Немур и от обеда с Фусадье, родителями
Симоны. Они с Симоной ездили туда,
как правило, через воскресенье. Если за ними не заезжал брат Симоны Жерар, то
они добирались до Немура автобусом.
Потом плотно обедали в доме Фусадье вместе с Жераром, его женой и двумя детьми,
которые также жили в Немуре.
Родители Симоны всячески старались угодить Джорджу и всегда готовили для него
подарок. Около трех часов дня отец
Симоны Жан-Ноэль включал телевизор. Джонатану чаще всего было скучно, но он
ездил с Симоной, потому что так было
принято, и еще потому, что уважал сплоченность французских семей.
- Ты хорошо себя чувствуешь? - спросила Симона, когда Джонатан сказал ей,
что не поедет.
- Да, дорогая. Просто я сегодня не в настроении, да и хотел бы землю
подготовить для помидоров. Почему бы тебе
не поехать с Джорджем?
И днем Симона с Джорджем уехали на автобусе. Симона сложила в маленькую
красную кастрюлю остатки bceuf
bourguignon"Говядина по-бургундски (фр.).", так что Джонатану оставалось лишь
разогреть ее, когда он проголодается.
Джонатану хотелось побыть одному. Он думал о загадочном мистере Уистере и
его предложении. Джонатан вовсе
не собирался звонить сегодня Уистеру в "Черный орел", хотя он чувствовал, что
Уистер оставался еще там, ярдах в трехстах,
не больше. У него не было намерения вступать в контакт с Уистером, хотя сама эта
идея казалась на удивление
привлекательной и волнующей, - как гром среди ясного неба, как луч света в его
однообразном существовании, - и
Джонатану хотелось посмотреть, что будет, а возможно, и даже извлечь из всего
этого какое-то удовольствие. У Джонатана
возникло также чувство (доказательств тому было достаточно), что Симона читала
его мысли или, по крайней мере, знала,
когда он чем-то бывал озабочен. В это воскресенье он мог показаться ей
рассеянным и не хотел, чтобы Симона заметила его
состояние и спросила у него, в чем дело. Поэтому Джонатан усердно работал в саду
и мечтал. Он думал о сорока тысячах
фунтов. Этой суммы вполне бы хватило, чтобы сразу расплатиться за дом и еще за
пару вещей, которые они взяли в кредит,
покрасить внутри дома то, что требовало покраски, купить телевизор, отложить
какую-то сумму Джорджу на университет,
накупить новой одежды Симоне и себе... ах! как сладостно мечтать! Все тревоги
отходят на задний план! Он подумал о
мафиози. Допустим, их даже двое, - крепко сбитые, темноволосые головорезы. В
минуту, когда их настигает смерть, они
вскидывают руки и тут же падают. Но, втыкая в землю лопату, Джонатан никак не
мог себе представить, как он спускает
курок или целится в чью-то спину. Откуда Уистер узнал его имя - это будет
поинтереснее, вот где загадка, вот что опасно. В
Фонтенбло против него что-то затевается, слухи об этом каким-то образом дошли до
Гамбурга. Не мог же Уистер его с кемто
перепутать, ведь он сам заговорил о его болезни, жене и маленьком сыне.
Джонатан решил, что кто-то, кого он принимал
за друга или, по крайней мере, за близкого знакомого, вовсе не был дружески к
нему расположен.
Джонатан подумал, что Уистер, по-видимому, уедет из Фонтенбло сегодня
часов в пять. К трем часам Джонатан
успел пообедать, разобрать свои бумаги и старые счета и сложить их в ящик
круглого стола, стоявшего посреди гостиной.
После этого, радуясь тому, что совсем не чувствует усталости, он, взяв швабру и
веник, усердно поработал еще, подметая
пол вокруг мазутной печи и сметая пыль с ее труб. В самом начале шестого, когда
Джонатан смывал над раковиной сажу с
рук, явились Симона с Джорджем, а также ее брат Жерар с женой Ивонн. Они выпили
все вместе на кухне. Дедушка с
бабушкой подарили Джорджу круглую коробку пасхальных лакомств, включая яйцо в
золотой фольге, шоколадного
кролика, разноцветные леденцы, - все в желтом целлофане, еще не разорванном,
потому что Симона не разрешила ему
вскрывать пакет, поскольку в Немуре он и без того наелся сладостей. Джордж
отправился в сад вместе с детьми Фусадье.
- Не ходите там, где вскопано, Джордж! - крикнул ему вслед Джонатан.
Он прошелся граблями по перекопанной земле, а камешки оставил Джорджу.
Тот, наверное, заставит двух своих
приятелей собирать их, чтобы загрузить красную тачку. За тачку камешков Джонатан
выдавал пятьдесят сантимов, хотя
тачка и не бывала полна - камешки лишь едва прикрывали ее дно.
Начинался дождь. Джонатан успел принести в дом сушившееся на улице белье.
- Как чудесно в саду! - сказала Симона. - Взгляни, Жерар!
Она отвела своего брата на заднее крыльцо.
А сейчас, думал Джонатан, Уистер, наверное, едет на поезде из Фонтебло в
Париж или взял такси от Фонтенбло до
Орли, если судить по тому, сколько у него может быть денег. Возможно, он уже в
воздухе, en route"На пути (фр.)." в
Гамбург. Присутствие Симоны, голоса Жерара и Ивонн выдворяли Уистера из
гостиницы "Черный орел", или, во всяком
случае, превращали его в нечто, существующее лишь в воображении Джонатана. И еще
Джонатан втайне радовался тому,
что не позвонил Уистеру и тем самым не поддался искушению.
Жерар Фусадье, электрик, опрятный, серьезного вида человек с темными
аккуратно постриженными усами, был
немного старше Симоны. Он увлекался морской историей и делал модели фрегатов
восемнадцатого и девятнадцатого веков.
В них он вставлял крошечные электрические лампочки, которые зажигались полностью
или частично с помощью
выключателя в гостиной. Жерар и сам смеялся над этим анахронизмом -
электрические лампочки на фрегатах, но эффект
получался замечательный, особенно когда свет в гостиной выключался и казалось,
что восемь или десять кораблей плывут
по темному морю.
- Симона говорила, что у тебя что-то неладно со здоровьем, Джон, -
откровенно сказал Жерар. - Мне жаль, если это
так.
- Ничего страшного. Просто еще одна проверка, - ответил Джонатан. -
Результаты примерно такие же.
Джонатан привык к такого рода клише. Это все равно, что сказать "Очень
хорошо, спасибо" в ответ на вопрос, как
ты себя чувствуешь. Ответ Джонатана, похоже, удовлетворил Жерара, а значит,
Симона не слишком много ему рассказала.
Ивонн и Симона разговаривали о линолеуме, который на кухне прохудился
перед плитой и раковиной. Когда они
покупали дом, он уже был не новым.
- Ты действительно хорошо себя чувствуешь, дорогой? - спросила Симона у
Джонатана после того, как Фусадье
ушли.
- Лучше не бывает. Меня даже занесло в котельную. Ну и копоти там. -
Джонатан улыбнулся.
- Ты с ума сошел. Но сегодня ты хотя бы можешь прилично поужинать. Мама
уговорила меня взять с собой три
paupiettes"Кусок фаршированного рулета (фр.).", которые остались от обеда -
такие вкусные!
Ближе к одиннадцати, когда они уже собирались отправиться спать, Джонатан
вдруг ощутил упадок сил, будто его
ноги, а потом и все тело погрузились во что-то вязкое и он побрел по пояс в
грязи. Может, он просто устал? Но усталость,
казалось, была больше умственная, чем физическая. Джонатан обрадовался, когда
погас свет, когда можно было
расслабиться, и он расслабился и обнял Симону, а она его - они всегда так
засыпали. Он думал о Стивене Уистере (или как
там его звать на самом деле?). Наверное, сейчас он летит на восток, вытянувшись
на сиденье длинным телом. Джонатан
представил себе лицо Уистера с розоватым шрамом. Лицо озадаченное, напряженное,
но о Джонатане Треванни Уистер
больше не думает. Он размышляет о ком-то другом. Джонатан решил, что у него,
наверное, есть еще две-три кандидатуры.
Утро выдалось холодным и туманным. В девятом часу Симона отправилась с
Джорджем в ecole matemelle.
Джонатан стоял на кухне и держал в руках, согревая их, вторую чашку cafe аи
lait"Кофе с молоком (фр.).". Дом
отапливался плоховато. Зимой им было довольно неуютно, и даже теперь, весной, по
утрам холодновато. Когда они купили
дом, котел в нем уже стоял; его хватало на пять радиаторов внизу, но не на пять
наверху, которые они установили,
рассчитывая, что так будет теплее. Джонатан вспомнил, что их предупреждали на
этот счет, но новый котел обошелся бы в
три тысячи новых франков, а денег у них не было.
В щель для писем в двери проскользнули три конверта. В одном оказался
счет за электричество. На обратной
стороне квадратного белого конверта Джонатан увидел пометку: "Гостиница "Черный
орел"". Он вскрыл его. Из конверта
выпала визитная карточка. Джонатан поднял ее с пола и прочитал: "Для Стивена
Уистера". Это было написано над
следующим адресом:
"Ривз Мино
159 Агнесштрассе
Винтерхуде (Альстер)
Гамбург 56
629-6757".
В конверте оказалось также письмо.
"1 апреля 19..
Дорогой м-р Треванни!
Жаль, что Вы не объявились ни сегодня утром, ни хотя бы днем. Но если Вы
все-таки передумаете, прилагаю
карточку с моим гамбургским адресом. Если что-то придет Вам в голову по поводу
моего предложения, пожалуйста,
позвоните мне за мой счет в любое время. Или приезжайте в Гамбург, и мы
поговорим. Ваши расходы на дорогу туда и
обратно будут оплачены по телеграфу, как только Вы со мной свяжетесь.
Да, и неплохо бы вам проконсультироваться с каким-нибудь гамбургским
специалистом по поводу вашей болезни
и узнать еще одно мнение, как вы думаете? Возможно, от этого Вам станет легче.
Я возвращаюсь в Гамбург в воскресенье вечером.
Искренне Ваш, Стивен Уистер".
Джонатан был удивлен, доволен и раздосадован одновременно. "Легче". Это
просто смешно, ведь Уистер уверен,
что он скоро умрет. Если гамбургский специалист скажет: "Ach, ja"Здесь: Ну
разумеется (нем.).", вам осталось месяца дватри",
- станет ему от этого легче? Джонатан засунул конверт вместе с карточкой в
задний карман брюк. Бесплатный билет до
Гамбурга и обратно. Уистер все обдумал, лишь бы его соблазнить. Интересно,
письмо было отправлено в воскресенье днем,
чтобы он получил его рано утром в понедельник, хотя Джонатан мог позвонить ему в
воскресенье в любое время. Но по
воскресеньям почту из ящиков не вынимали.
На часах было 8.52. Джонатан задумался, что ему необходимо сделать. В
Мелене надо бы купить паспарту в одной
фирме. Как минимум двум покупателям нужно написать открытки, их картины готовы
уже больше недели. По
понедельникам Джонатан обычно приводил в порядок дела в своем магазине, не
открывая его для покупателей, поскольку
по французским законам магазин может работать только пять дней в неделю.
Джонатан пришел в магазин в 9.15, завесил дверь зеленой портьерой и
заперся изнутри, вывесив табличку
"Ferme". Он продолжал думать о Гамбурге, делая вид, что работает. Мнение
гамбургского специалиста, пожалуй, не
помешает. Два года назад он консультировался со специалистом в Лондоне. Его
выводы были те же, что и у француза, и
Джонатан удовлетворился подтверждением диагноза. А что, если немец
добросовестнее, да еще и в курсе последних
достижений? Допустим, он примет предложение Уистера съездить туда и обратно.
(Джонатан переписал адрес на открытку.)
Но тогда он будет обязан Уистеру. Джонатан понимал, что втайне обдумывает, как
убьет кого-то ради Уистера, даже не ради
Уистера, а ради денег. Члена мафиозной группировки. Но ведь они и сами
преступники, разве не так? Разумеется. Если
взять деньги на дорогу, то Уистеру всегда можно будет вернуть долг, напомнил
себе Джонатан. Дело в том, что сейчас
Джонатан не мог взять деньги из банка, - там их недостаточно. Если действительно
хочешь узнать правду о состоянии
своего здоровья, то Германия (или, скажем, Швейцария) для этого вполне годится.
Там ведь по-прежнему лучшие врачи в
мире, не так ли? Джонатан положил визитную карточку представителя фирмы в Мелене
рядом с телефоном, чтобы не
забыть позвонить ему завтра, - сегодня эта фирма тоже не работала. И как знать,
может, предложение Стивена Уистера и
вправду осуществимо? Джонатан на мгновение представил себя под перекрестным
огнем немецких полицейских - они
накрыли его сразу после того, как он выстрелил в итальянца. Но, даже если ему
суждено умереть, Симона с Джорджем
получат сорок тысяч фунтов. Джонатан опустился на землю. Нет, никого убивать он
не намерен. Но Гамбург... поездка в
Гамбург - это интересно, в этом есть какое-то разнообразие, даже если новости,
которые он там узнает, будут ужасны. Но
это будут факты. А если Уистер заплатит сейчас, Джонатан сможет расплатиться с
ним в течение трех месяцев, надо лишь
поприжаться, не покупать никакой одежды, даже пива в кафе не пить. Джонатан,
правда, боялся рассказать об этом Симоне,
хотя, конечно же, она с ним согласится, поскольку речь идет о консультации еще с
одним врачом, а врач этот, скорее всего,
превосходный. Экономить Джонатан будет только на себе.
Около одиннадцати часов Джонатан заказал разговор с Уистером в Гамбурге
за свой счет. Спустя минуты тричетыре
его телефон зазвонил, и Джонатану показалось, что слышимость даже лучше,
чем обычно бывает с Парижем.
- ...да, это Уистер, - произнес Уистер присущим ему легким и уверенным
тоном.
- Я получил от вас письмо сегодня утром, - начал Джонатан. - Это насчет
того, чтобы съездить в Гамбург...
- Ну конечно, почему бы и нет? - равнодушно сказал Уистер.
- То есть мне хотелось бы встретиться со специалистом...
- Я сейчас же высылаю вам деньги телеграфом. Вы получите их на почте в
Фонтенбло. Деньги там будут через пару
часов.
- Это... это очень любезно с вашей стороны. Когда приеду, смогу...
- Вы можете приехать сегодня? Сегодня вечером? Здесь найдется для вас
комната.
- Сегодня? Не знаю. А почему бы и нет?
- Перезвоните мне, когда возьмете билет. Дайте знать, когда прилетаете. Я
целый день буду на месте.
Когда Джонатан повесил трубку, его сердце билось чуть чаще, чем обычно.
Дома, во время обеда, Джонатан поднялся наверх, чтобы посмотреть, где
чемодан. Он лежал на шкафу - там, куда
они его положили, когда последний раз, почти год назад, вернулись из отпуска,
проведенного в Арле.
- Дорогая, хочу сообщить тебе кое-что важное, - сказал он Симоне. - Я
решил съездить в Гамбург, чтобы
проконсультироваться со специалистом.
- Вот как? Это Перье предложил?
- Видишь ли... вообще-то, нет. Это моя идея. Я бы не прочь узнать мнение
немецкого врача. Знаю - это потребует
расходов.
- О каких расходах речь, Джон! Ты узнал что-то сегодня утром? Но ведь
лабораторные анализы будут известны
только завтра, не так ли?
- Да. Они всегда говорят одно и то же, дорогая. Мне нужно свежее мнение.
- Когда ты хочешь уехать?
- Скоро. На этой неделе.
Еще не было и пяти, когда Джонатан позвонил на почту в Фонтенбло. Ему
ответили, что деньги переведены.
Джонатан предъявил свое carte d'identite"Удостоверение личности (фр.)." и
получил шестьсот франков. Выйдя из
почтового отделения, он направился в туристическое агентство на площади
Франклина Рузвельта, что всего в двух
кварталах, и купил билет в Гамбург, туда и обратно. Самолет вылетал из аэропорта
Орли в 21.25 в этот же вечер. Он
понимал, что необходимо спешить, и ему это нравилось, потому что не давало
времени на размышления и колебания. Он
отправился в свой магазин и на этот раз позвонил в Гамбург за счет того, кому
звонил.
Трубку снова снял Уистер.
- Отлично! Хорошо, в одиннадцать пятьдесят пять. Садитесь в аэропорту в
автобус и езжайте до кольца. Я вас там
встречу.
После этого Джонатан позвонил покупателю, который должен был забрать у
него картину, и сказал, что магазин
будет закрыт во вторник и в среду "по семейным обстоятельствам", - он всегда
называл эту причину. На пару дней нужно
вывесить на дверях табличку с таким же текстом. Ничего особенного, подумал
Джонатан, хозяева частенько закрывали
магазины то по одной, то по другой причине. Джонатан даже видел однажды такую
вывеску: "Закрыто по причине
похмелья".
Джонатан запер магазин и пошел домой собирать вещи. Задержится он дня на
два, не больше, думал Джонатан,
если только в гамбургском госпитале, или где там он окажется, не настоят на
сдаче анализов, тогда придется остаться
подольше. Джонатан проверил расписание поездов до Парижа. Один из них,
отправляющийся около семи часов вечера, его
вполне устраивал. Ему нужно добраться до Парижа, потом на метро до станции "Дом
инвалидов""Дом инвалидов -
сооружен во второй половине XVII в. по указу Людовика XIV для госпитализации
ветеранов и инвалидов." а там пересесть на
автобус в Орли. Когда Симона с Джорджем вернулись домой, Джонатан стоял внизу с
чемоданом.
- Значит, сегодня? - спросила Симона.
- Чем скорее, тем лучше, дорогая. Что-то мне не терпится. Я вернусь в
среду, а может, даже завтра вечером.
- Но... где мне тебя найти? Ты заказал гостиницу?
- Нет, но я сообщу тебе телеграфом, дорогая. Не волнуйся.
- Ты обо всем договорился с врачом? Кто это?
- Пока не знаю. Я связывался только с больницей.
Джонатан выронил паспорт, пытаясь засунуть его во внутренний карман
пиджака.
- Я никогда не видела тебя в таком состоянии, - сказала Симона.
Джонатан улыбнулся.
- Во всяком случае, я не теряю сознание!
Симона хотела проводить его до станции Фонтенбло-Авон и вернуться назад
на автобусе, но Джонатан отговорил
ее.
- Я тотчас же дам тебе телеграмму, - пообещал он.
- А Гамбург - это где? - спросил Джордж уже во второй раз.
- Allemagne - Германия! - ответил Джонатан.
Джонатану повезло - такси он поймал на улице Франс. Когда он добрался до
станции Фонтенбло-Авон, поезд как
раз подходил, и Джонатан едва успел купить билет и вскочить в вагон. Потом он
взял такси от Лионского вокзала до
"Инвалидов". У Джонатана еще немного оставалось от шестисот франков. На какое-то
время о деньгах можно забыть.
В самолете он дремал, уронив журнал на колени. Джонатан воображал себя
другим человеком. Самолет уносил
этого нового человека от того, кто остался в темном сером доме на улице СенМерри.
Он представлял, что какой-то другой
Джонатан в эту самую минуту помогает Симоне мыть посуду и беседует с ней на
такие скучные темы, как цена линолеума
для кухни.
Самолет произвел посадку. Дул резкий ветер, и было гораздо холоднее, чем
в Париже. Длинная освещенная
автострада постепенно перешла в городские улицы, на фоне ночного неба выступали
неясные очертания массивных зданий.
Уличные фонари по форме отличались от французских, да и светили иначе.
А вот и Уистер. Улыбаясь, он шел навстречу Джонатану и протягивал руку.
- Добро пожаловать, мистер Треванни! Хорошо долетели?. Моя машина тут
рядом. Надеюсь, вы не против того, что
вам пришлось самому добираться до кольца? Мой водитель - вообще-то он не мой, я
лишь использую его от случая к
случаю, - освободился только несколько минут назад.
Они сошли с тротуара. Уистер продолжал что-то говорить со своим
американским акцентом. Если не считать
шрама, ничто не указывало на то, что Уистер предрасположен к агрессивности.
Джонатан подумал, что он даже чересчур
спокоен, а по мнению психиатров, это предвещает недоброе. А может, он просто
вынашивает зло? Уистер остановился возле
ухоженного черного "мерседеса-бенц". Человек постарше, с непокрытой головой,
взял у Джонатана его небольшой чемодан
и распахнул перед ним и Уистером дверцу машины.
- Это Карл, - сказал Уистер.
- Добрый вечер, - произнес Джонатан. Карл улыбнулся и пробормотал что-то
по-немецки.
Ехали они довольно долго. Уистер показал Джонатану Rathaus"Городская
ратуша (нем.)." - "самая старая в
Европе, к тому же бомбы в нее не попали" - и большую церковь или собор. Его
названия Джонатан не расслышал. Они с
Уистером сидели на заднем сиденье. Машина ехала по городскому району, более
похожему на сельскую местность, потом
пересекла очередной мост и двинулась по более темной автотрассе.
- Вот мы и приехали, - сказал Уистер. - Здесь я живу.
Машина свернула на уходящую вверх дорогу и остановилась перед большим
домом, в котором горело несколько
окон и освещался содержавшийся в образцовом порядке главный вход.
- Дом старый, в нем четыре квартиры, и одна из них - моя, - пояснил
Уистер. - В Гамбурге много таких домов. Они
все переделаны. Отсюда хороший вид на Альстер. На Aussen Alster"Внешний Альстер
(нем.)." - тот, что больше. Завтра
увидите.
Они поднялись наверх в современном лифте. Чемодан Джонатана нес Карл. Он
нажал на звонок, и дверь с улыбкой
открыла пожилая женщина в черном платье и белом фартуке.
- Это Габи, - сказал Уистер Джонатану. - Моя экономка. Она работает у
меня неполный рабочий день, а потом
трудится на другую семью в доме, где и ночует. Я сказал ей, что сегодня мы бы
хотели поужинать. Габи, это герр Треванни
aus Frankreich"Из Франции (нем.).".
Женщина любезно поздоровалась с Джонатаном и взяла у него пальто. У нее
было полное круглое лицо,
излучающее доброжелательность.
- Здесь можете вымыть руки, если хотите, - предложил Уистер, указывая в
сторону ванной, где уже был зажжен
свет. - Я налью вам виски. Вы, наверное, голодны?
Когда Джонатан вышел из ванны, в большой гостиной горели четыре лампы.
Уистер сидел на зеленом диване и
курил сигару. Перед ним, на кофейном столике, стояли два стакана с виски. Тотчас
же Габи внесла поднос с сандвичами и
бледно-желтым сыром.
- Спасибо, Габи, - поблагодарил Уистер и, обращаясь к Джонатану, добавил:
- Для Габи уже поздно, но когда я
сказал ей, что жду гостя, она настояла на том, что останется и приготовит
сандвичи.
Уистер по-прежнему не улыбался, хотя и произнес эти слова бодрым тоном.
Более того, наблюдая за тем, как Габи
расставляет тарелки, он сдвинул и без того прямые брови. Когда она вышла, он
спросил:
- Вы хорошо себя чувствуете? - И продолжил: - Давайте сразу перейдем к
главному - визиту к специалисту. У меня
на примете есть хороший человек - доктор Генрих Венцель, гематолог в Eppendorfer
Krankenhaus. Это здесь самая большая
больница. Знаменита на весь мир. Я записал вас на прием завтра в два, если вас
это устроит.
- Конечно. Благодарю вас, - сказал Джонатан.
- Таким образом, у вас есть возможность выспаться. Ваша жена, надеюсь, не
очень возражала против такого
стремительного отъезда?.. В конце концов, вовсе нелишне проконсультироваться с
несколькими врачами по поводу
серьезного заболевания...
Джонатан почти не слушал его. Он был как в тумане и как будто даже сбит с
толку окружавшей его обстановкой -
все вокруг немецкое, а в Германии он был первый раз. Гостиная обставлена
традиционной, скорее современной, нежели
антикварной мебелью, хотя у стены, напротив него, стоял красивый письменный стол
в стиле Бидермейер"Biedermeier
(нем.) - стилевое направление в немецком искусстве около 1815-1848 гг.". Вдоль
стен тянулись низкие книжные стеллажи,
на окнах висели длинные зеленые занавески, а лампы, стоявшие по углам,
отбрасывали мягкий свет. На стеклянном
кофейном столике лежала открытая деревянная коробка, наполненная самыми разными
сигарами и сигаретами. Белый
камин, отделанный бронзой, не горел. Над камином висела довольно интересная
картина, похоже, кисти Дерватта. А где
Ривз Мино? Уистер - это и есть Мино, подумал Джонатан. Уистер сам об этом скажет
или же дождется, когда Джонатан об
этом догадается? Джонатану пришло в голову, что им с Симоной надо бы оклеить
весь дом белыми обоями или покрасить
белой краской. Если они хотят, чтобы было больше света, то белый - это
логично...
- ...А вы не задумывались над вторым предложением? - тихо спросил Уистер.
- Тем самым, которое я сделал в
Фонтенбло?
- Боюсь, на этот счет я не переменил мнения, - ответил Джонатан. - А
значит... отсюда следует, что я должен вам
шестьсот франков.
Джонатан попытался улыбнуться. Виски подействовало на него, и поняв это,
он нервно отпил еще немного из
своего стакана.
- Я смогу расплатиться с вами в течение трех месяцев.
Проконсультироваться со специалистом сейчас - крайне
важно для меня. Это прежде всего.
- Разумеется, - согласился Уистер. - Но о том, чтобы возвращать деньги, и
думать забудьте. Глупости какие.
Джонатану не хотелось спорить, но ему стало немного не по себе. У него
было какое-то странное ощущение, будто
он унесся куда-то в своих мечтах или он - это не он. Ему все казалось чужим,
нереальным.
- Этот итальянец, которого мы хотели бы убрать, - заговорил Уистер,
сплетая пальцы рук за затылком и глядя в
потолок, - все время крутится в одних и тех же местах. Ха-ха! Смешно! Он лишь
делает вид, что работает "от" и "до". Его
можно встретить в клубах около Рипербана"Улица в Гамбурге, где расположены
злачные места.". Он делает вид, что любит
азартные игры, или притворяется, будто работает виноделом, но я уверен, что у
него есть приятель на... как там называется
здешний винный завод. Он каждый день ходит на винный завод, но вечера проводит в
одном из частных клубов, сидит за
столом, играя по маленькой, и высматривает, с кем бы пообщаться. По утрам он
спит, потому что бодрствует каждую ночь.
А теперь главное, - выпрямившись, продолжал Уистер, - он каждый день едет на убане
до дома, где снимает квартиру. У
него аренда на шесть месяцев, а чтобы все выглядело законно, и на винный завод
он устроился на шесть месяцев. Да
возьмите же сандвич!
Уистер протянул ему тарелку, словно только что вспомнил о еде.
Джонатан взял сандвич с языком. Другие были с салатом из шинкованной
капусты и с маринованными огурцами.
- Важно учесть, что из у-бана он выходит один на станции "Штайнштрассе"
каждый день около шести пятнадцати.
Он ничем не отличается от других деловых людей, возвращающихся из офисов. В это
время мы и хотели бы с ним
покончить. - Уистер положил свои костлявые ладони на колени. - Убийца стреляет
один раз, если удастся - в спину,
возможно, два раза - для надежности, бросает револьвер и - привет от дядюшки
Боба, так, кажется, говорят англичане?
Это выражение действительно было ему знакомо, он давным-давно его слышал.
- Если все так просто, зачем я вам нужен? - Джонатан изобразил на лице
вежливую улыбку. - Я, мягко говоря,
любитель и только все испорчу.
Уистер, казалось, не слышал его.
- В у-бане, возможно, соберется небольшая толпа. Сколько человек - кто
знает? Тридцать, может, сорок, если
полицейские появятся достаточно быстро. Станция огромная, отсюда поезда уходят
по главным направлениям. Вероятно,
кого-то станут обыскивать. Ну, а если обыщут вас? - Уистер пожал плечами. -
Револьвер уже выброшен. Вы обмотаете руку
тонким чулком, а спустя несколько секунд после выстрела выбросите и чулок. Ни
следов пороха на ваших руках, ни
отпечатков пальцев на револьвере. С убитым вас ничто не связывает. Да до всего
этого и дело не дойдет. Достаточно
взглянуть на ваше французское удостоверение личности, к тому же у вас назначена
встреча с доктором Венцелем. Вы вне
всяких подозрений. Моя идея, наша идея, заключается в том, что для этого дела
требуется человек, который никак не связан
ни с нами, ни с клубами...
Джонатан слушал молча. В день убийства, думал он, ему нужно быть в
гостинице. Если полицейский спросит, где
он остановился, не следует говорить, что он гостит у Уистера. А как же Карл и
экономка? Им что-нибудь об этом известно?
Можно ли им доверять? Чушь какая-то, сплошная чушь, думал Джонатан. Ему хотелось
улыбнуться, но улыбка не
получалась.
- Вы устали, - сказал ему Уистер. - Хотите взглянуть на свою комнату?
Габи уже отнесла туда ваш чемодан.
Спустя пятнадцать минут Джонатан принял горячий душ и надел пижаму. Окно
его комнаты выходило на улицу,
как и два окна гостиной. Джонатан видел поверхность воды и огни вдоль берега,
оказавшегося совсем близко, - то горели
красные и зеленые фонари на привязанных лодках. Было темно. Все это создавало
ощущение покоя и простора. По небу
рыскал луч прожектора. Кровать, на которой ему предстояло спать, была
полуторная, одеяло аккуратно откинуто. На столике
возле кровати стоял стакан - похоже, с водой, и лежала пачка "Житан" из маисовой
бумаги - его любимые сигареты, а также
пепельница и спички. Джонатан отхлебнул немного из стакана и убедился, что это и
в самом деле вода.
Джонатан сидел на краю кровати и маленькими глотками пил кофе, который
только что принесла Габи. Именно
такой кофе он любил - крепкий, с добавлением жирных сливок. Джонатан проснулся в
семь утра, потом опять уснул, пока в
10.30 Уистер не постучал в дверь.
- Не извиняйтесь, я рад, что вы выспались, - сказал Уистер. - Габи готова
принести вам кофе. Или вы
предпочитаете чай?
Уистер прибавил, что заказал Джонатану номер в гостинице, - по-английски
ее название звучит как "Виктория".
Они сходят туда до обеда. Джонатан поблагодарил его. О гостинице больше
разговоров не было. Но это только начало,
решил Джонатан, - так он думал и накануне. Если ему суждено осуществить план
Уистера, он не должен быть гостем в этом
доме. Джонатан, однако, был рад тому, что через пару часов его не будет под
крышей дома Уистера.
В полдень явился то ли приятель, то ли знакомый Уистера по имени Рудольф.
Фамилию его Джонатан не разобрал.
Это был молодой, стройный человек с прямыми черными волосами, нервный и учтивый.
Уистер сказал, что он студентмедик.
По-английски он, очевидно, не говорил. Глядя на него, Джонатан вспомнил
фотографии Франца Кафки. Они все
вместе сели в машину, за рулем которой сидел Карл, и отправились в гостиницу. На
взгляд Джонатана, по сравнению с
Францией все вокруг казалось таким новым. Он вспомнил, что Гамбург был разрушен
во время войны. Машина
остановилась на оживленной торговой улице возле гостиницы "Виктория".
- Там все говорят по-английски, - сказал Уистер. - Мы вас подождем.
Джонатан вошел в гостиницу. Коридорный у дверей взял у него чемодан. Он
зарегистрировался, проследив, чтобы
номер его английского паспорта записали правильно. Потом попросил отнести
чемодан в номер, как велел ему Уистер. Судя
по всему, гостиница была среднего класса.
Затем они поехали обедать в ресторан. Карл остался в машине. Прежде чем
принесли горячее, они выпили бутылку
вина, стоявшую на столе, и Рудольф очень развеселился. Он говорил по-немецки, и
Уистер перевел несколько его шуток.
Джонатан думал о том, что в два часа ему нужно быть в больнице.
- Ривз... - обратился Рудольф к Уистеру.
Джонатану показалось, что Рудольф однажды уже произнес это имя, но на
этот раз ошибки не было. Уистер - Ривз
Мино - отнесся к случившемуся спокойно. Как и Джонатан.
- Малокровие? - спросил Рудольф у Джонатана.
- Хуже, - улыбнулся Джонатан.
- Schlimmer"Хуже (нем.).", - перевел Ривз Мино и дальше заговорил с
Рудольфом по-немецки. Джонатану
казалось, что немецкий Ривза не лучше его французского, но объясняться он может
на обоих языках.
Еда оказалась превосходной, порции огромные. Ривз захватил с собой
сигары. Но не успели они их докурить, как
настало время ехать в больницу.
Больница располагалась в нескольких зданиях, стоявших среди деревьев на
обширной территории. Вдоль дорожек
росли цветы. Отвез их туда опять же Карл. Больничный флигель, куда вошел
Джонатан, напоминал лабораторию будущего
- комнаты по обеим сторонам коридора, как в гостинице, с той разницей, что в них
стояли хромированные стулья и кровати,
и освещены они были лампами дневного света или разноцветными светильниками.
Пахло не дезинфицирующим
средством, а каким-то таинственным газом, напоминавшим Джонатану тот, запах
которого он чувствовал пять лет назад
под рентгеновским аппаратом, который так и не помог ему справиться с болезнью. В
таких местах простые смертные
полностью отдают себя во власть всеведущих специалистов, подумал Джонатан и
тотчас едва не потерял сознание от
охватившей его слабости. Джонатан шел по, казалось, бесконечному коридору со
звуконепроницаемым полом в
сопровождении Рудольфа, который, если понадобится, мог бы выступить в роли
переводчика. Ривз остался в машине с
Карлом, но Джонатан не знал, станут ли они дожидаться, как и не знал, сколько
продлится осмотр.
Доктор Венцель, крупный мужчина с седыми волосами и усами, как у моржа,
говорил немного по-английски, но
длинные предложения составлять и не пытался. "Давно?" Шесть лет. Джонатана
взвесили, спросили, не потерял ли он
сколько-нибудь в весе за последнее время, раздели до пояса, пропальпировали
селезенку. Врач все это время бормотал чтото
по-немецки сестре, а та делала записи. Ему измерили кровяное давление,
осмотрели веки, взяли анализы мочи и крови и,
наконец, образец костного мозга с помощью инструмента, похожего на компостер,
который работал быстрее и доставлял
меньше дискомфорта, чем тот, которым пользовался доктор Перье. Осмотр занял
минут сорок пять - не больше.
Джонатан и Рудольф вышли из больницы. Машина стояла в нескольких ярдах
среди других припаркованных
машин.
- Ну как?.. Когда будет ответ? - спросил Ривз. - Вернемся ко мне или
поедете в гостиницу?
- Благодарю вас, думаю, мне лучше в гостиницу, - Джонатан с облегчением
опустился на заднее сиденье.
Рудольф, похоже, вовсю расхваливал Венце-ля. Они подъехали к гостинице.
- Мы заедем за вами перед ужином, - бодрым голосом произнес Ривз. - В
семь.
Джонатан взял ключ и поднялся в свой номер. Сняв пиджак, он повалился на
кровать лицом вниз. Пролежав так
минуты две-три, он резко поднялся и подошел к письменному столу. В ящике лежала
писчая бумага. Он сел за стол и
принялся писать:
"4 апреля 19..
Дорогая Симона!
Меня только что осмотрели, результаты узнаю завтра утром. Очень хорошая
больница, врач похож на самого
императора Франца Иосифа, говорят, это лучший гематолог в мире! Каким бы ни был
результат, мне будет гораздо легче,
если я узнаю правду. Может, я вернусь домой еще до того, как ты получишь это
письмо, если только доктор Венцель не
захочет взять еще какие-нибудь анализы.
Телеграфирую сейчас же, чтобы сообщить, что со мной все в порядке. Скучаю
по тебе, думаю о тебе и
Caillou"Камешек (фр.) - прозвище Джорджа.".
A bientot, с любовью, Джон".
Джонатан достал из чемодана свой лучший темно-синий костюм и повесил его
в шкаф, затем спустился вниз,
чтобы отправить письмо. Минувшим вечером в аэропорту он разменял десятифунтовый
чек из старой книжки, в которой
оставалось чека три или четыре. Симоне он отослал короткую телеграмму, сообщив,
что с ним все в порядке, а подробности
в письме. Потом вышел из гостиницы, отметил для себя название улицы и осмотрелся
в поисках чего-нибудь
запоминающегося. В глаза бросился огромный щит с рекламой пива. Теперь можно и
прогуляться.
На улице толпились прохожие, разносчики фруктов, попадались таксы на
поводках, на каждом углу продавали
газеты. Джонатан засмотрелся на красивые свитеры в одной из витрин. Его внимание
привлек также голубой шелковый
халат, висевший на фоне мягких белых овечьих кож. Он попытался было перевести
цену на франки, но бросил, поскольку
вовсе не собирался его покупать. Перейдя через оживленный проспект, по которому
шли трамваи и автобусы, он оказался
перед каналом с пешеходным мостом. Переходить на другую сторону он не стал.
Пожалуй, можно выпить кофе. Джонатан
приблизился к приятному на вид кафе с пирожными в витрине, со стойкой и
маленькими столиками внутри, но заставить
себя зайти не смог. Он понял, что боится результатов анализов, которые станут
известны завтра. Его вдруг охватило
знакомое ему чувство опустошенности, появилось ощущение, будто он выжат как
лимон, а на лбу появилась испарина,
словно сама жизнь покидала его вместе с потом.
Еще Джонатан знал или, по крайней мере, подозревал, что завтра он получит
липовые результаты. Джонатан не
доверял Рудольфу. Студент-медик. Рудольф ничем не помог, да в его помощи и не
было нужды. Сестра говорила поанглийски.
Возможно, Рудольф сам и напишет сегодня вечером липовый отчет. Или
каким-то образом его подменит.
Джонатан даже представил себе Рудольфа, который пробирается днем в больницу и
крадет там больничные бланки. Только
не сходи с ума, сказал себе Джонатан.
Он повернул обратно к гостинице, стараясь выбрать путь покороче.
Добравшись до "Виктории", он взял ключ и
поднялся в номер. Снял башмаки, зашел в ванную, смочил полотенце и лег на
кровать, накрыв полотенцем лоб и глаза.
Спать ему не хотелось, но состояние было какое-то странное. Чудной этот Ривз
Мино. Дать взаймы шестьсот франков
совершенно незнакомому человеку, сделать это безумное предложение и пообещать
больше сорока тысяч фунтов... Тут чтото
не так. Ривз Мино никогда не добьется ничего путного. Ривз Мино живет в мире
фантазий. Может, он и не мошенник,
просто немного не в своем уме, из тех, кто воображает, будто обладает влиянием и
властью.
Джонатана разбудил телефонный звонок. Мужской голос произнес поанглийски:
- К вам джентльмен, сэр. Он здесь, внизу. Джонатан взглянул на часы - шел
восьмой час.
- Скажите ему, что я спущусь через пару минут.
Джонатан вымыл лицо, надел свитер с высоким воротником, пиджак и взял
пальто. В машине сидел один Карл.
- Хорошо провели день, сэр? - спросил он по-английски.
Они поболтали о том о сем, и Джонатан убедился, что у Карла неплохой
запас английских слов. Интересно,
подумал Джонатан, сколько иностранцев обхаживал Карл таким образом для Ривза
Мино? И чем, по мнению Карла, Ривз
занимается? А может, это ему и не нужно знать? И все-таки - чем же занимается
Ривз?
Карл остановил машину на том же наклонном подъезде к дому. На этот раз
Джонатан один поднялся на третий
этаж.
Ривз Мино приветствовал Джонатана у дверей. Он был в серых фланелевых
брюках и в свитере.
- Заходите! Надеюсь, сегодня вы не волнуетесь?
Они выпили виски. Стол был накрыт на двоих, из чего Джонатан заключил,
что вечер они проведут вдвоем.
- Мне бы хотелось, чтобы вы посмотрели на того человека, о котором я
говорил, - сказал Ривз.
Поднявшись с дивана, он подошел к своему бидермейерскому письменному
столу и достал из ящика две
фотографии. На одной из них был запечатлен в фас, а на другой - в профиль
мужчина в группе из нескольких человек,
склонившихся над столом.
За таким столом играют в рулетку. Джонатан стал рассматривать фотографию,
сделанную в фас, - снимок четкий,
как фото на паспорт. Мужчине лет сорок, у него квадратное, мясистое лицо, какое
бывает у многих итальянцев, от носа к
уголкам толстых губ уже протянулись морщины. В темных глазах угадывалась
усталость, почти испуг, и вместе с тем в
слабой улыбке можно было прочитать: "И что я такого сделал, а?" Ривз заметил,
что его зовут Сальваторе Бьянка.
- Этот снимок, - Ривз указал на групповое фото, - был сделан в Гамбурге
примерно неделю назад. Сам он никогда
не играет, лишь наблюдает со стороны. Это тот редкий случай, когда он смотрит на
колесо... Бьянка лично убил, наверное,
дюжину человек, иначе он не был бы членом мафии, но как мафиозо он ничего собой
не представляет. Ему всегда найдется
замена. Его уберешь - найдутся другие...
Ривз продолжал говорить, а Джонатан тем временем допил свое виски. Ривз
налил ему еще.
- Бьянка все время в шляпе - то есть, когда на улице. Фетровая шляпа,
обычное твидовое пальто...
У Ривза был проигрыватель, и Джонатан с удовольствием послушал бы какуюнибудь
музыку, но ему казалось, что
с его стороны будет неловко, если он об этом скажет, хотя ему нетрудно было
вообразить, как Ривз бросится к
проигрывателю и поставит то, что Джонатан пожелает.
Наконец он перебил его:
- Самый обыкновенный человек - шляпа надвинута на глаза, воротник пальто
поднят, и вы хотите, чтобы его
опознали в толпе лишь по этим двум фотографиям?
- Один мой приятель поедет тем же маршрутом от станции "Ратхаус", где
садится Бьянка, до станции "Мессберг" -
это следующая и единственная остановка перед "Штайнштрассе". Смотрите!
Ривз снова пустился в объяснения. Он показал Джонатану карту Гамбурга,
которая складывалась гармошкой.
Линии у-бана были изображены на ней голубыми точками.
- Вы садитесь с Фрицем в у-бан на станции "Ратхаус". Фриц зайдет после
обеда.
"Мне жаль разочаровывать вас", - хотелось сказать Джонатану. Ему было
немного неловко оттого, что он позволил
Ривзу зайти в своих объяснениях так далеко. Или же он невольно подстрекал его к
этому? Ну уж нет. Ривз затеял безумную
игру. Он, вероятно, привык к таким вещам, и Джонатан, быть может, не первый,
кому Ривз делает подобное предложение.
Джонатан хотел спросить, первый он или нет, но Ривз продолжал долдонить.
- Вполне может случиться так, что выстрелить придется еще раз. Мне бы не
хотелось вводить вас в заблуждение...
Джонатана порадовало, что в этом деле есть и плохая сторона. До сих пор
Ривз представлял все в розовом свете -
выстрелил, и привет от дядюшки Боба, потом карманы, полные денег и распрекрасная
жизнь во Франции или еще гденибудь,
круиз вокруг света, все самое лучшее для Джорджа (Ривз спрашивал, как
зовут его сына), обеспеченная жизнь для
Симоны. "Как же я объясню ей, откуда все эти деньги?" - подумал Джонатан.
- Это Aalsuppe"Уха с угрем (нем.).", - сказал Ривз, беря в руку ложку. -
Гамбург славится этим блюдом, а Габи
любит его готовить.
Уха с угрем оказалась замечательной. К ней было подано превосходное
охлажденное мозельское вино.
- В Гамбурге есть знаменитый зоопарк - Tierpark Гагенбека"Карл Гагенбек
(1844-1913) - основатель крупнейшей в
мире немецкой фирмы по торговле дикими животными." в районе Зеттлинген. Совсем
недалеко отсюда. Можем съездить
туда завтра утром. Если только, - на лице Ривза вдруг появилось беспокойство, -
не случится ничего непредвиденного. Я
жду, чем разрешится одно дело. Сегодня или завтра утром станет ясно.
Можно подумать, что зоопарк важнее всего.
- Завтра утром мне нужно узнать в больнице результаты анализов. Я должен
там быть в одиннадцать утра, -
заметил Джонатан.
Джонатан уже был в отчаянии, будто в одиннадцать утра он должен умереть.
- Ну да, конечно. Что ж, в зоопарк можно сходить и днем. Звери находятся
в естественной... естественной среде...
Sauerbraten"Жаркое (нем.).". И красная капуста.
В дверь позвонили. Ривз не двинулся с места. Спустя минуту вошла Габи и
объявила, что пришел герр Фриц.
Фриц, одетый в довольно поношенное пальто, держал в руках кепку. Лет ему
было около пятидесяти.
- Это Пол, - сказал Ривз Фрицу, указывая на Джонатана. - Англичанин. А
это Фриц.
- Добрый вечер, - произнес Джонатан.
Фриц дружелюбно махнул рукой Джонатану. Суровый мужчина, подумал
Джонатан, но улыбка у него приятная.
- Присаживайся, Фриц, - предложил Ривз. - Стаканчик вина? Виски? - Ривз
говорил по-немецки. - Пол - наш
человек, - прибавил он по-английски, обращаясь к Фрицу.
Он протянул Фрицу бокал с белым вином.
Фриц кивнул.
Джонатан улыбнулся про себя. Непомерно большие бокалы для вина казались
ему реквизитом из опер Вагнера.
Ривз между тем откинулся на спинку стула.
- Фриц работает водителем такси, - пояснил он. - Не раз отвозил домой
герра Бьянку, а, Фриц?
Улыбнувшись, Фриц что-то пробормотал.
- Вообще-то делал он это не часто, а лишь дважды, - продолжал Ривз. - Мы,
конечно... - Он умолк, как бы
раздумывая, на каком языке ему говорить дальше, и продолжил, обращаясь к
Джонатану:
- Бьянка, вероятно, не знает Фрица в лицо. Но если и знает, это не имеет
большого значения, потому что Фриц
выходит на станции "Мессберг". Все дело в том, что завтра вы встретитесь с
Фрицем возле станции "Ратхаус", и тогда-то
Фриц и покажет нашего... нашего Бьянку.
Фриц кивнул, очевидно, все понимая. Значит, завтра. Джонатан молча
слушал.
- Итак, вы оба садитесь на станции "Ратхаус", это будет около шести
пятнадцати. Лучше быть там незадолго до
шести, потому что Бьянка по какой-нибудь причине может прийти и раньше, хотя,
как правило, он появляется в шесть
пятнадцать. Карл отвезет вас, Пол, так что вам не о чем беспокоиться. Близко
друг к другу не подходите, но, возможно,
Фрицу придется сесть в тот же вагон, в котором едете вы с Бьянкой, так ему будет
легче на него указать. В любом случае
Фриц выходит на станции "Мессберг", это следующая остановка.
После этого Ривз сказал что-то по-немецки Фрицу и протянул руку.
Фриц достал из внутреннего кармана небольшой черный револьвер и передал
Ривзу. Ривз посмотрел на дверь,
словно опасаясь, как бы в комнату не вошла Габи, но особой обеспокоенности при
этом не выказал. Револьвер был чуть
больше его ладони. Повертев его в руках, Ривз щелкнул затвором и заглянул в
барабан.
- Заряжен. Есть предохранитель. Вот. Вы ведь немного разбираетесь в
револьверах, Пол?
Кое-какое представление о них Джонатан имел. Ривз с помощью Фрица показал
ему, как обращаться с
револьвером. Предохранитель, вот что важно. Надо знать, как снимать с
предохранителя. Револьвер был итальянского
производства.
Фриц собрался уходить. Он кивнул Джонатану, прощаясь.
- Bis morgen! Um sechs!"До завтра! В шесть! (нем.)"
Ривз проводил его до двери и вернулся из холла с коричневато-красным
немного поношенным твидовым пальто.
- Довольно просторное, - сказал он. - Примерьте.
Джонатану не хотелось примерять его, но он поднялся и надел пальто.
Рукава оказались длинноваты. Джонатан
сунул руки в карманы и обнаружил то, о чем ему в эту минуту говорил Ривз, -
правый карман был вырезан. Револьвер у
него будет в кармане пиджака. Джонатан должен достать его через карман пальто,
выстрелить, желательно один раз, и
выбросить оружие.
- Толпа будет, - пояснял Ривз, - человек двести. Сами увидите. Отойдите
вместе с ними, как будто опасаетесь новых
выстрелов.
Ривз показал, как сделать несколько шагов назад, отклонившись всем телом.
С кофе они пили штайнхагер"Немецкий джин.". Ривз расспрашивал его о
семейной жизни, о Симоне, Джордже.
Говорит ли Джордж по-английски или только по-французски?
- Он изучает английский, - ответил Джонатан. - От меня толку мало, я ведь
провожу с ним не очень много
времени.
На следующее утро Ривз позвонил Джонатану в гостиницу вскоре после
девяти. Карл заедет за ним в 10.40 и
отвезет в больницу. Рудольф тоже поедет. В этом Джонатан не сомневался.
- Удачи, - сказал Ривз. - Увидимся позже.
Джонатан сидел внизу в холле и читал лондонскую "Тайме", когда на
несколько минут раньше, чем полагалось,
вошел Рудольф.
- Доброе утро, герр Треванни! - произнес он. Рудольф и Джонатан сели на
заднее сиденье большой машины.
- Надеюсь, у вас будут хорошие результаты анализов! - любезно сказал
Рудольф.
- Я и с врачом намерен поговорить, - не менее любезно отозвался Джонатан.
Он был уверен, что Рудольф его понял, но тот выглядел несколько
озадаченным.
- Wir werden versuchen"Посмотрим... (нем.)"... - пробормотал он. Джонатан
вошел в больницу вместе с ним, хотя
Рудольф до этого говорил, что один сходит за результатами, а заодно узнает,
свободен ли доктор. Карл пришел на помощь в
качестве переводчика, так что Джонатан все прекрасно понял. В общем, Карл, как
казалось Джонатану, держался
нейтрально, и наверное, так оно и было. Однако, по мнению Джонатана, выглядело
все очень странно, будто каждый играет
какую-то роль, притом плохо, да и сам он тоже играл. В вестибюле Рудольф подошел
к столу, за которым сидела сестра, и
спросил у нее результаты анализов господина Треванни.
Сестра тотчас стала перебирать запечатанные конверты различных размеров,
сложенные в коробку, и извлекла
оттуда конверт размером с деловое письмо с фамилией Джонатана.
- А нельзя ли мне повидать доктора Венце-ля? - спросил Джонатан у сестры.
- Доктора Венцеля?
Она заглянула в толстый алфавитный справочник, нажала на кнопку и сняла
телефонную трубку. Поговорив с
минуту по-немецки, она положила трубку и уже по-английски сказала Джонатану:
- Доктор Венцель сегодня весь день занят, как сказала его сестра. Хотите
записаться к нему на прием завтра в
десять тридцать утра?
- Да, хочу, - ответил Джонатан.
- Очень хорошо, я вас запишу. Но его сестра говорит, что в конверте
информации более чем достаточно.
Джонатан и Рудольф направились к машине. Рудольф выглядит разочарованным,
подумал Джонатан, или это ему
кажется? Как бы там ни было, толстый конверт у него в руках, а в нем -
заключение.
Сев в машину, Джонатан извинился перед Рудольфом и вскрыл конверт. В нем
оказалось несколько страниц с
отпечатанным на машинке текстом, и Джонатан тотчас обратил внимание на то, что
многие слова схожи с французскими и
английскими терминами, которые он знал. На последней странице, однако, два
абзаца были на немецком. Там же он увидел
длинное слово, обозначающее наличие желтых компонентов. У Джонатана екнуло
сердце, когда он прочитал "210 000
лейкоцитов", а это было больше, чем в последнем французском отчете, и больше,
чем когда-либо прежде. Джонатан даже не
пытался разобрать, что написано на последней странице, и сложил листки. Рудольф
что-то произнес вежливым тоном,
протянул руку, и Джонатан отдал заключение, возненавидев документ, - а что еще
ему оставалось делать, да и вообще, какое
это теперь имело значение?
Рудольф велел Карлу трогаться.
Джонатан смотрел в окно. Он не требовал у Рудольфа объяснений. Лучше уж
самому поработать со словарем или
Ривза попросить. В ушах у Джонатана зазвенело, он откинулся на спинку сиденья и
попытался глубоко дышать. Рудольф
взглянул на него и тотчас опустил стекло.
Карл сказал, обращаясь к ним через плечо:
- Господа, герр Мино ждет вас обоих к обеду. Потом, возможно, поедем в
зоопарк.
Рудольф хохотнул и ответил что-то по-немецки.
Джонатан хотел было попросить, чтобы его отвезли в гостиницу. Но что он
там будет делать? Корпеть над
заключением, ничего в нем не смысля? Рудольф пожелал, чтобы его где-нибудь
высадили. Карл оставил его возле канала.
Рудольф протянул Джонатану руку и обменялся с ним крепким рукопожатием. После
этого Карл направился к дому Ривза
Мино. Солнечные лучи скользили по водам Альстера. Маленькие лодочки весело
покачивались на якорях, а две-три
плавали по озеру, простенькие и чистые, как новые игрушки.
Дверь Джонатану открыла Габи. Ривз разговаривал по телефону, но скоро
закончил.
- Привет, Джонатан! Какие новости?
- Не очень хорошие, - прищурившись, ответил Джонатан. Солнечные лучи,
проникавшие в комнату, слепили глаза.
- А как заключение? Можно его посмотреть? Вы там все поняли?
- Нет, не все.
Джонатан протянул конверт Ривзу.
- С врачом тоже встречались?
- Он был занят.
- Садитесь, Джонатан. Выпьете что-нибудь? Ривз подошел к одной из книжных
полок, на которой стояли бутылки.
Джонатан сел на диван и откинул голову. Он чувствовал себя опустошенным,
обескураженным, но слабости, по
крайней мере, не испытывал.
- Это заключение хуже, чем французское? Ривз подсел к нему с виски и
водой.
- Примерно такое же, - ответил Джонатан. Ривз взглянул на последнюю
страницу, содержащую рекомендации.
- Вы должны остерегаться даже незначительных ранок. Интересно.
И ничего нового, подумал Джонатан. У него даже пустяковая царапина
подолгу кровоточит. Джонатан ждал не
столько комментария Ривза, сколько перевода.
- Рудольф перевел вам это?
- Нет. Но я и не просил.
- "...не могу утверждать, что состояние ухудшилось, не видя предыдущего
диагноза... достаточно опасное ввиду
продолжительности... и так далее". Хотите, переведу слово в слово? - спросил
Ривз. - Есть пара трудных терминов, и мне
понадобится словарь, но в основном все ясно.
- Расскажите самое главное.
- Должен заметить, что они могли бы написать вам это и по-английски, -
сказал Ривз и снова пробежал глазами
страницу. - "...значительная грануляция клеток и... лейкоцитов. Поскольку
лечение рентгеновскими лучами вы уже
проходили, то в настоящий момент повторное лечение не рекомендуется, поскольку
лейкозные клетки сделались
невосприимчивы к..."
Ривз продолжал читать еще несколько минут. Джонатан обратил внимание, что
нигде не говорилось, сколько ему
осталось, ни намека на роковую черту.
- Раз уж вы сегодня не смогли увидеться с Венцелем, может, я попытаюсь
записать вас на прием завтра, хотите?
Казалось, Ривз был искренне озабочен.
- Спасибо, но я записался на прием на завтра, на десять тридцать утра.
- Хорошо. И вы сказали, что кабинетная сестра говорит по-английски,
значит, Рудольф вам не понадобится. Почему
бы вам не прилечь на несколько минут?
Ривз положил подушку на край дивана.
Джонатан лег. Одна его нога осталась на полу, а другую он свесил с
дивана. Его одолевали слабость и сонливость,
ему казалось, что он сможет проспать несколько часов. Ривз подошел к окну, в
которое светило солнце, и стал рассказывать
о зоопарке. Он говорил о каком-то редком животном - его название выскочило из
головы Джонатана сразу же после того,
как он его услышал. Недавно зверька прислали из Южной Америки, да не одного, а
пару. Ривз сказал, что они должны
посмотреть на этих животных. Джонатан думал о Джордже, как он тащит тачку с
камешками. Камешек-Джонатан знал, что
не доживет до того времени, когда Джордж повзрослеет, ни при каких
обстоятельствах не увидит, как он вытянется, не
услышит, как будет ломаться его голос. Джонатан резко поднялся, сжал зубы и
попытался взять себя в руки.
Вошла Габи с большим подносом.
- Я попросил Габи приготовить что-нибудь холодное, так что мы можем
приступить, когда вам захочется, - сказал
Ривз.
Они начали с холодного лосося под майонезом. Много Джонатан есть не мог,
но черный хлеб с маслом и вино
пришлись кстати.
Ривз говорил о Сальваторе Бьянке, о связи мафии с проституцией, об их
обычае использовать проституток в
игорных заведениях, после чего они забирали девяносто процентов того, что
женщины зарабатывали.
- Вымогательство, - говорил Ривз. - Их цель - деньги, террор - их метод.
Как в Лас-Вегасе! Но, допустим,
гамбургским ребятам проститутки не нужны, - убежденно продолжал он. - Девочки
есть, их немного, они помогают
бармену, например. Может, они и доступны, но не в заведении, нет, только не там.
Джонатан почти не слушал и уж наверняка не думал о том, что говорил Ривз.
Он лениво жевал, чувствуя, как кровь
приливает к лицу, и спокойно размышлял про себя. Он попробует выстрелить. И не
потому, что знает, что умрет через
несколько дней или недель, а просто потому, что нужны деньги, потому, что он
хочет отдать их Симоне и Джорджу. Сорок
тысяч фунтов, или девяносто шесть тысяч долларов, или - прикинул Джонатан -
только половина этой суммы, если
выстрелить больше не удастся или если его схватят после первых выстрелов.
- Думаю, вы все-таки это сделаете, а? - спросил Ривз, вытирая губы свежей
белой салфеткой. Он имел в виду то, что
вечером нужно будет стрелять из револьвера.
- Если со мной что-то случится, - сказал Джонатан, - вы позаботитесь о
том, чтобы моя жена получила деньги?
- Но... - Ривз улыбнулся, при этом шрам на его лице дернулся. - Что может
случиться? Да, я позабочусь о том,
чтобы ваша жена получила деньги.
- Но если что-то все-таки случится... если я смогу убить только одного...
Ривз поджал губы, давая понять, что отвечать ему не хочется.
- Тогда только половину денег... Но, если по-честному, должно быть два.
Вся сумма ваша после второго убийства.
Но это же замечательно! - Он улыбнулся, и Джонатан впервые увидел настоящую
улыбку на его лице. - Сегодня вечером вы
убедитесь, как это легко. А потом мы это отметим - если будете в настроении.
Он хлопнул в ладоши над головой. Джонатан решил, что таким образом
выражается восторг, но то был сигнал
Габи.
Вошла Габи и собрала тарелки.
Двадцать тысяч фунтов, думал Джонатан. Не столь впечатляющая сумма, но
все же лучше, чем покойник плюс
расходы на похороны.
Кофе. Потом зоопарк. Зверьки, которых Ривз хотел ему показать, оказались
похожими на медведей, только
песочного цвета. Перед ними собралась небольшая толпа, и Джонатану так и не
удалось разглядеть их толком. Да он и не
стремился. Зато хорошенько рассмотрел львов, чувствовавших себя явно привольно.
Ривза удивляло, что Джонатан не
чувствует усталости. Нз зоопарка они вышли около четырех.
Когда они возвратились домой, Ривз настоял на том, чтобы Джонатан принял
крошечную белую таблетку, которую
Ривз назвал "легким успокаивающим средством".
- Но мне не нужно успокоительное, - возразил Джонатан.
Он не волновался и чувствовал себя даже, в общем, неплохо.
- Это лучшее, что есть. Поверьте мне. Джонатан проглотил таблетку. Ривз
велел ему полежать несколько минут в
гостиной. Джонатан так и не уснул. Ривз вошел к нему в пять часов и объявил, что
скоро приедет Карл, чтобы отвезти его в
гостиницу. Там осталось пальто. Ривз предложил ему чашку чая с сахаром. Вкус у
чая был обычный, из чего Джонатан
заключил, что ему туда ничего не добавили. Ривз дал ему револьвер, и еще раз
показал, как пользоваться предохранителем.
Джонатан положил револьвер в карман брюк.
- Увидимся вечером! - Голос у Ривза звучал бодро.
Карл отвез его в гостиницу и сказал, что подождет. Джонатан решил, что
минут пять-десять у него есть. Он
почистил зубы - с мылом, потому что зубную пасту оставил Симоне и Джорджу, а
новую так и не купил, потом закурил
"Житан". Подойдя к окну, Джонатан смотрел в него до тех пор, пока до него не
дошло, что он ничего не видит и даже ни о
чем не думает. Затем он подошел к шкафу и достал громоздкое поношенное пальто.
Интересно, кто его носил раньше?
Наряд подходящий, подумал Джонатан, словно собирался играть роль в пьесе, -
чужая одежда, а револьвер ненастоящий.
Но Джонатан точно знал, что будет делать. По отношению к мафиозо, которого
собирался убить (надеясь, что все-таки убьет
его), он не испытывал жалости. Да и к себе тоже. Смерть есть смерть. Жизнь
Бьянки и его собственная в силу разных
причин утратили ценность. Представляло интерес отчасти лишь то, что Джонатану
должны заплатить за его участие в
убийстве Бьянки. Джонатан положил револьвер в карман пиджака, а вместе с ним и
нейлоновый чулок. Он попробовал
обмотать чулком кисть не вынимая руку из кармана, и у него это получилось.
Отпечатки на револьвере, как воображаемые,
так и те, что действительно остались, он нервно стер обмотанными чулком
пальцами. Во время выстрела пальто придется
немного распахнуть, иначе в нем будет дырка от пули. Шляпы у него не было.
Странно, что Ривз не позаботился о шляпе.
Теперь об этом уже поздно думать.
Джонатан вышел из номера и плотно прикрыл за собой дверь.
Карл стоял на тротуаре возле своей машины. Он открыл дверцу для
Джонатана. Интересно, подумал Джонатан,
много ли Карл знает, а может, он знает все? Сев на заднее сиденье, Джонатан
наклонился вперед, собираясь сказать Карлу,
чтобы тот ехал к станции "Ратхаус", но Карл сказал через плечо:
- Вы должны встретиться с Фрицем на станции "Ратхаус", так ведь, сэр?
- Да, - с облегчением ответил Джонатан.
Он откинулся на заднем сиденье и принялся вертеть в руке маленький
револьвер, щелкая предохранителем взад и
вперед, помня, что револьвер готов к стрельбе, если предохранитель отведен
вперед.
- Герр Мино предложил высадить вас здесь, сэр. Вход на той стороне улицы.
Карл открыл дверцу, но из машины не вышел, потому что на улице было полно
автомобилей и людей.
- Герр Мино велел заехать за вами в гостиницу в семь тридцать, сэр, -
сказал Карл.
- Спасибо.
Услышав, как захлопнулась дверца, Джонатан на какое-то мгновение
растерялся. Он поискал глазами Фрица.
Джонатан стоял на углу оживленного перекрестка, отмеченного табличками " ГроссеЙоханнесштрассе"
и "Ратхаусштрассе".
Как и в Лондоне, например на Пикадилли, в здешний у-бан вели по
меньшей мере четыре входа, потому что сюда
сходились многие улицы. Джонатан посмотрел, нет ли где коренастой фигуры Фрица в
кепке. Несколько мужчин в пальто,
точно футболисты одной команды, в едином порыве бросились вниз по ступенькам,
ведущим в у-бан, и тут Джонатан
увидел Фрица, который преспокойно стоял на лестнице, прислонившись к
металлическим перилам. У Джонатана забилось
сердце, точно он увидел свою возлюбленную, пришедшую на тайное свидание.
Джонатан не сводил глаз с кепки Фрица, хотя между ними теперь было
человек пятнадцать, а то и больше. Фриц
держался сбоку от толпы. Бьянка в поле зрения, очевидно, еще не появился, и им
надо было его подождать. Вокруг
Джонатана гудели голоса, звучала немецкая речь раздавался смех, кто-то крикнул
кому-то: "Wiedersehen, Max!""До
свидания, Макс! (нем.)"
Фриц стоял футах в двенадцати, прислонившись к стене. Джонатан
переместился к нему поближе, стараясь при
этом соблюдать безопасное расстояние, и не успел он подойти к стене, как Фриц
кивнул и двинулся наискось, к турникету.
Джонатан купил билет. Фриц медленно передвигался вместе с толпой. Они оба
прокомпостировали свои билеты. Джонатан
понял, что Фриц заметил Бьянку, но сам он его еще не видел.
Поезд стоял у платформы. Фриц устремился к одному из вагонов, и Джонатан
бросился вслед за ним. В вагоне, не
очень переполненном, Фриц стоял, держась за хромированный вертикальный поручень.
Достав из кармана газету, Фриц
кивнул, не глядя на Джонатана.
И тут Джонатан увидел итальянца, стоявшего ближе к нему, чем к Фрицу, -
это был смуглый мужчина с
квадратным подбородком, в модном сером пальто с коричневыми кожаными пуговицами,
в серой фетровой шляпе. Он с
довольно сердитым видом смотрел прямо перед собой, как будто погруженный в свои
мысли. Джонатан еще раз взглянул
на Фрица, который лишь делал вид, что читает газету, а когда их взгляды
встретились, Фриц кивнул и в подтверждение
слегка улыбнулся.
Фриц вышел на следующей остановке, "Мессберг". Джонатан снова посмотрел
на итальянца, на сей раз коротко,
хотя своим взглядом никак не мог нарушить сосредоточенности мафи-озо,
уставившегося в пространство. Что, если Бьянка
не выйдет на следующей остановке, а поедет дальше до последней станции, где
почти никто не будет выходить?
Но Бьянка двинулся к двери, как только поезд замедлил ход.
"Штайнштрассе". Джонатану приходилось прилагать
некоторые усилия, чтобы держаться за Бьянкой и не подталкивать шедших перед ним
людей. Толпа, в которой было от
восьмидесяти до ста человек, уплотнилась перед лестницей и медленно поползла
вверх. Джонатан видел перед собой серое
пальто Бьянки. До лестницы оставалось пройти еще пару ярдов. Джонатан мог
разглядеть седые волоски среди темных
волос на затылке мужчины и неровный шрам на шее, который, возможно, остался
после удаления карбункула.
Достав правой рукой револьвер из кармана пиджака, Джонатан снял его с
предохранителя. Потом откинул полу
пальто и прицелился в спину мужчины, в самую середину.
Револьвер произвел глухой звук, будто что-то треснуло.
Джонатан бросил револьвер. Он замер было на месте, но тотчас подался
назад и попятился куда-то влево вместе с
толпой, среди которой раздались крики. Джонатан был, наверное, одним из
немногих, кто не издал ни звука.
Бьянка между тем обмяк и повалился на пол. Вокруг него образовался
неровный круг.
- ...Pistole"Пистолет (нем.)."...
- ...erschossen"Застрелен (нем.)."...
Револьвер лежал на бетонном полу. Кто-то хотел его подобрать, но человека
три не дали этого сделать. Те, кого
происшедшее не интересовало или кто спешил, поднимались по лестнице. Джонатан
приблизился - с левой стороны к
группе людей, окружавших Бьянку. Он уже был на лестнице. Кто-то стал звать:
"Polizei!""Полиция! (нем.)", и Джонатан
быстро пошел прочь, но не быстрее других людей, поднимавшихся к тротуару.
Джонатан вышел на улицу и спокойно двинулся вперед, никуда не сворачивая
и не особенно задумываясь о том,
куда идет. Он шел умеренным шагом, точно знал, куда держит путь, хотя на самом
деле брел куда глаза глядят. Справа он
увидел огромный железнодорожный вокзал. Ривз говорил ему об этом вокзале. Он не
слышал позади шагов, никто его не
преследовал. Пальцами правой руки он размотал чулок, но не стал его выбрасывать
так близко от станции метро.
- Такси! - крикнул Джонатан, увидев свободную машину, направлявшуюся к
вокзалу.
Такси остановилось, и он сел. Джонатан назвал улицу, где находилась его
гостиница.
Джонатан откинулся на сиденье, но поймал себя на том, что посматривает то
направо, то налево, точно ожидая, что
какой-нибудь полицейский жестом велит водителю остановиться. Глупо! Он был
абсолютно вне подозрений.
Однако то же ощущение возникло у него, когда он вошел в "Викторию", -
будто полицейские каким-то образом
узнали его адрес и теперь поджидают в вестибюле. Но нет. Джонатан тихо прошел в
свой номер и закрыл за собой дверь. Он
поискал в кармане пиджака обрывок чулка, но не нашел - наверное, выронил где-то
по дороге.
Часы показывали 19.20. Джонатан снял пальто, бросил его на обитое тканью
кресло и достал сигареты, которые
забыл взять с собой. Он с удовольствием затянулся. Положив дымящуюся сигарету на
краешек раковины в ванной, он
вымыл руки и лицо, потом разделся до пояса, вымылся горячей водой и вытерся
полотенцем для лица.
Когда он натягивал свитер, зазвонил телефон.
- К вам пришел герр Карл, сэр. Джонатан спустился вниз, перекинув пальто
через руку. Он хотел отдать его Ривзу,
чтобы никогда больше это пальто не видеть.
- Добрый вечер, сэр! - лучезарно улыбаясь, произнес Карл. Глядя на него,
можно было подумать, что он услышал
хорошие новости.
В машине Джонатан снова закурил. Сегодня среда. Он говорил Симоне, что,
возможно, приедет домой в этот день
вечером, но его письмо она, вероятно, получит только завтра утром. Он вспомнил о
двух книгах, которые нужно сдать в
Bibliotheque pour tous"Публичная библиотека" при церкви в Фонтенбло.
Джонатан снова оказался в уютной квартире Ривза. Пальто он отдал лично
ему, а не Габи. Джонатана не покидало
ощущение неловкости.
- Как вы себя чувствуете, Джонатан? - спросил Ривз. Он выглядел нервным,
озабоченным. - Как все прошло?
Габи удалилась. Джонатан и Ривз остались одни в гостиной.
- Хорошо, - сказал Джонатан. - Мне кажется, хорошо.
Ривз слабо улыбнулся, но даже когда он так улыбался, его лицо сияло.
- Очень хорошо. Прекрасно! Правда, я еще ничего не слышал. Могу я
предложить вам шампанского, Джонатан?
Или виски? Да садитесь же!
- Виски.
Ривз занялся бутылками.
- Сколько... сколько было выстрелов, Джонатан? - тихо спросил он.
- Один.
А что, если он не умер, подумал вдруг Джонатан. Такое ведь возможно? Он
взял у Ривза стакан с виски.
Ривз налил шампанского в бокал и, подняв его за здоровье Джонатана,
выпил.
- Проблем не было? Фриц сделал все как надо?
Джонатан кивнул и посмотрел на дверь, в которую в любую минуту могла
войти Габи.
- Будем надеяться, что он мертв. Мне только что пришло в голову - а вдруг
это не так?
- Ну, даже если он не умер, ничего страшного. Вы видели, как он упал?
- О да.
Джонатан вздохнул и вдруг понял, что почти не дышит уже несколько минут.
- Новость, наверное, уже успела добраться до Милана, - бодрым голосом
произнес Ривз. - Итальянская пуля.
Итальянцы не всегда используют итальянское оружие, но мне показалось, что в этом
что-то есть. Он из семьи Ди Стефано.
Тут в Гамбурге есть парочка представителей Дженотти, и мы надеемся, что обе
семьи теперь начнут стрелять друг в друга.
Ривз уже говорил это. Джонатан сел на диван. Ривз, довольный, расхаживал
по комнате.
- Если вы не против, мы проведем тихий вечер, - предложил Ривз. - Если
кто-то позвонит, Габи скажет, что меня
нет дома.
- А Карл или Габи... что им известно?
- Габи - ничего. Что касается Карла, то даже если он что-то и знает, это
не имеет значения.
Его это просто-напросто не интересует. Он работает не только на меня, и
ему хорошо платят. В его же интересах
ничего не знать, если вы понимаете, о чем я говорю.
Джонатан понимал. Но от того, что сообщил Ривз, Джонатану легче не стало.
- Кстати... я бы хотел завтра вернуться во Францию.
Это означало две вещи - что Ривз заплатит или сделает так, чтобы ему
заплатили сегодня вечером, и что сегодня же
вечером ему предложат другое задание. Джонатан собирался сказать "нет", если
последует еще какое-нибудь предложение,
что бы ему за это ни сулили. Вместе с тем он считал, что вполне заслужил
половину от сорока тысяч фунтов за то, что уже
сделал.
- Почему бы и нет - если вы хотите, - сказал Ривз. - Не забывайте, что на
завтра у вас назначена встреча.
Но Джонатан не хотел еще раз встречаться с доктором Венцелем. Он облизнул
пересохшие губы. Заключение
плохое, а состояние здоровья еще хуже. Но было и еще кое-что: доктор Венцель с
его "моржовыми" усами был в некотором
роде представителем "власти", и Джонатан чувствовал, что, встретившись с ним
снова, поставит себя в опасное положение.
Он понимал, что мыслит нелогично, но именно таковы были его чувства.
- Не вижу никакой надобности снова встречаться с ним, раз уж я не
задержусь больше в Гамбурге. Завтра рано
утром я отменю встречу. Счет он может отправить по моему адресу в Фонтенбло.
- Из Франции нельзя высылать франки, - с улыбкой произнес Ривз. -
Пришлите мне этот счет, когда получите.
Пусть это вас не волнует.
Джонатан оставил эту тему. Ему, однако, вовсе не хотелось, чтобы на чеке
Венцеля стояла фамилия Ривза. Он
решил вернуться к тому, о чем они только что говорили, а именно, к получению
денег от Ривза. Но вместо этого Джонатан
откинулся на диване и спросил довольно любезно:
- А чем вы здесь занимаетесь... то есть, где работаете?
- Работа... - Ривз задумался, но вопрос, похоже, его не озадачил. -
Разными вещами занимаюсь. К примеру, работаю
на нью-йоркских торговцев произведениями искусства. Все эти книги там... - Он
указал на нижний ряд книг на полке. - Это
книги по искусству, главным образом, немецкому, с фамилиями и адресами тех, у
кого есть интересные вещи. В НьюЙорке
есть спрос на немецких художников. Потом, разумеется, я ищу здесь молодых
художников и рекомендую их
галереям и частным покупателям в Штатах. Вы бы удивились, если бы узнали,
сколько покупает Техас.
Джонатан был и без того удивлен. Ривз Мино - если то, что он говорит,
правда - оценивает картины с
невозмутимостью счетчика Гейгера. А может ли Ривз быть хорошим оценщиком?
Джонатан догадался, что картина над
камином - действительно подлинный Дерватт. На ней изображена сцена в розовых
тонах - на кровати лежит старый человек
(мужчина или женщина?), очевидно, умирающий. Она, должно быть, чрезвычайно
ценная и принадлежит, вероятно, Ривзу.
- Недавнее приобретение, - заметил Ривз, увидев, что Джонатан
рассматривает картину. - Подарок - можно сказать,
от благодарного приятеля.
Он, казалось, хотел что-то добавить к сказанному, но счел за лучшее
промолчать.
За ужином Джонатан снова хотел поднять вопрос о деньгах, но не смог, а
Ривз говорил на другие темы. О катании
на коньках по Альстеру, о буерах, которые летают по льду со скоростью ветра и
иногда сталкиваются. Потом, почти час
спустя, когда они сидели на диване и пили кофе, Ривз сказал:
- Сегодня вечером больше пяти тысяч франков я вам дать не смогу, хотя это
смешная сумма. Карманные деньги.
Ривз подошел к письменному столу и открыл ящик.
- Но, по крайней мере, это франки.
Он вернулся к столу, держа в руке несколько пачек.
- Могу сегодня же дать вам такую же сумму в марках.
Джонатан не хотел брать деньги в марках, чтобы не менять их во Франции.
Он увидел, что франки в сотенных
купюрах, по десять штук в пачке, как их обычно выдают во французских банках.
Ривз положил пять пачек на кофейный
столик, но Джонатан не притронулся к ним.
- Видите ли, я не могу дать больше, пока не внесут свой вклад остальные.
Человека четыре-пять, - пояснил Ривз. -
Но можете не сомневаться, марки у меня будут.
Джонатан раздумывал, но как-то вяло, потому что меньше всего умел
торговаться, да и Ривз оказался в неловком
положении, поскольку вынужден просить у других деньги после того, как дело
сделано. Разве не могли его друзья сначала
собрать деньги или хотя бы наскрести большую сумму?
- Спасибо, в марках я не хочу, - сказал Джонатан.
- Конечно. Я понимаю. Вы не думаете, что деньги стоит поместить в
Швейцарии на тайный счет? Вы ведь не
хотите, чтобы они оказались на вашем счете во Франции, да и в чулке не
собираетесь их держать, как это делают французы,
правда?
- Нет, вряд ли. Когда вы сможете достать остальное? - спросил Джонатан,
будто в полной уверенности, что деньги
вот-вот будут.
- В течение недели. Не забывайте о том, что может быть еще одно дело, -
чтобы доказать, что первое кое-чего стоит.
Но пока об этом рано говорить.
Джонатан постарался скрыть раздражение.
- Когда вы об этом узнаете?
- Тоже в течение недели. Может, даже в течение четырех дней. Я свяжусь с
вами.
- Но, откровенно говоря, я думаю, было бы справедливо, если бы сумма была
больше, вам не кажется? Прямо
сейчас.
Джонатан почувствовал, что у него пылает лицо.
- Я тоже так думаю. Поэтому и извинился за столь ничтожную сумму. Вот что
я вам скажу. Я сделаю все от себя
зависящее, и в следующий раз от меня - или через меня - вы услышите приятную
новость о том, что в швейцарском банке
открыт счет на приличную сумму на ваше имя.
Так-то лучше.
- Когда? - спросил Джонатан.
- В течение недели. Слово чести.
- Мы говорим о половине? - спросил Джонатан.
- Не уверен, что смогу за это время собрать половину. Я же объяснил вам,
Джонатан, эта сделка преследует две
цели. Парни, которые платят такие деньги, ждут определенного результата.
Ривз посмотрел ему в глаза.
Джонатан понимал, что Ривз молча спрашивает его, готов ли он пойти на
второе убийство или не готов? Если не
готов, так и нужно сказать, и сейчас же.
- Понимаю, - сказал Джонатан.
Еще немного, хотя бы треть суммы получить было бы недурно, думал
Джонатан. Тысяч четырнадцать фунтов.
Работа, которую он сделал, того стоит. Джонатан решил стоять на своем, но в этот
вечер больше не спорил.
На следующий день дневным рейсом он улетел обратно в Париж. Ривз накануне
сказал, что отменит его встречу с
Венцелем, и Джонатан положился на него. Ривз обещал также позвонить ему
послезавтра, в субботу, в магазин. Ривз
проводил Джонатана до аэропорта и показал ему утреннюю газету с фотографией
Бьянки, лежащего на платформе у-бана. У
Ривза был торжествующий вид, хотя он старался этого не показывать: улик не было,
если не считать итальянского
револьвера, а в убийстве подозревали мафиози. Бьянку называли солдатом мафии или
рядовым ее членом. Утром, выйдя
купить сигарет, Джонатан увидел первые полосы газет, но покупать их у него не
было желания. В самолете улыбающаяся
стюардесса протянула ему газету. Джонатан положил ее на колени и закрыл глаза.
Сойдя с поезда, Джонатан взял такси. Домой он добрался вечером, около
семи. Он вошел в дом, открыв дверь
своим ключом.
- Джон! - Симона встретила его в прихожей. Он обнял ее.
- Привет, дорогая!
- Я так ждала тебя! - смеясь, говорила она. - Почему-то именно сейчас.
Какие новости? Снимай пальто. Я получила
твое письмо сегодня утром, а в нем ты пишешь, что мог бы приехать вчера вечером.
Разве так делают?
Джонатан повесил пальто на вешалку и подхватил на руки налетевшего на
него Джорджа.
- А как поживает мой маленький шалун? Как дела у моего Камешка?
Он поцеловал сына в щеку. Джонатан привез Джорджу игрушечный самосвал, а
лежал он в пластиковом пакете
вместе с виски. Джонатан, однако, решил, что грузовичок может подождать, и
достал только бутылку.
- О, quel luxel"О, какая роскошь! (фр.)" - воскликнула Симона. - Сейчас
откроем?
- Непременно! - сказал Джонатан.
Они отправились на кухню, Симоне нравилось виски со льдом, а Джонатану
было все равно как пить.
- Что сказали врачи?
Симона взяла формочку для льда и стала возиться с ней над раковиной.
- Да примерно то же, что и здесь. Но они хотят попробовать на мне какието
лекарства. Мне сообщат об этом
позже.
Еще в самолете Джонатан придумал это объяснение для Симоны. Тем самым он
получает возможность еще раз
слетать в Германию. И что изменится, если он скажет ей, что дела обстоят чуть
хуже или что ему так кажется? Помочь она
ничем не сможет, только расстроится. В самолете у Джонатана прибавилось
оптимизма: если с ответом на первый вопрос
все пройдет гладко, то можно попробовать пойти дальше.
- То есть, ты хочешь сказать, что тебе нужно будет еще раз там побывать?
- спросила она.
- Возможно.
Джонатан следил за тем, как она щедро разливает виски.
- Но мне за это заплатят. И сообщат, когда нужно приехать.
- Правда? - с удивлением спросила Симона.
- Виски? А мне что? - произнес Джордж по-английски так чисто, что
Джонатан рассмеялся.
- Хочешь немного? Попробуй, - предложил Джонатан, протягивая ему стакан.
Симона отвела его руку.
- А тебе, Джорджи, апельсиновый сок! Она налила ему апельсинового сока.
- Ты хочешь сказать, что на тебе собираются испробовать какой-то новый
метод лечения?
Джонатан нахмурился, но ему по-прежнему казалось, что он владеет
ситуацией.
- Дорогая, никакого нового метода нет. Просто... просто мне дадут новые
лекарства. Больше я ничего не знаю. Твое
здоровье!
Джонатан испытывал что-то вроде эйфории. Во внутреннем кармане пиджака
лежали пять тысяч франков. В лоне
семьи он чувствовал себя в безопасности. Если все пройдет гладко, то пять тысяч
будут просто карманными деньгами, как
выразился Ривз Мино.
Симона сидела, откинувшись на спинку стула.
- Они заплатят тебе за то, что ты снова туда съездишь? Значит, существует
какая-то опасность?
- Нет. Думаю... тут есть некоторое неудобство. Опять ехать в Германию.
Мне оплатят дорогу - вот и все, что я хотел
сказать.
Джонатан не до конца все продумал: он мог бы добавить, что доктор Перье
будет делать ему уколы, назначать
таблетки. Но в ту минуту ему казалось, что он говорит то, что нужно.
- То есть тебя они рассматривают как особый случай?
- Да. Некоторым образом. Но это, конечно же, не так, - улыбаясь, ответил
он.
Никакой он не особый случай, и Симона это знает.
- Они, возможно, проведут некоторые тесты. Пока я ничего не знаю,
дорогая.
- Но выглядишь ты таким счастливым. Я рада, дорогой.
- Пойдем-ка сегодня куда-нибудь поужинаем. Тут на углу есть ресторанчик.
И Джорджа с собой возьмем, -
предложил он, повышая голос. - Пошли, мы можем себе это позволить.
Джонатан положил четыре тысячи франков в конверт и спрятал его в одном из
восьми похожих друг на друга
ящиков деревянного шкафчика, стоявшего в глубине его магазина. В ящике, втором
снизу, валялись обрывки проволоки,
бечевки и бирки с заклепками - всякий хлам, который, по мнению Джонатана, хранит
скряга или человек с причудами. Это
был такой же ящик, как и тот, что помещался ниже (Джонатан представления не
имел, что в нем хранилось), обычно
Джонатан его не открывал, а значит, и Симона, решил он, не откроет, когда будет
помогать по магазину, что она делала
нечасто. Деньги Джонатан всегда держал в верхнем ящике справа под деревянным
прилавком. Оставшуюся тысячу франков
он положил в пятницу утром на общий счет в "Сосьете женераль". Пройдет недели
две-три, прежде чем Симона заметит
еще одну тысячу, но даже если она и увидит ее в чековой книжке, то, возможно, ни
о чем не спросит. А спросит, так
Джонатан на это ответит, что с ним неожиданно расплатились сразу несколько
покупателей. В чеках за счета обычно
расписывался Джонатан, банковская же книжка лежала в ящике письменного стола в
гостиной, до тех пор пока у когонибудь
из них не возникала в ней необходимость, чтобы заплатить за что-нибудь, а
такое случалось примерно раз в месяц.
В пятницу днем Джонатан нашел повод кое-что потратить из тысячи. В
магазине на улице Франс он купил Симоне
твидовый костюм горчичного цвета за триста девяносто пять франков. Он увидел
этот костюм еще за несколько дней до
отъезда в Гамбург и подумал тогда о Симоне - круглый воротник, темно-желтый твид
в коричневую крапинку, на жакете
четыре коричневых пуговицы квадратом. Костюм, казалось, был сшит специально для
Симоны. Цена на его взгляд была
умопомрачительной, просто не по карману, подумал он тогда. Теперь же ему
казалось, что костюм достался чуть ли не
задешево, и Джонатан с удовольствием смотрел на свою покупку, аккуратно
уложенную между белоснежными листами
папиросной бумаги. И реакция Симоны заставила его еще раз испытать удовольствие.
Джонатан подумал о том, что это
первая ее новая вещь, первый красивый костюм за пару лет, потому что платья,
купленные на рынке или в недорогом
магазине сети "Призюнике" в счет не шли.
- Но это, наверное, ужасно дорого, Джон!
- Да нет, не очень. Гамбургские врачи выдали мне аванс на тот случай,
если придется еще раз ехать. Притом вполне
приличный. Так что не думай об этом.
Симона улыбнулась. Она не хотела думать о деньгах, Джонатан видел это.
Сейчас не хотела.
- Пусть это будет подарком на мой день рождения.
Джонатан тоже улыбнулся. День рождения у нее был почти два месяца назад.
В субботу утром в магазине у Джонатана зазвонил телефон. В то утро он
звонил уже не однажды, но на этот раз
было ясно, что звонок междугородный.
- Это Ривз... Как дела? - Хорошо, спасибо.
Джонатан вдруг весь напрягся. В магазине находился покупатель,
рассматривавший образцы дерева для рам,
висевшие на стене. Но Джонатан говорил по телефону по-английски.
- Завтра я приезжаю в Париж и хотел бы с вами увидеться, - сказал Ривз. -
У меня для вас кое-что есть - вы знаете,
что я имею в виду.
Голос Ривза звучал по обыкновению спокойно.
Симона хотела, чтобы Джонатан съездил завтра к ее родителям в Немур.
- Мы можем встретиться вечером или... часов, скажем, в шесть? Обед у меня
затянется.
- О, разумеется, я понимаю. Ох уж эти французские воскресные обеды!
Хорошо, часов в шесть. Я остановлюсь в
гостинице "Кейре". Это на бульваре Распай.
Джонатан слышал об этой гостинице. Он сказал, что постарается быть там
часов в шесть или семь.
- По воскресеньям ходит меньше поездов. Ривз ответил, чтобы Джонатан не
беспокоился на этот счет.
- До завтра.
Наверное, Ривз привез деньги. Джонатан переключил свое внимание на
покупателя, которому потребовалась рама.
В воскресенье Симона выглядела великолепно в новом костюме. Прежде чем
отправиться к Фусадье, Джонатан
попросил ее не говорить, что ему платят немецкие врачи.
- Я не дура! - незамедлительно отреагировала Симона с такой
убежденностью, что в ее словах прозвучал двоякий
смысл. Джонатана это развеселило, но он почувствовал, что Симона вообще-то
скорее на его стороне, чем на родительской.
Чаще ему казалось наоборот.
- Даже сегодня, - заметила Симона, обращаясь к Фусадье, - Джон должен
ехать в Париж, чтобы побеседовать с
коллегой немецких докторов.
Это был самый настоящий воскресный обед. Все чувствовали себя раскованно.
Джонатан с Симоной принесли
бутылку "Джонни Уокер".
Джонатан сел на поезд, отправлявшийся из Фонтенбло в 16.49, потому что
удобного поезда из Сен-Пьер-Немура не
оказалось, и прибыл в Париж около 17.30. Затем он пересел в метро и доехал до
самой гостиницы.
Ривз оставил записку Джонатану, чтобы тот поднимался к нему в номер. Ривз
без пиджака лежал на кровати и,
очевидно дожидаясь гостя, читал газеты.
- Привет, Джонатан! Как жизнь? Садитесь... куда-нибудь. Могу вам кое-что
показать.
Он полез в свой чемодан.
- Вот это... для начала.
Из квадратного белого конверта Ривз достал лист бумаги с отпечатанным на
машинке текстом и протянул его
Джонатану.
Письмо на английском было адресовано в "Суисс Бэнк Корпорейшн" и
подписано Эрнстом Хильдесхаймом. В нем
содержалась просьба открыть банковский счет на имя Джонатана Треванни, сообщался
адрес магазина Джонатана в
Фонтенбло и говорилось, что прилагается чек на восемьдесят тысяч марок. Письмо,
которое держал в руках Джонатан, было
копией, заверенной подписью.
- Кто такой Хильдесхайм? - спросил Джонатан, а сам тем временем думал о
том, что немецкая марка стоит
примерно в один и шесть десятых раза больше французского франка, так что
восемьдесят тысяч марок составляют больше
ста двадцати тысяч французских франков или около того.
- Бизнесмен из Гамбурга. Я несколько раз оказывал ему кое-какие услуги.
Хильдесхайм вне подозрений, в его
отчетах эта сумма не значится, так что ему нечего опасаться. Он прислал именной
чек. Дело в том, Джонатан, что деньги
переведены на ваше имя, отправлены вчера из Гамбурга, поэтому на следующей
неделе у вас будет персональный счет. Это
сто двадцать восемь тысяч французских франков.
Ривз не улыбался, но вид у него был довольный. Он потянулся к коробке,
стоявшей на письменном столе.
- Голландскую сигару? Очень хороши. Джонатан с улыбкой взял сигару, но
только потому, что это было для него
нечто новое.
- Спасибо.
Он прикурил сигару от спички, которую поднес Ривз.
- И за деньги спасибо.
Это даже не треть. И не половина. Но этого Джонатан не мог произнести
вслух.
- Да, хорошее начало. Парни из гамбургского казино вполне довольны. Двое
других членов семьи Дженотти - еще
одна мафиозная группировка, которая там крутится, - утверждают, что ничего не
знают о смерти Сальваторе Бьянки, но,
разумеется, другого они и не могли сказать. Теперь мы хотим убрать одного из
Дженотти как бы в отместку за Бьянку. И
это должна быть большая шишка, capo"Шеф (итал.)." - на ступень ниже босса,
понимаете? Есть один человек, его зовут
Вито Марканджело. Почти каждый уикенд он ездит из Мюнхена в Париж. У него в
Париже подружка. Он главный над
бизнесом наркотиков в Мюнхене - во всяком случае, главный в своей семье. Между
прочим, что касается наркотиков,
Мюнхен сейчас будет даже поживее Марселя.
Джонатан слушал вполуха, дожидаясь момента, когда можно будет сказать,
что он не собирается браться за
очередное дело. Между тем в умонастроении Джонатана за последние сорок восемь
часов произошли перемены. Странно,
но само присутствие Ривза оказывало на него действие, лишая его сил возражать,
отчего их разговор становился вполне
конкретным. Да и о том, что у него, вероятно, в Швейцарии уже имеются сто
двадцать восемь тысяч франков, нельзя
забывать. Джонатан как сел на краешек кресла, так и сидел, не двигаясь.
- ...прямо в поезде, а это дневной поезд, экспресс "Моцарт".
Джонатан покачал головой.
- Простите, Ривз. Я в самом деле не гожусь для этого.
Ривз возьмет и заблокирует перевод в марках, вдруг подумал Джонатан. Или
просто телеграфирует Хильдесхайму.
Ну да, так и есть.
Ривз, судя по его виду, огорчился.
- Вот как. Мне жаль. Правда, жаль. Если вы этого не сделаете, нам просто
придется искать другого человека. И,
боюсь, большую часть денег получит он.
Ривз покачал головой, задымил своей сигарой и с минуту смотрел в окно.
Потом нагнулся и крепко взял Джонатана
за плечо.
- Джон, первая часть прошла ведь отлично.
Джонатан отпрянул, и Ривз убрал руку. Джонатан смутился, как человек,
который вынужден извиняться.
- Да, но... застрелить человека в поезде...
Джонатан представил, как его хватают на месте преступления, поскольку
бежать ему будет некуда.
- А стрелять и не надо. Шум нам не нужен. Я подумывал о том, чтобы его
задушить.
Джонатан не верил своим ушам.
- Этот метод использует мафия, - спокойно пояснил Ривз. - Тоненькая
бесшумная бечевка... делается петля, которая
крепко затягивается. Вот и все.
Джонатан представил, как его пальцы касаются чьей-то теплой шеи. Это
вызвало у него отвращение.
- И речи быть не может. Я не смогу этого сделать.
Ривз вздохнул. Он постарался зайти с другой стороны.
- Этого человека хорошо охраняют, как правило, два телохранителя. Но в
поезде... люди устают сидеть, вот и
прогуливаются по проходу, сходят в сортир раз-другой, или идут в вагон-ресторан,
может даже по одиночке. Возможно,
Джонатан, ничего и не выйдет, возможно... случай не представится, но попробовать
вы должны. Потом его придется
вытолкнуть, просто вытолкнуть в дверь. Дверь, понятно, можно открыть и на ходу
поезда. Возможно, он поднимет крик,
ведь может случиться так, что он будет еще жив.
Да это же смешно, думал Джонатан. Но ему вовсе не хотелось смеяться. Ривз
задумчиво смотрел в потолок.
Джонатан думал о том, что, если его схватят как убийцу или за попытку убийства,
Симона не возьмет у него никаких денег.
Ей будет противно и стыдно.
- Я просто не смогу вам помочь, - сказал Джонатан.
Он поднялся.
- Но... хотя бы в поезде-то вы могли бы прокатиться? Если подходящий
момент не представится, мы простонапросто
подумаем о чем-нибудь еще, может, о другом шефе, о другом способе. Но
нам бы очень хотелось добраться до
этого парня! Он собирается оставить наркотики и заняться организацией казино в
Гамбурге - так, во всяком случае,
говорят.
Ривз переменил тон:
- Может, попробуете револьвер, Джон? Джонатан покачал головой:
- Ради бога, это не по моей части. В поезде? Ну уж нет.
- Взгляните на эту удавку!
Резким движением Ривз вынул левую руку из кармана брюк.
Он держал нечто вроде тонкой беловатой бечевки с петлей, на конце которой
был завязан небольшой узелок. Ривз
набросил петлю на спинку кровати и дернул за веревку, затянув узел.
- Видите? Нейлон. По прочности почти не уступает проволоке. Человек и
охнуть не успеет...
Ривз умолк.
Джонатану стало противно. Другой-то рукой все равно ведь придется
коснуться жертвы. А что, если все это займет
минуты три?
Ривз, похоже, готов был сдаться. Он подошел к окну и обернулся.
- Подумайте об этом. Можете позвонить мне, или я сам позвоню вам через
пару дней. Марканджело обычно
уезжает из Мюнхена дневным по пятницам. Было бы идеально, если бы можно было это
сделать в следующий уикенд.
Джонатан двинулся к дверям. Сигару он затушил в пепельнице, стоявшей на столике
возле кровати.
Ривз пристально смотрел на него, однако казалось, что он смотрит куда-то
вдаль, ему за спину, уже обдумывая,
кому бы поручить эту работу. Его длинный шрам, как это случалось при
определенном освещении, казался шире, чем был
на самом деле. Джонатан подумал о том, что со шрамом он, наверное, испытывает
комплекс неполноценности, когда имеет
дело с женщинами. Интересно, и давно он у него? Возможно, всего-то года два, кто
знает?
- Может, выпьем внизу?
- Нет, спасибо.
- Ах да, я еще хотел показать вам книгу.
Ривз снова подошел к своему чемодану и достал лежавшую на дне книгу в
ярко-красной обложке.
- Полистайте. Возьмите ее себе. Прекрасный образчик журналистики.
Документальная вещь. Вы увидите, с кем мы
имеем дело. Но это тоже живые люди, как и все мы. То есть уязвимые.
Книга называлась "Беспощадные жнецы: Анатомия организованной преступности
в Америке".
- Я позвоню вам в среду, - сказал Ривз. - Вы приедете в Мюнхен в четверг,
переночуете, я тоже буду там в какойнибудь
гостинице, потом вернетесь в Париж поездом в пятницу вечером.
Джонатан уже держался за дверную ручку. Он обернулся.
- Простите, Ривз, но, я боюсь, ничего не выйдет. Пока.
Джонатан вышел из гостиницы и, перейдя через улицу, направился к метро.
Стоя на платформе в ожидании поезда,
он прочитал рекламную аннотацию на суперобложке. На обороте были помещены
сделанные полицейскими фотографии
шести или восьми неприятного вида мужчин в фас и в профиль - уголки губ опущены,
лица независимые и одновременно
жестокие, у всех темные глаза, пристальный взгляд. Выражение их лиц - как
полных, так и худых - было до странности
схожим. В книге имелась вклейка из пяти или шести страниц с фотографиями. Каждая
одному американскому городу - Детройту, Нью-Йорку, Новому Орлеану, Чикаго, а в
конце книги, кроме указателя,
оказался раздел о мафиозных семьях - каждая представлена семейным древом, -
притом что все эти люди являлись
современниками: боссы, их заместители, шишки помельче, рядовые члены. Последних
насчитывалось человек пятьдесятшестьдесят,
как в случае с семьей Дженовезе, о которой Джонатан раньше слышал.
Имена приводились подлинные, и во
многих случаях указывались адреса в Нью-Йорке и в Нью-Джерси. Джонатан листал
книгу в поезде до Фонтенбло. В ней
рассказывалось о "Ножике Уилли" Олдермане, которого Ривз упоминал в Гамбурге.
Прежде чем убить человека, он склонял
голову над плечом жертвы, будто собирался что-то сказать, а потом втыкал в ухо
нож для колки льда. Ухмыляющийся
"Ножик Уилли" был запечатлен в кругу лас-вегасского игорного братства из
полудюжины мужчин с итальянскими
фамилиями, а также кардинала, епископа и монсиньора (их фамилии также были
приведены), собравшихся после того, как
священники "получили поручительство на сумму 7500 долларов, которая будет
выплачена в течение пяти лет". Джонатан
впал в уныние, но ненадолго; несколько минут он смотрел в окно, потом снова
раскрыл книгу. В конце концов, там
сообщались факты, и факты очень занимательные.
От станции Фонтенбло-Авон до площади перед замком Джонатан добрался на
автобусе, а до магазина прошел по
улице Франс. Ключ от магазина у него был с собой, и, прежде чем отправиться
домой на улицу Сен-Мерри, он решил
оставить книгу о мафии в ящике со спрятанными в нем франками.
В один из апрельских дней в витрине магазина Джонатана Треванни Том Рипли
увидел табличку "Fermeture
provisoire pour raisons de famille""Временно закрыто по семейным обстоятельствам
(фр.)" и подумал, что Треванни,
возможно, уехал в Гамбург. Тому и вправду очень интересно было узнать, уехал ли
Треванни в Гамбург, но не настолько,
чтобы звонить и спрашивать у Ривза. Это было во вторник, а в четверг утром около
десяти часов Ривз позвонил из Гамбурга
и сообщил, едва сдерживая радость:
- Дело сделано, Том! Все прошло... замечательно! Спасибо тебе, Том!
Том какое-то время не мог и слова вымолвить. Неужели Треванни и в самом
деле решился? Элоиза тоже была в
гостиной, поэтому Том мало что мог сказать, кроме односложных фраз:
- Хорошо. Рад это слышать.
- И липовый отчет доктора не понадобился. Все прошло отлично! Этой ночью.
- Значит... сейчас он возвращается домой?
- Да. Сегодня вечером должен быть дома. Том не стал говорить долго. Он
еще раньше подумал о том, что Ривзу
нужно подменить отчет о состоянии здоровья Треванни, из которого следовало бы,
что оно хуже, чем на самом деле, и
предложил это в шутку, хотя Ривз был из тех, кто готов пойти даже на такой
грязный трюк. Но и этого не понадобилось.
Том улыбнулся, не переставая удивляться. Судя по тому, как Ривз радовался,
намеченная жертва была действительно
мертва. Убийца - Треванни. Том был попросту изумлен. Бедный Ривз так хотел
услышать от Тома хоть слово похвалы за
организацию coup"Удачный исход дела (фр.).", но Том не смог ничего сказать:
Элоиза немного понимала английский, а
рисковать он не собирался. Том неожиданно решил заглянуть в "Паризьен либере",
которую мадам Аннет покупала каждое
утро, но экономка пошла по магазинам и еще не вернулась.
- Кто это был? - спросила Элоиза.
Она просматривала журналы, лежавшие на кофейном столике, отбирая старые
на выброс.
- Ривз, - ответил Том. - Ничего важного.
Элоиза терпеть не могла Ривза. С ним не поболтаешь, да и вид у него
такой, словно он всем недоволен.
Том услышал быстрые шаги мадам Аннет, приближавшейся к дому по усыпанной
гравием дорожке, и отправился
на кухню - ей навстречу. Она вошла через боковую дверь и улыбнулась ему.
- Хотите еще кофе, мсье Том? - спросила она, ставя корзинку на деревянный
стол. Сверху вывалился артишок.
- Нет, спасибо, мадам Аннет. Я бы хотел заглянуть в вашу "Паризьен", если
можно. Хочу прочитать о скачках...
Том нашел то, что искал, на второй странице. Фотография отсутствовала.
Итальянец Сальва-торе Бьянка, сорока
восьми лет, застрелен на станции метро в Гамбурге. Убийца неизвестен. На месте
убийства обнаружен револьвер
итальянского производства. Известно, что жертва принадлежала к миланской семье
Ди Стефано. Отчет занял в газетной
колонке не более трех дюймов. Но начало хорошее, решил Том. Можно подумать и о
более серьезных вещах. Джонатан
Треванни, на вид такой невинный и весь такой правильный, не устоял перед
деньгами (а что еще можно было ожидать?) и
совершил убийство! Том и сам однажды не устоял, тогда, с Дикки Гринлифом. Может
быть, Треванни - один из нас? Но
"мы" для Тома означает только Том Рипли. Том улыбнулся.
В прошлое воскресенье Ривз звонил Тому из аэропорта Орли в подавленном
состоянии. Он говорил, что Треванни
пока отказывается от работы, и спрашивал, не мог бы Том подыскать кого-нибудь
другого? Том сказал "нет". Ривз сообщил,
что написал Треванни письмо, которое придет в понедельник утром. В этом письме
он приглашал Треванни в Гамбург на
медицинское обследование. Вот тогда-то Том и сказал: "Если он приедет, может,
тебе стоит позаботиться о том, чтобы
заключение оказалось похуже". Том мог бы съездить в Фонтенбло в пятницу или в
субботу, чтобы удовлетворить свое
любопытство и взглянуть на Треванни в магазине, может, даже попросить его
вставить в рамку какой-нибудь рисунок (если
только Треванни не взял остаток недели на восстановление сил), и он
действительно намеревался побывать в Фонтенбло в
пятницу, чтобы купить подрамник в магазине Готье, но на уикенд должны были
приехать родители Элоизы. Они обычно
оставались на ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье, - и пятницу
все домашние провели в суете, готовясь к
их приезду. Мадам Аннет тревожилась - и напрасно - насчет меню и по поводу того,
свежи ли еще будут moules"Мидии
(фр.)." к вечеру пятницы, а после того как она начистила комнату для гостей до
блеска, Элоиза заставила ее сменить
постельное белье и полотенца в ванной, потому что на всем этом были вышиты буквы
"TPR", а не монограмма семьи
Плиссо. Плиссо подарили чете Рипли на свадьбу две дюжины великолепного плотного
постельного белья из семейных
запасов, и Элоиза считала, что стелить это белье к посещениям Плиссо -
проявление не только вежливости, но и
дипломатии. Мадам Аннет забывала об этом, но ни Элоиза, ни Том, конечно, ни в
чем ее не упрекали. Том знал, что смена
постельного белья происходила еще и потому, что Элоиза не хотела, чтобы
монограмма напоминала ее родителям, когда
они лягут спать, что она замужем. Плиссо были критически настроены и чопорны -
но что еще хуже, так это то, что Арлен
Плиссо, стройная, по-прежнему привлекательная женщина лет пятидесяти, из кожи
вон лезла, стараясь вести себя с
молодежью по-свойски, терпимо и тому подобное. Уикенд для Тома становился
настоящим испытанием. Господи, если уж
Бель-Омбр не содержится в порядке, то что же тогда вообще понимать под порядком?
Серебряный чайный сервиз (еще
один свадебный подарок Плиссо) мадам Аннет драила до блеска. Даже в скворечнике
в саду ежедневно убирали помет, как
будто это был еще один дом для гостей в миниатюре. Все деревянные предметы в
доме сверкали и приятно пахли воском с
ароматом лаванды, который Том привез из Англии. Между тем Арлен, лежа как-то в
розовато-лиловом брючном костюме
на шкуре медведя перед камином и грея голые ноги, заметила: "Для таких полов
одного воска недостаточно, Элоиза. Время
от времени их надо обрабатывать льняным маслом и уайт-спиритом - теплым, заметь,
чтобы он лучше впитывался в
дерево".
Как только Плиссо уехали в воскресенье днем после чая, Элоиза скинула с
головы шляпку и швырнула в окно,
стекло от удара приколотой к шляпке тяжелой булавки треснуло, но не разбилось.
- Шампанского! - воскликнула Элоиза, и Том бросился за ним в винный
погреб.
Они выпили шампанского, хотя чайный сервиз еще оставался на столе (мадам
Аннет решила хоть разок
отдохнуть), и тут зазвонил телефон.
Это оказался Ривз Мино, голос у него звучал уныло.
- Я в Орли. Сейчас улетаю в Гамбург. Сегодня видел в Париже нашего общего
друга, и он говорит "нет" по поводу
следующего... следующего, понимаешь? А еще одно сделать надо, никуда не
денешься. Я ему это объяснил.
- Ты заплатил ему что-нибудь?
Том смотрел на Элоизу, которая вальсировала с бокалом шампанского в
руках. Она напевала мелодию большого
вальса из "Der Rosenkavalier"""Кавалер роз" (нем.) - опера Р. Штрауса.".
- Да, примерно треть, но, думаю, это неплохо. Я перевел ему деньги в
Швейцарию.
Том вспомнил, что Ривз обещал почти пятьсот тысяч франков. Треть этой
суммы - не щедро, но разумно, подумал
он.
- Ты хочешь сказать, что нужно еще кого-то застрелить? - спросил Том.
Элоиза продолжала кружиться, напевая "ля-да-да, ля-ди-ди..."
- Нет, - голос Ривза дрогнул. Он произнес мягко: - Человека надо
задушить. В поезде. Думаю, в этом-то вся
загвоздка.
Том изумился. Конечно, Треванни на такое не пойдет.
- Обязательно в поезде?
- У меня есть план...
У Ривза всегда имелся план. Том вежливо слушал. Идея Ривза была опасной,
и излагал он ее неопределенно. Том
перебил его.
- Может, наш друг уже сыграл свою роль?
- Нет, мне кажется, он заинтересовался. Но он не соглашается ехать в
Мюнхен, а нам нужно, чтобы дело было
сделано к следующему уикенду.
- Опять ты начитался "Крестного отца""Роман о мафии американского
писателя Марио Пьюзо.", Ривз. Придумай
что-нибудь с револьвером.
- Револьвер производит шум, - произнес Ривз без тени юмора. - Я вот о
чем... либо я ищу кого-то другого, Том,
либо... Джонатана придется уговорить.
Его невозможно уговорить, подумал Том, и произнес довольно нетерпеливо:
- Уговорить можно только с помощью денег. Если и это не сработает, то
ничем не могу тебе помочь.
Том с неудовольствием вспомнил о посещении Плиссо. Стали бы они с Элоизой
гнуть спину и напрягаться в
течение почти трех дней, если бы не нуждались в двадцати пяти тысячах франках в
год, которые Жак Плиссо выдавал
Элоизе на содержание?
- Боюсь, если ему еще заплатить, - сказал Ривз, - он попросту выйдет из
игры. Я, кажется, говорил тебе, что
остальные деньги не смогу достать, пока он не сделает второе дело.
Том считал, что Ривз вообще не разбирается в таких людях, как Треванни.
Если Треванни заплатить сполна, он
либо сделает дело, либо вернет половину денег.
- Если тебе придет что-нибудь в голову насчет него, - чувствовалось, что
Ривз с трудом подбирает слова, - или если
ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы это сделать, позвони мне, ладно? Через деньдругой...
Том вздохнул с облегчением, когда разговор закончился. Он покачал головой
и прищурился. От идей Ривза Мино у
Тома частенько возникало такое ощущение, будто он погружается в мир грез, не
имеющий ничего общего с реальностью.
Элоиза оседлала спинку желтого дивана, одной рукой нежно ее касаясь, а в
другой держа бокал с шампанским.
Усевшись поудобнее, она помолчала, а потом изящным движением подняла бокал:
- Grace a toi се week-end etait tres reussi, топ tresor!"Благодаря тебе
этот уикенд вполне удался, мое сокровище!
(фр.)"
- Спасибо, дорогая!
Да, жизнь снова прекрасна, они снова одни, и стоит им только захотеть,
они и за ужином будут сидеть босиком.
Свобода!
Том думал о Треванни. На Ривза ему вообще-то наплевать. Тот всегда на
всем экономит либо успевает вывернуться
в самую последнюю минуту, когда ситуация становится слишком опасной.
Но Треванни... тут есть какая-то тайна. Том стал размышлять, как бы ему
поближе сойтись с Треванни. Ситуация
сложная, потому что ему было известно, что Треванни он не нравится. Но ничего
другого, кроме того, чтобы попросить
Треванни вставить картину в раму, Том придумать не смог.
Во вторник он отправился в Фонтенбло и сначала зашел в художественный
магазин Готье, чтобы купить
подрамники. Том подумал, что Готье может сообщить какие-нибудь новости о
Треванни, рассказать что-нибудь о его
поездке в Гамбург, ведь Треванни явно консультировался с врачом. Том сделал
покупки у Готье, но тот так и не вспомнил
про Треванни. Уже уходя, Том спросил:
- А как поживает наш друг - мсье Треванни?
- Ah oui"Ах да (фр.).". На прошлой неделе он ездил в Гамбург, показаться
специалисту.
Готье уставился на Тома своим стеклянным глазом, тогда как его настоящий
глаз поблескивал и казался немного
печальным.
- Насколько я знаю, новости не очень хорошие. Может быть, даже похуже,
чем то, что говорят ему здешние врачи.
Но духом он не падает. Вы ведь знаете этих англичан, они никогда не обнаруживают
своих истинных чувств.
- Жаль, что ему хуже, - заметил Том.
- Да, что поделаешь, - так он мне сам сказал. Но он держится.
Том сложил подрамники в машину и достал портфель, лежавший на заднем
сиденье. Он взял с собой акварель,
чтобы Треванни вставил ее в рамку. Возможно, разговор с ним сегодня и не
получится, думал Том, но у него будет еще одна
возможность увидеться с Треванни, так как ему придется заехать за своей картиной
еще раз. Том добрался пешком до
улицы Саблон и вошел в магазин. Треванни разговаривал с какой-то женщиной,
прикладывая деревянный образец к
верхнему краю офорта. Он взглянул на Тома, и Том понял, что тот его узнал.
- Возможно, она и кажется тяжеловесной, но с белым паспарту... - говорил
Треванни. У него было довольно
хорошее произношение.
Том пригляделся к Треванни, нет ли в нем перемен - быть может, появились
признаки тревоги, - но ничего не
заметил. Наконец, дошла очередь до Тома.
- Bonjour. Доброе утро, - улыбаясь, произнес Том. - Том Рипли, если
помните. Я был у вас в гостях... в феврале,
кажется? На дне рождения вашей жены.
- Ах да.
Том не заметил в лице Треванни каких-либо изменений с того вечера в
феврале, когда тот сказал: "Как же, как же, я
о вас слышал".
Том раскрыл портфель.
- У меня есть акварель. Это работа моей жены. Я бы хотел вставить ее в
узкую темно-коричневую рамку, паспарту -
скажем, не шире двух с половиной дюймов снизу.
Треванни переключил свое внимание на акварель, которая лежала на
разделявшем их изрезанном прилавке.
Картина была выдержана в основном в зеленых и фиолетовых тонах - так
виделся Элоизе уголок Бель-Омбр на
фоне зимнего соснового леса. Неплохая, по мнению Тома, работа, а главное, Элоиза
знает, когда остановиться. Она и не
подозревала, что Том сохранил картину, и он надеялся, что для нее будет приятным
сюрпризом увидеть ее в раме.
- Может быть, что-то вроде этого, - сказал Треванни, доставая один из
образцов дерева с полки, где они валялись в
беспорядке. Он положил его на картину, как бы помечая то место, где должно быть
паспарту.
- Да, по-моему, красиво.
- Паспарту белое или тонированное? Это подойдет?
Том сделал свой выбор. Треванни аккуратно записал в тетрадку печатными
буквами фамилию Тома и адрес. Том
назвал ему и номер своего телефона.
О чем бы еще поговорить? Отчужденность Треванни ощущалась почти
физически. Том предвидел, что Треванни
откажется, но терять ему было нечего, поэтому он предложил:
- Может, заглянете как-нибудь с женой к нам, выпьем чего-нибудь? Вильперс
недалеко отсюда. И мальчика с собой
возьмите.
- Спасибо, но у меня нет машины, - ответил Треванни, вежливо улыбаясь. -
Да мы, к сожалению, мало где бываем.
- Машина - не проблема. Я заеду за вами. И разумеется, мы можем вместе
поужинать.
Слова так и сыпались из Тома. Переминаясь с ноги на ногу, Треванни
засунул руки в карманы длинного джемпера.
Судя по всему, он колебался. Том чувствовал, что заинтересовал Треванни.
- У меня жена стеснительная, - сказал Треванни, в первый раз улыбнувшись.
- Да и по-английски не очень хорошо
говорит.
- Моя тоже. Она ведь тоже француженка, как вы знаете. Впрочем... если мой
дом для вас так далеко, как насчет
того, чтобы, не откладывая, выпить пастиса"Анисовый ликер (аперитив)."? Вы ведь
скоро закрываетесь?
Треванни действительно собирался закрыть магазин. Был уже первый час.
Они направились к бару-ресторану на углу улиц Франс и Сен-Мерри. По пути
Треванни зашел в булочную и купил
хлеба. В баре он заказал пива, Том последовал его примеру и положил на стойку
десятифранковую банкноту.
- Как вы оказались во Франции? - спросил он.
Треванни рассказал об антикварном магазине, который он открыл во Франции
вместе с приятелем-англичанином.
- А вы? - спросил Треванни.
- Жене здесь нравится. Да и мне тоже. Даже не представляю, что где-то
живется лучше. Захочу - могу
путешествовать. У меня много свободного времени - лучше сказать, досуга. Я
работаю в саду, рисую. Правда, рисую я как
дилетант, но мне это занятие нравится. Иногда, когда возникает желание,
отправляюсь в Лондон на пару недель.
Так, по-своему бесхитростно и безобидно, он выложил карты на стол. Хотя
Треванни мог бы и поинтересоваться,
откуда на все это берутся деньги. Том полагал, что Треванни, быть может, и
слышал историю про Дикки Гринлифа и, как и
большинство других людей, забыл, в чем было дело, за исключением нескольких
запомнившихся деталей, таких, например,
как "таинственное исчезновение" Дикки Гринлифа, хотя впоследствии самоубийство
Дикки было признано как факт.
Возможно, Треванни знал, что Том получал кое-какой доход с того, что Дикки
Гринлиф оставил ему в завещании
(подделанном Томом), потому что об этом писали газеты. А в прошлом году было
дело, связанное с Дерваттом, не столько
даже с Дерваттом, если судить по французским газетам, сколько со странным
исчезновением Томаса Мёрчисона,
американца, гостившего в доме Тома.
- Звучит красиво, - сухо заметил Треванни и вытер пену с верхней губы.
Том чувствовал, что Треванни хочет его о чем-то спросить. О чем?
Интересно, думал Том, испытывает ли
Треванни, несмотря на всю свою английскую холодность, угрызения совести и не
собирается ли рассказать жене или пойти
в полицию и сделать признание? Том был уверен, что Треванни не говорил своей
жене о содеянном, да и не скажет. Всего
пять дней назад он нажал на курок и убил человека. Разумеется, Ривз просветил
Треванни насчет злокозненной мафии,
убедил его, рассказав, сколько добра Треванни или любой другой на его месте
принесет, устранив хотя бы одного из
мафиози. Потом Том подумал об удушении жертвы. Нет, представить себе, чтобы
Треванни кого-то задушил, невозможно.
А какие чувства испытывает сам Треванни по поводу совершенного им убийства? Да и
было ли у него время почувствовать
что-нибудь? Может, и нет. Треванни закурил "Житан". У него были большие руки. Он
из тех, кто носит старую одежду,
неглаженные брюки и тем не менее выглядит как джентльмен. Кроме того, в нем была
какая-то строгая красота, о чем он,
похоже, и сам не подозревал.
- Вы случайно не знакомы с американцем, - спросил Треванни, преспокойно
глядя на Тома голубыми глазами, -
которого зовут Ривз Мино?
- Нет, - ответил Том. - Живет здесь в Фонтенбло?
- Нет. Но, кажется, много ездит.
- Нет.
Том отхлебнул пива.
- Мне, пожалуй, пора. Жена ждет.
Они вышли на улицу. Идти им предстояло в разные стороны.
- Спасибо за пиво, - сказал Треванни.
- Не за что!
Том сел в свою машину, которая была припаркована перед "Черным орлом", и
поехал в направлении Вильперса. Он
думал о Треванни, думал о том, что этот человек весьма недоволен, и недоволен он
своим нынешним положением. Конечно
же, у Треванни в юности были какие-то надежды. Том вспомнил жену Треванни -
привлекательная женщина, надежная и
преданная, судя по всему, из тех, кто никогда не станет подбивать своего мужа на
то, чтобы тот как-то улучшил свое
положение в обществе, никогда не будет пилить его, чтобы он зарабатывал больше.
По-своему жена Треванни, вероятно,
такая же честная и добропорядочная, как и сам Треванни. Однако Треванни не
устоял перед предложением Ривза. А это
значит, что он из тех, кого можно направить в любую сторону, если делать это
умно.
Мадам Аннет встретила Тома известием, что Элоиза немного припозднится,
потому что в антикварном магазине в
Шийи-ан-Бьер увидела английский commode de bateau"Корабельный комод (фр.).",
выписала на него чек, но ей пришлось
пойти в банк вместе с продавцом.
- Она вот-вот будет дома вместе с комодом! - сообщила мадам Аннет, при
этом ее голубые глаза блестели. -
Просила дождаться ее к обеду, мсье Том.
- Ну, разумеется! - в тон ей бодро произнес Том.
Кредит в банке несколько превышен, подумал он, вот почему Элоиза
вынуждена была пойти туда и поговорить с
кем-нибудь из служащих - только как ей это удастся, если банк закрывается на
обед? А мадам Аннет радовалась потому, что
в доме появится еще один предмет мебели, над которым она сможет всласть
потрудиться, натирая его воском. Элоиза уже
несколько месяцев искала для Тома корабельный комод с обитыми медью ящичками. Ее
переполняло желание видеть в его
комнате commode de bateau.
Том решил воспользоваться случаем и попробовал позвонить Ривзу в номер.
Сейчас двадцать две минуты второго.
В Бель-Омбр уже месяца три как поставили два новых прямых телефона, поэтому
отпала необходимость в помощи
оператора.
Трубку сняла экономка Ривза. Том спросил у нее по-немецки, дома ли герр
Мино. Тот оказался дома.
- Привет, Ривз! Это Том. Долго говорить не могу. Хотел только сказать,
что виделся с нашим другом. Выпили с
ним... в баре в Фонтенбло. Думаю...
Том стоял у окна и смотрел на деревья по ту сторону дороги, на голубое
безоблачное небо. Он и сам не был уверен в
том, что собирался сказать, но ему не хотелось, чтобы Ривз отступал.
- Не знаю, но думаю, с ним можно поработать. Это всего лишь предчувствие.
Выйди на него еще раз.
- Да? - спросил Ривз, внимательно прислушиваясь к его словам, точно то
вещал оракул, который никогда не
ошибается.
- Когда ты собираешься с ним увидеться?
- Надеюсь, он приедет в Мюнхен в четверг. Послезавтра. Попытаюсь
уговорить его проконсультироваться здесь с
еще одним врачом. Потом... в пятницу поезд из Мюнхена в Париж отходит примерно в
два десять.
Том как-то ездил на экспрессе "Моцарт". Он садился в этот поезд в
Зальцбурге.
- Я бы на твоем месте дал ему возможность выбрать между револьвером и...
этой штукой, но посоветуй все-таки не
пользоваться револьвером.
- Это я уже пробовал! - сказал Ривз. - Так ты думаешь... он все-таки
может приехать?
Том услышал, как по дорожке, посыпанной гравием, к дому подъехала машина
- даже не одна, а две. Это,
несомненно, приехала Элоиза с антикваром.
- Мне пора заканчивать, Ривз. Пока. Позднее в тот же день, оставшись один
в своей комнате, Том внимательнее
рассмотрел красивый комод, который поставили в проеме между двумя окнами. Комод
был дубовый, низкий и прочный, с
отливающими медью уголками и зенкованными медными ручками на ящиках.
Полированное дерево смотрелось как живое
- словно в него вложил душу тот, кто его изготовил, или тот капитан (может, и не
один), который прикасался к нему своими
руками. Пара сверкающих темноватых вмятин в дереве казались случайными шрамами,
из тех, что каждое живое существо
получает в продолжение жизни. В верхней части комода была прикреплена овальная
серебряная пластина с
выгравированной надписью: "Капитан Арчибальд Л. Партридж, Плимут, 1734 год", а
гораздо меньшими буквами значилась
фамилия столяра. И этому последнему было чем гордиться, подумал Том.
В среду Ривз, как и обещал, позвонил Джонатану в магазин. Джонатан был
чрезвычайно занят и попросил Ривза
перезвонить сразу после полудня.
Ривз перезвонил и после обычного обмена любезностями спросил, сможет ли
Джонатан приехать в Мюнхен на
следующий день.
- В Мюнхене ведь тоже есть врачи, и очень хорошие. У меня есть на примете
один - доктор Макс Шредер. Я уже
узнал, что он может с вами встретиться рано утром в пятницу, часов в восемь. Мне
остается лишь это подтвердить. Если
вы...
- Хорошо, - сказал Джонатан, ожидавший, что разговор именно так и пойдет.
- Очень хорошо, Ривз. Я займусь
билетом...
- В один конец, Джонатан. Впрочем, как хотите.
Джонатан понимал, что имелось в виду.
- Я перезвоню вам, когда узнаю расписание самолетов.
- Я знаю расписание. Есть самолет, который вылетает из Орли в час
пятнадцать дня прямо в Мюнхен, если вы
успеваете на него.
- Хорошо. Постараюсь на него успеть.
- Если не перезвоните, то буду считать, что вы летите этим рейсом.
Встречу вас в городе на конечной остановке
автобусов, как и в прошлый раз.
Джонатан машинально подошел к раковине, пригладил волосы обеими руками,
потом надел плащ. Шел мелкий
дождь и было довольно холодно. Джонатан принял решение накануне. Он снова
проделает все то же самое - посетит
доктора, на этот раз в Мюнхене, и сядет в поезд. А вот его самообладание
вызывало некоторые сомнения. Как далеко он
сможет зайти? Он вышел из магазина и закрыл дверь на ключ.
Натолкнувшись на урну, стоявшую на тротуаре, Джонатан понял, что не идет,
а тащится, глядя под ноги. Он
поднял голову. Надо потребовать, чтобы ему дали не только удавку, но и
револьвер; если у него сдадут нервы и он не сумеет
использовать удавку (чего Джонатан не исключал), ему придется воспользоваться
револьвером - значит, так тому и быть.
Джонатан договорится с Ривзом о следующем: если придется стрелять из револьвера,
если станет очевидно, что его схватят,
то следующую пулю или две он оставит для себя. Тем самым он не выдаст Ривза и
других людей, с которыми тот связан. За
это Ривз выплатит оставшиеся деньги Симоне. Джонатан понимал, что его труп вряд
ли сойдет за мертвое тело итальянца,
но он считал, что семейство Ди Стефано вполне могло нанять киллера любой
национальности, не обязательно итальянца.
Симоне Джонатан сказал так: - Сегодня утром мне позвонили по просьбе
гамбургского врача. Он хочет, чтобы
завтра я приехал в Мюнхен.
- Вот как? Так быстро?
Джонатан вспомнил, что говорил Симоне о том, что врачи захотят осмотреть
его еще раз недели через две. Он тогда
сказал, что доктор Венцель дал ему какие-то таблетки и хотел потом посмотреть,
как они действуют. С доктором Венцелем и
вправду был разговор о лекарствах - течение лейкемии можно попытаться
притормозить с их помощью, другого способа
нет, - но никаких таблеток доктор Венцель ему не давал. Джонатан был уверен, что
доктор Венцель дал бы ему лекарство,
если бы он встретился с ним еще раз.
- В Мюнхене есть другой врач - его зовут Шредер. Доктор Венцель предложил
мне с ним встретиться.
- А Мюнхен - это где? - спросил Джордж.
- В Германии.
- И надолго ты уедешь? - спросила Симона.
- Наверное... до субботы, - сказал Джонатан, подумав, что может приехать
в пятницу вечером так поздно, что
поезда из Парижа в Фонтенбло уже не будет.
- А как же магазин? Хочешь, я зайду туда завтра утром? И в пятницу утром?
В котором часу ты завтра уезжаешь?
- Есть самолет в час пятнадцать. Да, дорогая, ты бы очень мне помогла,
если бы заглянула туда завтра утром и в
пятницу - хотя бы на часок. Два человека должны прийти за картинами.
Джонатан вонзил нож в мягкий кусок камамбера, который взял, но есть не
стал.
- Тебя что-то беспокоит, Джон?
- Да нет. Наоборот, новости, которые я узнаю, становятся с каждым разом
чуточку лучше.
Вежливый оптимизм, подумал Джонатан, а на самом деле - полная чушь.
Врачам не подвластно время. Он
взглянул на сына, у которого был озадаченный вид, но не настолько, чтобы задать
какой-нибудь вопрос. Джонатан подумал
о том, что Джордж слушает подобные разговоры с тех пор, как научился понимать,
что говорят другие. Джорджу когда-то
сказали: "У твоего папы микроб. Что-то вроде простуды. Иногда папа от этого
устает. Но к тебе микроб не пристанет. Он ни
к кому не пристает, поэтому не беспокойся".
- Ты переночуешь в больнице? - спросила Симона.
Джонатан не сразу понял, что она имеет в виду.
- Нет. Доктор Венцель... вернее, его секретарша сказала, что мне заказан
номер в гостинице.
Джонатан вышел из дома на следующее утро в начале десятого, чтобы поспеть
на поезд, отправлявшийся в Париж в
9.42, потому что следующий привез бы его в Орли слишком поздно. Накануне днем он
купил билет в один конец, потом
положил еще одну тысячу франков на счет в "Сосьете женераль", а пятьсот франков
- в карман, так что в магазине, в ящике
шкафа, оставалось две тысячи пятьсот франков. Оттуда же он достал "Беспощадных
жнецов" и положил книгу в чемодан,
чтобы вернуть ее Ривзу.
Еще не было пяти часов, когда Джонатан вышел на кольце из автобуса,
доставившего его в Мюнхен. Был приятный
солнечный день. Несколько крепких мужчин среднего возраста, в коротких кожаных
штанах и зеленых куртках, стояли на
тротуаре, играла шарманка. Он увидел Ривза, шедшего ему навстречу.
- Простите, немного опоздал! - сказал Ривз. - Как дела, Джонатан?
- Очень хорошо, спасибо, - улыбаясь, ответил Джонатан.
- Для вас заказан номер в гостинице. Мы возьмем такси. Я остановился в
другой гостинице, но поеду с вами, и мы
побеседуем.
Они сели в такси. Ривз рассказывал о Мюнхене. Он говорил так, будто
действительно знал этот город и любил его, а
не просто болтал только потому, что нервничал. По карте Ривз показал Английский
сад, мимо которого сегодня они не
проедут на такси, и ту часть города, граничащую с рекой Изар, где, по словам
Ривза, у него назначена встреча с врачом на
следующее утро в восемь часов. Ривз сказал, что обе их гостиницы находятся в
центральном районе. Такси остановилось
возле гостиницы, и молодой человек в темно-красной униформе открыл дверцу
машины.
Джонатан зарегистрировался. В вестибюле было множество современных
витражей с изображениями немецких
рыцарей и трубадуров. Джонатан с удовольствием отметил, что чувствует себя на
удивление хорошо и бодро. Может, это
прелюдия к завтрашним ужасным событиям, к какой-нибудь страшной катастрофе?
Джонатана вдруг пронзила мысль, что
чувствовать себя бодрым - это безумие, и он одернул себя, как если бы увлекся
выпивкой.
Ривз поднялся вместе с ним в номер. Коридорный поставил чемодан Джонатана
и вышел.
Джонатан повесил свое пальто на крючок возле двери, как дома.
- Завтра утром - даже сегодня - мы можем купить вам новое пальто, -
сказал Ривз, глядя на пальто Джонатана с
каким-то страдальческим выражением на лице.
- Да?
Джонатан должен был признать, что у него довольно поношенное пальто. Он
слабо улыбнулся, не выказав обиды.
Еще хорошо, что он захватил с собой приличный костюм и относительно новые черные
ботинки. Он повесил синий костюм
на вешалку.
- В поезде-то вы поедете первым классом, - заметил Ривз.
Он подошел к двери и запер ее изнутри.
- У меня есть револьвер. Тоже итальянский, но немного другой. Глушитель я
достать не смог, но, пожалуй, - скажу
вам честно - от глушителя мало толку.
Джонатан все понял. Он смотрел на небольшой револьвер, который Ривз
достал из кармана, и думал про себя -
какой же я легкомысленный и бестолковый. Выстрелить из этого револьвера -
значит, выстрелить потом в себя. Только так
он и расценивал этот револьвер.
- И еще, конечно, это, - сказал Ривз, вынимая из кармана удавку.
В Мюнхене, при более ярком освещении, веревка приобрела мертвеннобледный,
телесный оттенок.
- Попробуйте... да хотя бы на спинке стула, - предложил Ривз.
Джонатан взял бечевку, набросил ее на спинку стула и равнодушно затянул
петлю. На сей раз он даже отвращения
не испытал, лишь почувствовал какую-то пустоту. Интересно, подумал он, если у
него в кармане или еще где-нибудь найдут
эту бечевку, сразу догадаются, что это такое? Наверное, нет, решил он.
- Вы обязательно должны дернуть, - мрачным голосом произнес Ривз, - и
затянуть потуже.
Джонатан вдруг почувствовал раздражение. Он начал было говорить что-то
недовольным тоном, но оборвал себя на
полуслове. Затем снял бечевку со стула и уже хотел бросить ее на кровать, но
Ривз посоветовал:
- Положите ее в карман. Или в карман костюма, который собираетесь надеть
завтра.
Джонатан начал было засовывать бечевку в карман брюк, но потом, подойдя к
своему синему костюму, запихнул ее
в брюки, висевшие на вешалке.
- Еще хочу показать вам два снимка.
Ривз достал из внутреннего кармана пиджака незапечатанный белый конверт.
В нем оказались две фотографии,
одна глянцевая, размером с открытку, другая - аккуратно вырезанный из газеты
снимок, сложенный пополам.
- Вито Марканджело.
Джонатан взглянул на глянцевую фотографию, треснувшую в двух местах. На
ней был запечатлен мужчина с
круглой головой и округлым лицом, толстыми чувственными губами и вьющимися
черными волосами. На висках
пробивалась седина, отчего создавалось впечатление, будто из головы у него идет
пар.
- Ростом он примерно пять футов шесть дюймов, - сказал Ривз. - Волосы у
него седые, он их не подкрашивает. А
здесь он веселится.
На газетном снимке были запечатлены трое мужчин и две женщины, стоявшие
за обеденным столом. Стрелка,
проведенная чернилами, указывала на коренастого, смеющегося человека с седым
пухом у виска. Подпись была на
немецком языке.
Ривз взял у Джонатана снимки.
- Давайте сходим за пальто. Какие-то магазины ведь открыты. Кстати,
предохранитель у этого револьвера действует
так же, как и у того. В нем шесть патронов. Я положу его сюда, ладно?
Ривз взял револьвер, лежавший на кровати, и положил его в чемодан
Джонатана.
- Бриннерштрассе - очень хорошее место для покупок, - заметил Ривз, когда
они спускались в лифте.
Они пошли пешком. Джонатан оставил свое пальто в номере гостиницы.
Он выбрал в магазине темно-зеленое твидовое пальто. Кто все это
оплачивает? Впрочем, это совсем не важно.
Джонатан подумал также, что это пальто ему, возможно, придется носить только
сутки. Ривз настоял на том, чтобы
заплатить, хотя Джонатан и говорил, что отдаст Рив-зу деньги, как только
поменяет франки на марки.
- Нет-нет, доставьте мне удовольствие, - сказал Ривз, мотнув головой, что
иногда было равноценно улыбке на его
лице.
Джонатан вышел из магазина в новом пальто. По дороге Ривз показывал ему
достопримечательности: Одеонсплатц,
начало Людвиг-штрассе, которая, по словам Ривза, вела в Швабинг, район,
где был дом Томаса Манна. Они дошли до
Englischer Garten"Английского сада (нем.).", потом взяли такси и поехали в
пивной зал, хотя Джонатан предпочел бы
выпить чаю. Он понимал, что Ривз пытается сделать все, чтобы он расслабился.
Джонатан и без того расслабился, и его даже
не волновало, что скажет завтра утром доктор Макс Шредер. Вернее, ему было все
равно, что скажет доктор Шредер.
Они поужинали в шумном ресторане в Швабинге. Ривз объяснил, что
практически любой из находившихся в
заведении был "либо художником, либо писателем". Джонатан находил удовольствие в
общении с Ривзом. От выпитого
пива у Джонатана немного кружилась голова, но он не отказался от бокала
"Гумпольдсдингера""Сорт баварского пива.".
Около полуночи Джонатан стоял в своем гостиничном номере в пижаме. Он уже
принял душ. Телефон зазвонит в
7.15 утра, а потом подадут завтрак. Джонатан сел за письменный стол, достал из
ящика бумагу и конверт и написал на нем
адрес Симоны. Но, вспомнив, что будет дома послезавтра, может даже завтра поздно
вечером, он смял конверт и выбросил
его в корзину. Джонатан спросил за ужином у Ривза: "Вы знакомы с человеком,
которого зовут Том Рипли?" Ривз
безучастно посмотрел на него и сказал: "Нет. А что?" Джонатан лег в постель, и
нажав на кнопку, одним движением
погасил свет везде, включая ванную, что было очень удобно. А таблетки он принял?
Да. Как раз перед тем, как встать под
душ. Баночку с таблетками он положил в карман пиджака, чтобы показать их завтра
доктору Шредеру, если тому это будет
интересно.
Ривз спросил у него: "Вам уже написали из швейцарского банка?" Нет, не
написали, но, подумал Джонатан, письмо
от них, вполне возможно, пришло сегодня утром на адрес его магазина. Интересно,
Симона вскроет его? Джонатан
подумал, что шансов на это пятьдесят на пятьдесят, в зависимости от того,
насколько она будет занята в магазине. В письме
из Швейцарии должно быть подтверждение на вклад в восемьдесят тысяч марок, и,
вероятно, там же будут бланки, на
которых ему нужно оставить образец своей подписи. По мнению Джонатана, на
конверте не должно быть обратного адреса
и вообще ничего такого, что указывало бы на отправителя. Поскольку он
возвращается в субботу, Симона, возможно,
оставит письма нераспечатанными. Пятьдесят на пятьдесят, снова подумал он, и
спокойно отошел ко сну.
На следующее утро в больнице все шло, казалось, по строго заведенному
порядку и на удивление неофициально.
Ривз все время находился рядом, и Джонатан мог поручиться, хотя беседа и велась
все время на немецком, что Ривз не
рассказал доктору Шредеру о предыдущем осмотре в Гамбурге. Гамбургское
заключение теперь находилось у доктора Перье
в Фонтенбло, и тот, должно быть, уже отослал его в лабораторию, как и обещал.
И на этот раз сестра превосходно говорила по-английски. Доктору Максу
Шредеру было лет пятьдесят, его черные
волосы, по-модному длинные, касались воротника рубашки.
- Он говорит, - перевел Ривз Джонатану, - что это более или менее
классический случай... виды на будущее не очень
приятные.
Ничего нового для Джонатана. Даже в известии о том, что результаты
осмотра будут готовы завтра утром.
Джонатан и Ривз вышли из больницы около одиннадцати и направились вдоль
набережной Изара. Они проходили
мимо детей в колясках, каменных жилых домов, мимо аптеки, мимо бакалейной лавки
- всего того, что составляет жизнь, к
которой, как казалось Джонатану, он не имеет никакого отношения. Ему даже
приходилось вспоминать, что надо
вздохнуть. Сегодня все кончится, думал он. Ему хотелось броситься в реку и,
может даже, утонуть или стать рыбой.
Присутствие Ривза и его манера бросать обрывочные фразы раздражала. Наконец ему
удалось заставить себя не слышать
Ривза. Джонатан чувствовал, что не сможет сегодня никого убить, ни с помощью
удавки, лежавшей в кармане, ни из
револьвера.
- Не взять ли мне чемодан, - прервал свои размышления Джонатан, - раз уж
поезд отправляется в два с чем-то?
Они сели в такси.
Рядом с гостиницей находился магазин, в витрине которого сверкали
различные предметы, переливаясь золотом и
серебром, точно украшения на немецкой рождественской елке. Джонатан подошел к
магазину. К его огорчению, предметы
оказались по большей части безделушками для туристов, но среди всего прочего он
увидел гироскоп"Твердое тело, ось
вращения которого свободна и может менять направление в пространстве, но при
быстром вращении тела сохраняет свое
направление неизменным.", который мерно покачивался на своем футляре.
- Я хочу кое-что купить для сына, - сказал Джонатан и вошел в магазин.
Указав на гироскоп и произнеся: "Bitte""Пожалуйста (нем.)." он купил его,
не глядя на цену. Еще утром он
обменял в гостинице двести франков.
Джонатан уже уложил вещи, поэтому ему оставалось лишь закрыть чемодан. Он
сам отнес его вниз. Ривз сунул
Джонатану в руку банкноту в сто марок и попросил его заплатить за гостиницу,
потому что если заплатит Ривз, это
покажется странным. Деньги перестали что-либо значить для Джонатана.
На вокзал они прибыли раньше времени. В буфете Джонатан не стал ничего
есть, он хотел лишь выпить кофе.
Ривз заказал кофе.
- Я понимаю, Джон, вам придется самому искать удобный случай. Знаю, может
ничего не получиться, но нам бы
хотелось, чтобы этот человек... Держитесь поближе к вагону-ресторану. Встаньте,
скажем, в конце вагона, рядом с вагономрестораном,
закурите сигарету...
Джонатан выпил еще одну чашку кофе. Ривз купил Джонатану в дорогу "Дейли
телеграф" и книжку в бумажном
переплете.
Вскоре с изящным перестуком колес подошел лоснящийся серо-голубой поезд -
экспресс "Моцарт". Ривз поискал
глазами Марканджело, который должен был садиться на этот поезд по крайней мере с
двумя телохранителями. На
платформе дожидались посадки человек шестьдесят и примерно столько же вышли из
поезда. Ривз схватил Джонатана за
руку и показал куда-то в сторону. Джонатан стоял с чемоданом в руке возле своего
вагона. Он увидел - или ему это
показалось? - группу из трех мужчин, на которых указывал Ривз. Трое коренастых
мужчин в шляпах поднимались по
ступенькам за два вагона от того, в который должен был сесть Джонатан, ближе к
локомотиву.
- Это он. Я даже разглядел его седину, - сказал Ривз. - Так, а где же
вагон-ресторан?
Он отступил на несколько шагов, чтобы охватить взглядом весь состав,
потом прошел к передним вагонам и
вернулся.
- Вагон-ресторан перед тем, в котором едет Марканджело.
По-французски объявили, что поезд отходит.
- Револьвер у вас в кармане? - спросил Ривз.
Джонатан кивнул. Когда он поднимался в гостиничный номер за чемоданом,
Ривз напомнил ему, чтобы он
переложил его в карман.
- Позаботьтесь о том, чтобы моя жена получила деньги, что бы со мной ни
случилось.
- Обещаю, - Ривз похлопал его по руке.
Раздался второй свисток, и двери захлопнулись. Джонатан, не оборачиваясь,
поднялся в вагон. Он знал, что Ривз
будет провожать его глазами. Джонатан отыскал свое место. В купе, рассчитанном
на восемь пассажиров, сидели только два
человека. Сиденья были обиты темно-красным плюшем. Джонатан положил на верхнюю
полку свой чемодан, потом
сложенное подкладкой наружу пальто. В купе вошел молодой человек и, высунувшись
в окно, стал разговаривать с кем-то
по-немецки. Другими попутчиками Джонатана оказались мужчина средних лет, весь
ушедший в какие-то деловые бумаги,
и изящная маленькая женщина в шляпке, читавшая роман. Джонатан занял свое место
рядом с бизнесменом, который
сидел у окна лицом по ходу поезда, и раскрыл "Телеграф".
Было 14.11.
Джонатан смотрел, как мимо проплывают окрестности Мюнхена, деловые
здания, башни. Перед Джонатаном
висели три вставленные в рамки фотографии - какой-то замок, озеро с парой
лебедей, заснеженные вершины Альп. Поезд
плавно скользил по гладким рельсам и мягко покачивался. Джонатан прикрыл глаза.
Переплетя пальцы и положив локти на
подлокотники, он вполне мог бы и вздремнуть. Еще было время, чтобы принять
решение, передумать, а потом передумать
еще раз. Марканджело, как и он, едет в Париж, и поезд придет туда только в
23.07. Он вспомнил, как Ривз говорил ему, что
примерно в 18.30 будет остановка в Страсбурге. Спустя несколько минут Джонатан
очнулся ото сна. В проходе, за
застекленной дверью купе, то и дело показывались люди, хотя их было и немного.
Разносчик вкатил в купе тележку с
сандвичами, бутылками с пивом и вином. Молодой человек купил пива. В проходе
стоял коренастый мужчина и курил
трубку. Он то и дело прижимался к окну, пропуская проходивших мимо пассажиров.
Делу не повредит, подумал Джонатан, если и он пройдет мимо купе
Марканджело, как бы по пути в вагон-ресторан,
просто чтобы немного оценить ситуацию, но у него ушло несколько минут на то,
чтобы решиться. В продолжение этого
времени он курил "Житан", стряхивая пепел в прикрепленную под окном
металлическую пепельницу, стараясь не попасть
на колени соседа, читающего деловые бумаги.
Наконец Джонатан поднялся и вышел из купе. Дверь в конце вагона он открыл
нерешительно. Прежде чем
добраться до вагона Марканджело, пришлось открыть еще пару дверей. Джонатан шел
медленно, заглядывая в каждое купе.
Поезд покачивался мягко, но неравномерно, и ему приходилось предпринимать
некоторые усилия, чтобы держать
равновесие. Купе Марканджело он узнал сразу, потому что тот сидел в центре,
лицом к Джонатану. Он спал, сложив руки на
животе; воротник впился в его двойной подбородок, голова мерно покачивалась,
виски отливали сединой. Джонатан окинул
быстрым взглядом двух других итальянцев, которые разговаривали, наклонившись
друг к другу и жестикулируя. Джонатан
решил, что больше в купе никого нет. Он дошел до конца вагона и вышел на
площадку, где закурил еще одну сигарету и
стал смотреть в окно. В конце вагона находился туалет. Защелка была на красном.
У противоположного окна, видимо,
дожидаясь, когда туалет освободится, стоял лысый стройный мужчина. Идея убить
здесь человека казалась нелепой, ведь
наверняка будут свидетели. Даже если убийца и жертва окажутся на площадке,
вполне вероятно, что тут тотчас еще ктонибудь
появится. В поезде было совсем не шумно, и если человек закричит, даже с
удавкой на шее, его обязательно
услышат пассажиры из ближайшего купе.
Из вагона-ресторана вышли мужчина и женщина и направились по проходу, не
закрыв за собой дверь. Впрочем, за
них это тотчас сделал официант в белой куртке.
Джонатан пошел в сторону своего вагона. Он еще раз мельком заглянул в
купе Марканджело, тот курил сигарету и,
подавшись всем телом вперед, разговаривал.
Если уж идти на это, то все должно быть сделано до Страсбурга, подумал
Джонатан. Он представил, сколько
пассажиров, направляющихся в Париж, сядет в поезд в Страсбурге. А может, их
будет и немного. Примерно через полчаса,
подумал он, ему нужно надеть пальто, встать на площадке в конце вагона
Марканджело и ждать. А что, если Марканджело
пользуется туалетом в другом конце вагона? Туалет ведь есть и там. А если он
вообще не пойдет в туалет? Это возможно,
хотя и маловероятно. Допустим, итальянцы попросту не расположены оставлять
деньги в вагоне-ресторане? Нет, по логике
они в ресторан пойдут, но отправятся, скорее всего, все вместе. Если у него
ничего не выйдет, подумал Джонатан, то Ривзу
просто-напросто придется придумать другой план, получше. Но он должен убить
Марканджело или кого-то другого, такого
же уровня, должен убить, если хочет еще что-то заработать.
Было почти четыре, когда Джонатан заставил себя подняться и осторожно
стащил с полки пальто. В проходе он
надел пальто с тяжелым правым карманом и направился в конец вагона Марканджело,
прихватив с собой книжку в мягкой
обложке.
Проходя мимо купе итальянцев и на этот раз не заглядывая в него, Джонатан
краешком глаза заметил какую-то
толкотню - там то ли стаскивали с полки чемодан, то ли шутливо боролись. До него
донесся смех.
Минуту спустя Джонатан стоял на площадке, прислонившись к карте
Центральной Европы в металлической раме,
лицом к застекленной двери в коридор. Джонатан увидел сквозь стекло, как к двери
подошел мужчина и распахнул ее. Он
был похож на одного из телохранителей Марканджело - крепкого сложения,
темноволосый, лет тридцати, с мрачным
выражением лица, - все это говорило о том, что когда-нибудь он превратится в
надувшуюся жабу. Джонатан вспомнил
снимки в "Беспощадных жнецах". Мужчина направился прямо в туалет. Джонатан
продолжал смотреть в книгу. Спустя
весьма короткое время тот снова появился и пошел назад по коридору.
Джонатан поймал себя на том, что все это время сдерживал дыхание.
Предположим, если бы это оказался
Марканджело, Джонатану представилась бы прекрасная возможность, ведь в коридоре
никого не было и никто не шел из
ресторана. Джонатану пришло в голову, что будь это Марканджело, он бы все равно
так же стоял, делая вид, что читает.
Правой рукой Джонатан щелкал в кармане предохранителем маленького револьвера. В
конце концов, чем он рискует? Что
теряет? Только свою жизнь.
Марканджело может нагрянуть в любую минуту, открыть дверь, а потом... Все
может произойти как в прошлый
раз, в немецком метро. Почему бы и нет? И пуля для себя. Но тут Джонатан
представил, как он стреляет в Марканджело,
потом выбрасывает револьвер в дверь около туалета или в окно возле двери,
которое, похоже, открыто, потом спокойно идет
в вагон-ресторан, садится и что-то заказывает.
Это совершенно невозможно.
"Закажу-ка я что-нибудь сейчас", - подумал Джонатан и отправился в вагонресторан,
где было полно свободных
столиков. С одной стороны вагона стояли столики на четверых, с другой - на
двоих. Джонатан сел за тот, что поменьше.
Подошел официант, и Джонатан заказал пиво, потом быстро изменил заказ.
- Weisswein, bitte"Белое вино, пожалуйста (нем.).", - сказал Джонатан.
Появилась бутылка холодного рислинга. Стук колес в ресторане звучал тише
и приятнее. Окна были больше, но все
равно здесь было как-то уютнее, и лес, мелькающий за окном, - кажется, он
называется Черным?"Шварцвальд (нем.
Schwarzwald) - букв. "Черный лес"" - казался необычайно густым и цветущим. Без
конца тянулись высокие сосны - будто в
Германии их так много, что не было необходимости спиливать. Не видно ни мусора,
ни клочка бумаги, как и ни одного
человека, который бы за этим следил, что тоже казалось Джонатану удивительным.
Когда немцы успевают наводить
чистоту? Джонатан ждал, что вино наконец придаст ему смелости. Но пока он пил,
совсем потерял интерес ко всему, и
теперь приходилось возвращаться к исходному состоянию. Он допил остатки вина,
словно это было обязательно,
расплатился и взял пальто, которое висело на стуле напротив. Он должен стоять на
площадке, пока не появится
Марканджело, и будет ли тот один или с телохранителями, он все равно выстрелит.
Джонатан потянул на себя дверь, ведущую из вагона, и снова оказался в
заточении, на площадке. Он опять
прислонился к карте, глядя в глупую книжку в бумажном переплете... "Интересно,
думал Дэвид, подозревает ли его Илейн?
В отчаянии Дэвид принялся восстанавливать события..." Джонатан водил глазами по
тексту как неграмотный. Он
вспомнил, о чем думал несколько дней назад. Симона откажется от денег, если
узнает, как они ему достались, а она,
разумеется, узнает, как они ему достались, если он застрелится в поезде.
Интересно, сможет ли Ривз или кто-нибудь другой
уговорить Симону, убедить ее, что то, что он сделал, - в общем-то, не совсем
убийство. Джонатан едва не рассмеялся.
Совершенно безнадежно. Тогда зачем он тут стоит? Пошел бы и сел на свое место.
Кто-то приближался к двери, Джонатан поднял глаза и прищурился. В
человеке, направлявшемся в его сторону, он
узнал Тома Рипли.
Рипли с легкой улыбкой распахнул застекленную дверь.
- Джонатан, - мягко произнес он, - отдайте мне эту штуку. Я говорю про
удавку.
Он смотрел в окно, но краешком глаза следил за Джонатаном.
Джонатана внезапно охватило возмущение. На чьей стороне Том Рипли?
Марканджело? И тут Джонатан увидел
троих мужчин, шедших по коридору.
Том придвинулся к Джонатану, уступая им дорогу.
Мужчины разговаривали по-немецки. Они направлялись в вагон-ресторан.
- Попробуем удавку, - бросил Том через плечо Джонатану. - Ладно?
Джонатан понял, хотя, возможно, и не все. Рипли был другом Ривза. Значит,
Рипли знал о плане Ривза. Джонатан
комкал удавку в левом кармане брюк. Затем вынул руку с зажатой в кулак удавкой и
сунул ее в протянутую руку Тома. Тот
быстро ее схватил и спрятал в правый карман пиджака.
- Оставайтесь здесь, вы мне можете понадобиться, - услышал он тихий голос
Рипли.
Том подошел к туалету и, убедившись, что там никого нет, зашел внутрь.
Том закрыл за собой дверь. У удавки даже петли не оказалось. Том сделал
так, чтобы ею можно было пользоваться,
и бережно засунул в правый карман пиджака. Он едва заметно улыбнулся. Джонатан
при его появлении сделался бледным
как лист бумаги! Позавчера Том позвонил Ривзу, и тот сказал, что Джонатан
решился, но, скорее всего, предпочтет
револьвер. У Джонатана сейчас, наверное, при себе револьвер, подумал Том, но
лучше в таких условиях револьвером не
пользоваться.
Нажав ногой на педаль, подающую воду, Том вымыл руки, стряхнул их над
раковиной и провел ладонями по лицу.
Он и сам немного нервничал. Как-никак, первый выход на мафию!
Том чувствовал, что Джонатан может испортить дело, а поскольку это он
втянул Треванни, то решил, что должен
попытаться ему помочь. Поэтому и прилетел накануне в Зальцбург, чтобы успеть на
сегодняшний поезд. Том спросил у
Ривза, как выглядит Марканджело, но как бы между прочим. Том и мысли не
допускал, что у Ривза возникнет подозрение,
что и он окажется в этом поезде. Напротив, Том сказал Ривзу, что его план как
следует не продуман, что Джонатана можно
бы отпустить с половиной денег и подыскать для второго дела кого-нибудь другого,
если есть желание, чтобы оно
увенчалось успехом. Но не таков Ривз. Как мальчик, Ривз играет в игру, которую
сам же и выдумал, в игру
всепоглощающую, со строгими правилами - но для других. Том же хотел помочь
Треванни, да еще в таком большом деле!
Убить мафиозо, притом важную шишку! Может, даже двух мафиози!
Том ненавидел мафию, ненавидел за необузданное вымогательство и шантаж,
ненавидел ее кровавую церковь,
манеру трусливо перепоручать грязную работу мелким сошкам с тем, чтобы закон не
смог совладать с самыми крупными
мерзавцами, чтобы нельзя было упечь их за решетку, кроме как по обвинению в
уклонении от уплаты налогов и прочих
ничтожных и банальных правонарушениях. В сравнении с мафиози Том казался самому
себе едва ли не образцом
добродетели. При этой мысли Том громко рассмеялся, и крошечное помещение из
металла и плитки наполнилось его
смехом. (При этом он осознавал, что, возможно, заставляет ждать за дверью самого
Марканджело.) Да, есть люди еще более
бесчестные, более продажные, определенно еще более безжалостные, чем он, это и
есть мафиози - группа милых,
ссорящихся друг с другом из-за пустяков семейств, которых, по утверждению Италоамериканской
лиги, нет вообще, это
всего лишь плод фантазии сочинителей романов. Как же, сама церковь с ее
епископами, превращающими кровь в воду на
празднике в честь святого Януария"Покровитель Неаполя.", и молоденькими
девушками, которым является Дева Мария, -
все это более реально, чем мафия! Ну да! Том прополоскал рот, сплюнул, пустил
воду в раковину и дал ей стечь. Проделав
все это, он вышел из туалета.
На площадке никого не было, кроме Джонатана Треванни. Джонатан курил
сигарету, но тотчас выбросил ее, словно
солдат, который хочет выглядеть более дисциплинированным в глазах старшего
офицера. Том ободряюще ему улыбнулся и
стал смотреть мимо Джонатана в окно.
- Они случайно не проходили?
Тому не хотелось открывать одну за другой две двери ради того, чтобы
заглянуть в вагон-ресторан.
- Нет.
- Возможно, нам придется ждать и после Страсбурга, но надеюсь, этого не
произойдет.
Из вагона-ресторана вышла женщина. Двери поддавались ей с трудом, и Том
бросился открывать для нее вторую
дверь.
- Danke schon"Спасибо большое (нем.).", - поблагодарила она.
- Bitte, - ответил Том. Переместившись в другой конец площадки, Том
достал из кармана пиджака "Геральд
трибюн". Сейчас семнадцать часов одиннадцать минут. В Страсбург они должны
прибыть в 18.33. Том решил, что
итальянцы плотно пообедали и не собираются идти в вагон-ресторан.
В туалет вошел какой-то мужчина.
Джонатан смотрел в свою книгу, но, поймав на себе взгляд Тома, взглянул
на него, и Том ему улыбнулся. Когда
мужчина вышел, Том двинулся в сторону Джонатана. В нескольких ярдах от них, в
проходе вагона, стояли двое мужчин,
один курил сигару, оба смотрели в окно и не обращали внимания ни на Тома, ни на
Джонатана.
- Попробую разобраться с ним в туалете, - сказал Том. - Потом выбросим
его за дверь.
Том кивнул головой в сторону двери рядом с туалетом.
- Когда мы окажемся с ним в туалете, стукните пару раз в дверь, как
только на горизонте будет чисто. Надо бы от
него побыстрее избавиться.
Том небрежно закурил "Голуаз" и медленно и нарочито зевнул.
Панический страх, охвативший было Джонатана, когда Том находился в
туалете, немного отпустил его. Том хочет
сам через все это пройти. Но вот почему - этого Джонатан в ту минуту никак не
мог понять. А может, подумал Джонатан,
Том решил испортить все дело с тем, чтобы свалить потом на него всю
ответственность? Но зачем ему это? Скорее, Том
Рипли хочет получить свою долю, может, и все деньги. Но Джонатан отбросил эти
мысли. В настоящий момент все это не
имеет никакого значения. Джонатану показалось, что теперь и Том немного
занервничал. Он стоял с газетой в руках,
прислонившись к стене напротив двери в туалет, но газету не читал.
И тут Джонатан увидел двух приближающихся мужчин. Вторым шел Марканджело,
а первым - кто-то другой, не
из тех итальянцев. Джонатан бросил взгляд на Тома. Тот быстро взглянул на него и
кивнул.
Первый мужчина осмотрелся на площадке и зашел в туалет. Марканджело
прошел мимо Джонатана, увидел, что
туалет занят, повернулся и возвратился в коридор. Джонатан обратил внимание на
то, что Том усмехнулся и резко взмахнул
правой рукой, как бы говоря: "Черт побери, рыбка-то уплыла!"
Марканджело стоял всего в нескольких футах от Джонатана в проходе и
смотрел в окно. Джонатану пришло в
голову, что телохранители Марканджело, оставшиеся в середине вагона, могут и не
знать, что ему приходится ждать, и, если
Марканджело не вернется, это дополнительное время вызовет у них беспокойство.
Джонатан едва заметно кивнул Тому,
давая ему тем самым понять, что Марканджело находится рядом.
Мужчина вышел из туалета и направился обратно в купе.
Теперь к туалету подошел Марканджело, и Джонатан бросил взгляд на Тома,
но Том делал вид, что погружен в
газету.
Том чувствовал, что мужчина с коренастой фигурой, снова появившийся на
площадке, - это Марканджело, но не
отрывался от газеты. Марканджело открыл дверь в туалет прямо напротив Джонатана,
и тут Том рванулся вперед, как
человек, решивший попасть в туалет первым. Одновременно Том набросил удавку на
голову Марканджело и, не дав ему
крикнуть, резким боксерским движением затянул петлю. Затащив тело в туалет, он
захлопнул за собой дверь. Том яростно
дергал удавку - наверное, и Марканджело не раз пользовался этим орудием в свои
лучшие годы, подумал он, - пока не
увидел, как нейлоновая бечевка скрылась в складках кожи на шее. Том еще раз
обмотал бечевку вокруг шеи и затянул ее
покрепче. Левой рукой он закрыл дверь на защелку. Марканджело перестал издавать
булькающие звуки, его язык
вывалился из отвратительного мокрого рта, глаза закрылись от боли, потом
открылись, и ужас в них уступил место
опустошенному взору умирающего, который словно бы хотел сказать: "Что со мной
происходит?" Нижняя вставная
челюсть итальянца грохнулась о плиточный пол. Том с такой силой натягивал
бечевку, что она впилась ему в большой и
указательный пальцы, но он счел, что такую боль стоит потерпеть. Марканджело
осел на пол, но Том с помощью удавки
поддерживал его в сидячем положении. Он решил, что Марканджело потерял сознание
и дышать теперь уже не сможет.
Том поднял искусственные зубы и выбросил их в унитаз, умудрившись еще и нажать
на педаль слива. Пальцы он с
отвращением вытер о плечо Марканджело.
Джонатан видел, как указатель защелки сменил цвет с зеленого на красный.
Тишина его пугала. Сколько это все
продлится? Что происходит? Сколько прошло времени? Джонатан смотрел в проход
сквозь застекленную часть двери.
Из вагона-ресторана вышел мужчина, направился в сторону туалета, но
увидев, что он занят, пошел в другой вагон.
Джонатан думал о том, что друзья Марканджело появятся с минуты на минуту,
если тот задержится еще хоть на
самую малость с возвращением в купе. На горизонте теперь чисто, может, пора
стучать? У Марканджело было достаточно
времени, чтобы умереть. Джонатан подошел к двери и постучал два раза.
Том спокойно вышел, закрыл дверь и огляделся, и в ту же минуту на
площадке появилась женщина в красноватом
твидовом костюме - небольшого роста, средних лет - она явно направлялась в
туалет. Защелка была на зеленом.
- Простите, - сказал ей Том. - Там... мой приятель... его тошнит.
- Bitte?
- Mein Freund ist da drinnen ziemlich krank, - с извиняющейся улыбкой
произнес Том. - Entschuldigen Sie, gnddige
Frau. Er kommt sofort heraus" - Что вы сказали? - Там мой приятель, он плохо
себя чувствует. Прошу прощения, сударыня.
Он скоро выйдет (нем.).".
Она кивнула и, улыбнувшись, вернулась в вагон.
- А теперь помогите мне! - прошептал Том Джонатану и бросился в туалет.
- Еще кто-то идет, - сказал Джонатан. - Один из итальянцев.
- О господи!
Итальянец может просто подождать на площадке, подумал Том, если зайти в
туалет и закрыть дверь.
Итальянец, тип с бледным лицом, лет тридцати, взглянул на Джонатана и
Тома, увидел, что надпись на туалете
гласит "libreе""Свободно (фр.)" и прошествовал в вагон-ресторан - несомненно,
затем, чтобы убедиться, что Марканджело
там.
- Сможете стукнуть его револьвером, если я его ударю? - спросил Том у
Джонатана.
Джонатан кивнул. Револьвер был маленький, но у Джонатана наконец взыграл
адреналин.
- Делайте так, будто от этого зависит ваша жизнь, - прибавил Том. -
Может, так оно и есть.
Телохранитель вернулся из вагона-ресторана, на этот раз быстрым шагом.
Том находился слева от итальянца.
Неожиданно Том схватил его за грудки, отпихнул в сторону, чтобы их не было видно
из вагона-ресторана и ударил в
челюсть. Вслед за тем он ударил итальянца в живот, а Джонатан треснул его
револьвером по затылку.
- Дверь! - мотнул головой Том, пытаясь удержать валившегося на пол
итальянца.
Тот не потерял сознание. Он слабо шевелил руками, но Джонатан уже открыл
дверь, и первым побуждением Тома
было вытолкнуть тело, не тратя ни секунды на то, чтобы нанести еще один удар.
Неожиданно с грохотом застучали колеса.
Они вместе принялись выталкивать телохранителя за дверь, осыпая его пинками и
ударами. Том потерял равновесие и
вывалился бы, если бы Джонатан не схватил его за полу пиджака. Дверь снова
захлопнулась.
Джонатан пригладил растрепавшиеся волосы.
Том знаком дал ему понять, чтобы он встал на другой стороне площадки,
откуда просматривался проход. Джонатан
занял указанное ему место. Том видел, как Джонатан пытается взять себя в руки,
стараясь вести себя так, словно ничего не
случилось.
Том вопросительно поднял брови, и Джонатан кивнул. Том быстро зашел в
туалет и закрылся на задвижку,
надеясь, что у Джонатана хватит ума еще раз постучать, когда можно будет выйти.
Марканджело лежал скрючившись на
полу, головой к основанию раковины. Его бледное лицо посинело. Том отвернулся от
него, услышав шум открывающихся
дверей снаружи, - то были двери вагона-ресторана, - а потом в дверь туалета
дважды постучали, чего он ожидал с
нетерпением. На этот раз Том лишь приоткрыл дверь.
- Похоже, все в порядке, - сказал Джонатан.
Том распахнул дверь туалета, задев ею ботинки Марканджело, и жестом
показал Джонатану, чтобы тот открыл
вагонную дверь. Но прежде чем полностью открыть эту дверь, надо было приподнять
Марканджело, что они и проделали
совместными усилиями. Дверь все время закрывалась, поскольку поезд продолжал
движение. Они вытолкали Марканджело
в дверь головой вперед. Пытаясь ударить его напоследок ногой, Том так до него и
не дотянулся - тело уже упало прямо на
шлаковый отвал, который казался так близко, что Том мог разглядеть каждую
частицу золы, каждую травинку. Том
держался за правую руку Джонатана, а тот крепко схватился за дверную ручку.
Тяжело дыша, Том потянул на себя и закрыл дверь в туалет. Он постарался
успокоиться.
- Возвращайтесь на свое место и сойдите в Страсбурге, - сказал он. - В
поезде никого не оставят без внимания.
Он нервно похлопал Джонатана по руке.
- Удачи, дружище.
Джонатан открыл дверь в вагон. Том смотрел ему вслед.
Том хотел было войти в вагон-ресторан, но оттуда как раз выходила
компания из четырех человек, так что ему
пришлось отступить, пока они с разговорами и смехом неспешно преодолевали
расстояние между двумя дверьми. Наконец
Том вошел в вагон-ресторан и занял первый же свободный столик. Он сел лицом к
двери, в которую только что вошел,
ожидая, что в любую минуту появится второй телохранитель. Подвинув к себе меню,
он стал его просматривать.
Шинкованная капуста. Салат из языка. Gulaschsuppe"Гуляш (нем.)."... Меню было на
французском, английском и
немецком языках.
Идя по проходу вагона, где находилось купе Марканджело, Джонатан
столкнулся лицом к лицу со вторым
телохранителем-итальянцем, который, проходя мимо, грубо его задел. Джонатан был
рад тому, что находился в состоянии
какого-то оцепенения, иначе этот физический контакт вывел бы его из себя.
Машинист поезда дал гудок, за которым
последовали еще два, более коротких. Что это означает? Джонатан вернулся на свое
место и сел, не снимая пальто и стараясь
не смотреть ни на одного из своих попутчиков. Его часы показывали 17.31. Ему
казалось, что прошло больше часа с того
времени, когда он смотрел на часы в последний раз, а ведь тогда было минуты две
шестого. Джонатан поежился, закрыл
глаза, откашлялся, представляя себе телохранителя и Марканджело, которых колеса
поезда разрезали на куски. А может,
они и не попали под колеса. Да и был ли телохранитель мертв? Может, его спасут,
и он точно и подробно опишет его и Тома
Рипли? Почему Том Рипли ему помог? Да и можно ли назвать это помощью? Что Рипли
хочет с этого получить? Джонатан
понимал, что теперь он у Рипли на крючке. Но Рипли, вероятно, нужны только
деньги. Или следует ожидать худшего?
Шантажа, например? Шантажировать можно по-разному.
Что лучше - полететь вечером самолетом из Страсбурга в Париж или
переночевать в Страсбурге в гостинице? Что
безопаснее? И кого больше опасаться - мафию или полицию? А что, если кто-то из
пассажиров смотрел в окно и видел, как
из поезда вываливается одно тело, а может, увидел и оба? Или же тела упали
слишком близко к поезду, так что их не было
видно? Если бы кто-то что-то и увидел, поезд все равно бы не остановился, но
разговоры бы пошли, подумал Джонатан. Он
с тревогой ждал появления в проходе железнодорожных охранников, но никого не
было, так же как не наблюдалось ни
малейших признаков волнения.
Тем временем Том, заказав гуляш и бутылку "Карлсбада", смотрел в газету,
которую прислонил к горчичнице, и
жевал булочку. Время от времени он с улыбкой поглядывал на встревоженного
итальянца, который терпеливо стоял возле
запертого изнутри туалета до тех пор, пока, к его удивлению, оттуда не вышла
какая-то женщина. Телохранитель вторично
заглянул в вагон-ресторан сквозь две стеклянные двери. Затем вошел, по-прежнему
стараясь сохранять хладнокровие, и
стал искать глазами своего шефа или приятеля-головореза, или обоих вместе. Он
прошелся по всему ресторану, словно
надеялся найти Марканджело лежащим под одним из столов или болтающим с шефповаром
в другом конце вагона.
Когда итальянец проходил мимо, Том не поднял глаз, но почувствовал на
себе его взгляд. Том рискнул оглянуться
через плечо, как это мог бы сделать человек, который ждет заказ, и увидел
телохранителя - блондинистого, кудрявого типа в
темном костюме в белую полоску, с широким фиолетовым галстуком, - который
разговаривал с официантом в другом
конце ресторана. Официант отрицательно качал головой и пытался протиснуться мимо
итальянца с подносом, давая ему
понять, что занят. Телохранитель заторопился назад. Пройдя между столов, он
вышел из вагона.
Тому принесли красный, как паприка, гуляш и пиво. Том был голоден,
поскольку легко позавтракал в гостинице в
Зальцбурге. На этот раз он остановился не в "Золотом олене", потому что в этой
гостинице его знали. Том прилетел не в
Мюнхен, а в Зальцбург, ибо не хотел встречаться с Ривзом и Джонатаном Треванни
на вокзале. В Зальцбурге он нашел
время, чтобы купить Элоизе зеленый кожаный пиджак с зеленой драповой отделкой.
Покупку он решил припрятать до ее
дня рождения в октябре. Элоизе он сказал, что собирается в Париж на день-другой,
чтобы посетить художественную
выставку, а поскольку Том время от времени ездил с такой целью, останавливаясь в
"Интерконтинентале", "Рице" или
"Пон-Рояле", то Элоиза не выразила удивления. Том вообще менял гостиницы, так
что Элоиза не стала бы волноваться,
если бы, позвонив, скажем, в "Интерконтиненталь", не нашла его там. Билет он
купил в Орли, а не в туристическом
агентстве в Фонтенбло или Море, где его знали, и использовал свой фальшивый
паспорт, который получил в прошлом году
от Ривза: Роберт Фидлер Макей, американец, инженер, родился в Солт-Лейк-Сити, не
женат. Тому пришло в голову, что,
постаравшись, мафия сможет заполучить список пассажиров поезда. Интересно, попал
бы он в список тех, кто может
заинтересовать мафию? Том не решился приписать себе такую честь, хотя, возможно,
некоторые члены семьи Марканджело
и встречали его имя в газетах. Не из тех, кого можно привлечь в ряды мафии или
сделать жертвой вымогательства, но все
же человек, балансирующий на грани закона. Между тем телохранитель-мафиозо не
удостоил Тома такого же долгого
взгляда, каким уставился на крепкого молодого человека в кожаной куртке,
сидевшего по другую сторону прохода. Что ж,
это уже неплохо.
Надо бы успокоить Джонатана Треванни. Треванни, конечно же, думает, что
Тому нужны деньги, что он собирается
каким-то образом его шантажировать. Том усмехнулся (глядя на него, можно
подумать, что он читает Арта Бухвальда"Арт
Бухвальд (р. 1925) - американский публицист и сатирик."), вспомнив удивление на
лице Треванни, когда он появился на
площадке. И потом еще был забавный момент, когда Треванни понял, что он
собирается ему помочь. В Вильперсе Том,
обдумав ситуацию, решил помочь Джонатану с этой мерзкой удавкой, чтобы тот смог
получить обещанные деньги. Тому
было даже несколько неловко оттого, что он вовлек Джонатана в это дело, так что,
придя ему на помощь, он немного
загладил свою вину. Да, думал Том, если все пойдет хорошо, Треванни станет более
довольным и счастливым человеком, а
Том верил в то, что думать надо только о хорошем. Не надейся, а думай о хорошем,
и все будет хорошо - Том это
чувствовал. Надо бы еще раз повидаться с Треванни, чтобы объясниться с ним, и,
кроме того, Треванни должен полностью
взять на себя убийство Марканджело, чтобы получить от Ривза оставшиеся деньги.
Но самое главное, их не должны видеть
вместе. У них не должно быть ничего общего, совсем ничего. (Интересно, подумал
Том, что сейчас происходит с Треванни,
ведь второй телохранитель рыскает по всему поезду.) Мафия, известное дело,
постарается найти убийцу или убийц. Иногда
у мафии уходят на это годы, но она никогда не сдается. Даже если человек,
которого мафия разыскивает, сбежал в Южную
Америку, она - и Тому это было известно - доберется до него. Но Тому казалось,
что в настоящий момент опасность
угрожает скорее Ривзу Мино, нежели ему или Треванни.
Завтра утром он постарается позвонить Джонатану в магазин. Или завтра
днем, если Треванни не доберется сегодня
до Парижа. Том закурил "Голуаз" и посмотрел на женщину в красноватом твидовом
костюме, которую они с Треванни
видели на площадке. Она задумчиво ела нежный салат из латука и огурцов. Том
чувствовал, что находится в прекрасном
настроении.
Когда Джонатан сошел с поезда в Страсбурге, ему показалось, что
полицейских больше, чем обычно, - может,
человек шесть вместо двух-трех. Один из полицейских, похоже, изучал документы
какого-то пассажира. А может, тот
просто спросил, как добраться в какое-то место, и полицейский раскрыл
путеводитель? Джонатан вышел из здания вокзала с
чемоданом в руках. Он уже решил провести ночь в Страсбурге, который в силу
необъяснимых причин казался в этот вечер
более безопасным, чем Париж. Оставшийся телохранитель, вероятно, продолжит
путешествие до Парижа, чтобы
присоединиться к своим друзьям, если только в эту самую минуту случайно не
преследует его, чтобы выстрелить в спину.
Джонатан почувствовал, что слегка вспотел, и вдруг ощутил усталость.
Остановившись на перекрестке, он поставил чемодан
на край тротуара и огляделся. Вокруг одни незнакомые здания, полно пешеходов и
машин. Сейчас 18.40 - очевидно,
страсбургский час пик. Джонатан решил было зарегистрироваться в гостинице под
другой фамилией. Если он назовет не
свою фамилию и предоставит фальшивый номер удостоверения личности, никто не
спросит у него настоящих документов.
Но потом он понял, что от этого ему будет еще больше не по себе. До сознания
Джонатана стало постепенно доходить, что
он совершил. К горлу подступила тошнота. Он подхватил чемодан и побрел дальше.
Револьвер оттягивал карман пальто. Он
не решился выбросить его в сточную канаву или в урну. Джонатан представил, как
добирается до Парижа, как входит в свой
дом, а этот маленький револьвер так и лежит у него в кармане.
Найдя свой зеленый "рено" там, где он его оставил, - около "Порт
д'Итали""Название станции метро в Париже." в
Париже, Том вернулся домой в Бель-Омбр в субботу, ближе к часу ночи. С улицы все
окна казались темными, но когда Том
поднялся с чемоданом наверх, он с радостью увидел, что в комнате слева по
коридору, выходившей окнами в сад, горит
свет. Он вошел, чтобы поздороваться с Элоизой.
- Наконец-то вернулся! Как Париж? Чем ты занимался?
Элоиза была в зеленой пижаме. Она лежала, накрывшись до пояса розовым
атласным стеганым одеялом.
- Смотрел дурацкий фильм сегодня вечером. Том увидел, что она читала
купленную им книгу о французском
социалистическом движении. Это не приведет к улучшению ее отношений с отцом,
подумал Том. Элоиза частенько
высказывала весьма левые взгляды и защищала принципы, не имея представления об
их применении на практике. Том
чувствовал, что медленно подталкивает ее влево. Одной рукой толкай, другой
придерживай, подумал он.
- Ты видел Ноэль? - спросила Элоиза.
- Нет. А что?
- Она устраивает вечеринку. Сегодня, по-моему. Ей нужен еще один мужчина.
Разумеется, пригласила нас обоих,
но я сказала ей, чтобы она позвонила тебе в "Риц", где ты, наверное,
остановился.
- На этот раз я жил в "Крийоне", - сказал Том, с удовольствием вдыхая
приятный одеколон Элоизы, смешавшийся
с запахом крема "Нивея". Сам он ощущал себя грязным после путешествия на поезде.
- У нас тут все хорошо?
- Как нельзя лучше, - ответила Элоиза тоном, который мог бы показаться
обольстительным, хотя Том-то знал, что
ничего подобного она в виду не имеет. Она лишь хотела сказать, что день прошел,
как всегда, хорошо, и она счастлива.
- Мне пора в душ. Увидимся через десять минут.
Том прошел в свою комнату, где у него был настоящий душ, не такой, как в
ванной у Элоизы - с гибким шлангом,
точно телефонный провод.
Засунув австрийский пиджак, купленный для Элоизы, под свитеры в нижний
ящик шкафа, Том спустя несколько
минут уже дремал рядом с ней в постели. Сил заглянуть в "Экспресс" у него уже не
осталось. Интересно, не появится ли на
следующей неделе в "Экспрессе" фото одного из двух мафиози, или обоих, рядом с
железнодорожным полотном? И вот еще
что - мертв ли тот телохранитель? Том искренне надеялся, что итальянец все-таки
оказался под колесами, потому что
опасался, когда они его выбрасывали, что тот еще жив. Том вспомнил, что и сам
чуть не выпал. Удержал его Джонатан, и
Том содрогнулся при воспоминании об этом, хотя лежал с закрытыми глазами.
Треванни спас ему жизнь или, по крайней
мере, удержал его от ужасного падения. А вдруг ему бы ногу отрезало колесами
поезда?
Том спал хорошо и встал около половины девятого утра, еще до пробуждения
Элоизы. Он выпил кофе внизу в
гостиной и, несмотря на любопытство, не стал включать радио, чтобы послушать
новости в девять утра. Он прошелся по
саду, с некоторой гордостью осмотрел грядку клубники, кусты которой он недавно
обрезал и прополол, и остановился перед
холщовым мешком с корнями георгинов, которые, пролежав там зиму, ожидали
посадки. Том подумал, что хорошо бы
позвонить Треванни днем. Чем раньше он увидит Треванни, тем скорее тот
успокоится. Интересно, подумал Том, видел ли
Джонатан блондинистого телохранителя, который выглядел таким встревоженным? Том
прошел мимо него по проходу,
когда выходил из вагона-ресторана, возвращаясь в свое купе, для чего ему нужно
было пройти через три вагона.
Телохранитель готов был лопнуть от злости, и Тома так и подмывало спросить на
простонародном итальянском: "Уволят
ведь, если так и дальше будешь работать, а?"
Мадам Аннет вернулась из магазина, когда не было еще одиннадцати, и,
услышав, как она закрывает дверь на
кухне, Том вошел вслед за ней, чтобы просмотреть "Паризьен либере".
- Хочу посмотреть, как там скачки, - улыбнувшись, пояснил Том, беря
газету.
- Ah oui!"Здесь: Ну конечно! (фр.)" Вы поставили на какую-то лошадь, мсье
Том?
Мадам Аннет знала, что он не делает ставок.
- Нет, просто хочу взглянуть, как дела у приятеля.
Том нашел то, что искал, внизу на первой странице. Небольшая заметка,
дюйма три длиной. Задушен итальянец.
Другой серьезно ранен. Тот, что задушен, - Вито Марканджело, пятидесяти двух
лет, из Милана. Тома больше интересовал
серьезно раненный Филиппе Туроли, тридцати одного года, которого тоже вытолкнули
из поезда. У него были
многочисленные травмы, сломаны ребра и повреждена рука, которую, возможно,
придется ампутировать в больнице в
Страсбурге. Туроли, как говорилось, находится в коме, в критическом положении.
Далее в заметке сообщалось, что какой-то
пассажир увидел тело на насыпи и поставил в известность железнодорожную службу,
но прежде чем он это сделал, немало
километров были преодолены роскошным экспрессом "Моцарт", который мчался a
pleine vitesse"На полной скорости
(.фр.)." к Страсбургу. Потом спасательная команда обнаружила два тела. По
расчетам, между падениями одного и другого
прошло четыре минуты, и полиция безотлагательно приступила к расследованию. Об
этом наверняка еще напишут в
следующих номерах, и фотографии, наверное, поместят, подумал Том. Четыре минуты
- как это мило, чисто по-французски,
подумал Том, как задачка по арифметике для детей. Если поезд движется со
скоростью сто километров в час и из него
выбрасывают одного мафиозо, а второго выброшенного мафиозо находят на расстоянии
6 2/з километров от первого, спустя
какое время был выброшен второй мафиозо? Ответ: четыре минуты. В заметке не
упоминалось о втором телохранителе,
который явно держал язык за зубами и не жаловался на сервис в экспрессе
"Моцарт".
Но телохранитель Туроли остался жив. И Том понимал, что тот, возможно,
видел его, прежде чем Том ударил его в
челюсть, и запомнил. До-ведись ему увидеть Тома еще раз, он смог бы его описать
или узнать. А Джонатана Туроли вообще
не видел, поскольку Джонатан ударил его сзади.
Около половины четвертого, когда Элоиза ушла навестить Аньес Грэ, жившую
на другом конце Вильперса, Том
поискал номер магазина Треванни в Фонтенбло, а найдя, убедился, что помнит его
наизусть.
Трубку снял Треванни.
- Привет. Это Том Рипли. Э-э... насчет моей картины... вы сейчас один?
- Да.
- Я бы хотел повидаться с вами. Думаю, это важно. Мы можем встретиться,
ну, скажем... после того, как вы
закроетесь? Часов в семь? Я мог бы...
- Да.
В голосе Треванни чувствовалось напряжение.
- Что, если я буду ждать вас в машине у бара "Саламандра"? Вы знаете этот
бар на улице Гранд?
- Да, знаю.
- Потом мы могли бы куда-нибудь поехать и поговорить. Без четверти семь?
- Хорошо, - сквозь зубы проговорил Треванни.
Треванни будет приятно удивлен, подумал Том, вешая трубку.
Позднее в тот же день, когда Том находился в своей мастерской, позвонила
Элоиза.
- Привет, Том! Я не приду домой. Мы с Аньес собираемся приготовить нечто
замечательное и хотим, чтобы и ты
пришел. Антуан здесь. Сегодня ведь суббота! Так что приходи в половине восьмого,
ладно?
- Как насчет восьми, дорогая? У меня есть кое-какие дела.
- Ти travailles?"Ты работаешь? (фр.)" Том улыбнулся.
- Пишу эскизы. В восемь буду.
Антуан Грэ был архитектором и жил с женой и двумя маленькими детьми по
соседству. Том радовался
перспективе провести приятный, спокойный вечер с соседями. Он поехал в Фонтенбло
пораньше, чтобы купить какойнибудь
цветок - Том выбрал камелию - в качестве подарка для Грэ и оправдания за
небольшое опоздание, если он и вправду
опоздает.
В Фонтенбло Том также купил "Франс суар", чтобы узнать последние новости
о Туроли. Об изменении его
состояния ничего не сообщалось, но в газете говорилось, что оба итальянца, повидимому,
являются членами мафиозного
семейства Дженотти и могли стать жертвами конкурирующей банды. Хоть что-то
доставит Ривзу удовольствие, подумал
Том, ведь именно к этому он стремился. Том нашел свободное место у тротуара в
нескольких ярдах от "Саламандры".
Посмотрев через заднее стекло, он увидел Треванни, направлявшегося в его сторону
своей довольно неспешной походкой, а
потом и Треванни увидел машину Тома. На Треванни был довольно потрепанный плащ.
- Привет! - сказал Том, открывая дверь. - Садитесь и поедем в Авон или
еще куда-нибудь.
Треванни сел в машину, пробормотав что-то в качестве приветствия.
Авон был точно таким же, как Фонтенбло, городишком, правда, немного
поменьше. Том поехал вниз по склону к
железнодорожной станции Фонтенбло-Авон, держась правой стороны дороги, откуда
начинался съезд в Авон.
- Все в порядке? - мягко спросил Том.
- Да, - ответил Треванни.
- Полагаю, вы читали газеты? - Да.
- Тот телохранитель еще жив.
- Знаю.
Просмотрев в восемь утра страсбургские газеты, Джонатан с тех пор все
время представлял, что Туроли вот-вот
выйдет из состояния комы и опишет его и Тома Рипли, двух мужчин на площадке
вагона.
- Вы вернулись в Париж вчера вечером?
- Нет, я... я остался в Страсбурге и прилетел сегодня утром самолетом.
- В Страсбурге не было проблем? Второго телохранителя не заметили?
- Нет, - ответил Джонатан.
Том медленно вел машину, высматривая какое-нибудь тихое место. Он
прижался к краю тротуара на маленькой
улочке, застроенной двухэтажными домами, остановился и выключил огни.
- Думаю, - сказал Том, доставая сигареты, - мы довольно хорошо сделали
работу, принимая во внимание, что в
газетах не сообщается о каких-либо уликах - во всяком случае, прямых.
Единственная неприятность - этот телохранитель в коматозном состоянии.
Том предложил Джонатану сигарету, но тот достал свою.
- От Ривза слышали что-нибудь?
- Да. Сегодня днем. До вашего звонка. Ривз позвонил утром, трубку сняла
Симона.
"Из Гамбурга. Какой-то американец", - сказала она. Уже одно то, что
Симоне пришлось разговаривать с Ривзом,
заставляло Джонатана нервничать еще больше, хотя Ривз и не назвал себя.
- Надеюсь, с деньгами он не задержится, - сказал Том. - К вашему
сведению, я поторопил его. Он должен
расплатиться сполна.
"А сколько вы хотите?" - хотелось спросить Джонатану, но он решил - пусть
Том сам поднимет этот вопрос.
Том улыбнулся и откинулся на своем сиденье.
- Вы, наверное, думаете, что я бы хотел получить кое-что от... сорока
тысяч фунтов, так ведь? Но мне это не нужно.
- Вот как. Откровенно говоря, я думал, что вы именно этого хотите. Да.
- Вот поэтому я решил встретиться с вами сегодня. Это одна из причин.
Другая причина состоит в том, что я хотел
вас спросить - не переживаете ли вы...
Оттого, что Джонатан был напряжен, Том чувствовал себя неловко, с трудом
подбирал слова. Он хохотнул.
- Еще как переживаете! Но было бы из-за чего. Я мог бы помочь вам... то
есть, если вы мне все расскажете.
"Что ему все-таки нужно?" - думал Джонатан. А ему наверняка что-то нужно.
- Скажем, я не совсем понимаю, почему вы оказались в поезде.
- Да потому что это такое удовольствие! Для меня удовольствие устранить
или помочь в устранении таких людей,
как те двое. Вот и все! А еще мне доставляет удовольствие помочь вам положить в
карман немного денег. Но я хотел узнать
- не переживаете ли вы по поводу того, что мы сделали... что-то ведь должно вас
беспокоить. Мне трудно выразить это
словами. Может, потому что я совсем не переживаю. Пока не переживаю.
Джонатан не знал что и думать. Том Рипли то ли юлит - почему-то, - то ли
шутит. Джонатан по-прежнему
испытывал враждебность по отношению к Рипли, старался держаться с ним настороже.
Но теперь уже слишком поздно.
Вчера в поезде, увидев, что Рипли намерен взяться за дело, Джонатан мог бы
сказать: "Хорошо, делайте все сами" - и
вернуться на свое место. Гамбургское дело, о котором Рипли знал, не забылось бы,
но... Вчера главным были не деньги.
Просто Джонатан запаниковал еще до того, как явился Рипли. Теперь Джонатан
чувствовал, что не знает, как защищаться.
- Думаю, что это вы, - сказал Джонатан, - распустили слух, будто я на
последнем издыхании. Вы сказали обо мне
Ривзу.
- Да, - с сожалением, но уверенно произнес Том. - Но это был лучший
выбор, не правда ли? Вы не смогли отказать
Ривзу.
Том сделал паузу, но Джонатан не отвечал.
- Однако, надеюсь, дела у вас сейчас значительно лучше. Не так ли?
Полагаю, вы не собираетесь умирать, да и
деньжат у вас прибавилось...
На лице Тома появилась его якобы невинная американская улыбка. Глядя на
него сейчас, никто бы не сказал, что
он может убить человека, задушить кого-то, а именно это он и сделал примерно
сутки назад.
- Вам по душе грубые шутки? - с улыбкой спросил Джонатан.
- Нет. Конечно нет. Это в первый раз.
- И вам... совсем ничего не нужно.
- Даже не знаю, что бы мне могло от вас понадобиться. Мне даже дружба не
нужна, потому что это будет опасно.
Джонатан смутился. Он заставил себя перестать барабанить пальцами по
спичечному коробку.
Том представлял, о чем Джонатан думает, - что теперь он некоторым образом
во власти Тома Рипли, хочет этого
Рипли или нет.
- Вы настолько же в моих руках, насколько я в ваших, - ответил Том. -
Ведь это я его задушил, разве не так? Вы
можете свидетельствовать против меня, а я - против вас. Посмотрите на ситуацию с
этой стороны.
- Все так и есть, - сказал Джонатан.
- Единственное, чего я хочу, это помочь вам. На этот раз Джонатан
рассмеялся, тогда как Рипли оставался
серьезным.
- Конечно, моя помощь может и не понадобиться. Будем надеяться. Но от
людей только и жди неприятностей. Хаха!
Какое-то время Том смотрел сквозь ветровое стекло.
- Например, ваша жена. Что вы ей сказали насчет денег? Откуда они?
Вот проблема, настоящая, ощутимая и неразрешимая.
- Я сказал, что мне платят немецкие врачи. Что они проводят
эксперименты... на мне.
- Неплохо, - задумчиво произнес Том, - но, может, придумаем что-нибудь
получше? Ведь вы явно не сможете
объяснить, откуда у вас столько денег, а они бы вам обоим очень пригодились.
Допустим, кто-то умер в вашей семье. В
Англии. Двоюродный брат, например, у которого нет других родственников.
Джонатан с улыбкой посмотрел на Тома.
- Я думал об этом, но, откровенно говоря, у меня никого нет.
Том понял, что Джонатан не привык выдумывать. Том смог бы изобрести чтонибудь
для Элоизы, если бы вдруг
получил очень много денег. Он бы придумал какого-нибудь сумасбродного
отшельника, скрывавшегося все эти годы в
Санта-Фе или Сосалито"Санта-Фе - административный центр штата Нью-Мексико (США);
Сосалито - городок близ
Сан-Франциско, где живут преимущественно очень богатые люди.", третьего кузена
своей матери или что-нибудь вроде
того, и наделил бы этого персонажа качествами, которые запомнились со времени
короткой встречи в Бостоне, когда Том
был маленьким мальчиком, лишившимся родителей, как и было на самом деле. Он и
знать не знал, что у этого кузена
золотое сердце.
- И все же было бы проще, будь у вас родственники в Англии, подальше
отсюда. Но мы еще подумаем об этом, -
прибавил Том, видя, что Джонатан собирается ему возразить.
Том посмотрел на часы.
- Боюсь, мне надо поспеть к ужину, да и вам, наверное, тоже. Да, еще коечто:
револьвер. Пустяки, конечно, но... вы
избавились от него?
Револьвер был у Джонатана с собой, в кармане плаща.
- Он у меня. Я бы очень хотел от него избавиться.
Том протянул руку.
- Давайте его сюда.
Треванни отдал ему револьвер, и Том засунул его в "бардачок".
- В деле не был ни разу, так что не очень опасен, но я все же избавлюсь
от него, потому что он итальянский.
Том собрался с мыслями. Должно быть еще что-то, теперь самое время об
этом вспомнить, ведь он не намеревался
больше встречаться с Джонатаном. И тут его осенило.
- Кстати, полагаю, вы скажете Ривзу, что сделали все один. Ривз не знает,
что я был в поезде. Так гораздо лучше.
Джонатан полагал совсем наоборот и какое-то время переваривал услышанное.
- Я думал, что вы с Ривзом довольно близкие приятели.
- О да, мы с ним приятели. Но не очень близкие. Мы держимся на
расстоянии.
Том как бы размышлял вслух и одновременно старался говорить правду, чтобы
не напугать Треванни и сделать так,
чтобы тот почувствовал себя увереннее. Это было трудно.
- Никто кроме вас не знает, что я был в поезде. Я купил билет на другую
фамилию. Просто воспользовался
фальшивым паспортом. Я понимал, что вам не по душе затея с удавкой, и
отговаривал Ривза по телефону. - Том завел
мотор и включил фары. - Ривз немного ненормальный.
- Как так?
Из-за угла с ревом выскочил мотоцикл с включенным дальним светом,
заглушив на мгновение шум
автомобильного двигателя.
- В игрушки играет, - пояснил Том. - Главным образом, укрывает краденое,
как вам, может быть, известно. Берет
товар, переправляет дальше. Так же глупо, как шпионские игры, но Ривза, по
крайней мере, еще не поймали - не поймали,
чтобы снова выпустить, как это часто бывает. Ему неплохо живется в Гамбурге,
правда, я не видел, где он там обитает. Не
следовало бы ему этим заниматься. Не его это дело.
Джонатан раньше думал, что Том Рипли - частый посетитель в доме Ривза
Мино в Гамбурге. Он вспомнил тот
вечер, когда неожиданно появился Фриц с небольшим пакетом. Драгоценности?
Наркотики? Джонатан увидел знакомый
виадук, потом в поле зрения появились темные, покрытые зеленью деревья возле
вокзала. Их вершины были ярко
освещены уличными фонарями. Лишь Том Рипли, сидевший рядом с Джонатаном,
оставался для него загадкой. Джонатану
снова стало страшно.
- Могу я спросить... как вы все-таки вышли на меня?
Том как раз делал трудный поворот налево с вершины холма на авеню
Франклина Рузвельта. Он остановился,
пропуская идущие навстречу машины.
- Причина, признаюсь с сожалением, ничтожная. В тот вечер в феврале, у
вас на вечеринке... вы сказали кое-что,
что мне не понравилось.
Встречных машин больше не было.
- Вы тогда сказали: "Как же, как же, я о вас слышал", и прозвучало это
довольно-таки оскорбительно.
Джонатан помнил это. Он также помнил, что в тот вечер чувствовал себя
особенно утомленным и, следовательно,
более раздраженным. Выходит, Рипли вовлек его во все эти неприятности из-за
того, что он был с ним немного резок.
Вернее, он сам себя вовлек, подумал Джонатан.
- Вам нет нужды больше со мной встречаться, - сказал Том. - Думаю, дело
увенчалось успехом, если этот
телохранитель больше нам о себе не напомнит.
Может быть, извиниться перед Джонатаном? Черта с два, подумал Том.
- Что касается морали, надеюсь, вы себя ни в чем не упрекаете. Они тоже
убийцы. Эти мафиози часто убивают
невинных людей. Поэтому мы взяли закон в свои руки. Мафия первой согласится, что
закон нужно брать в свои руки. Она
стоит на этом.
Том повернул на улицу Франс.
- Я не буду близко подъезжать к вашему дому.
- Все равно. Большое спасибо.
- Постараюсь кого-нибудь прислать за моей картиной.
Том остановил машину. Джонатан вышел.
- Как угодно.
- Позвоните мне все-таки, если будут проблемы, - улыбнувшись, сказал Том.
Джонатан улыбнулся в ответ, точно его что-то развеселило.
Джонатан направился к улице Сен-Мерри и через несколько секунд
почувствовал себя лучше. Ему стало легче, и,
главным образом, потому, что Рипли, похоже, не волновался - его не волновало ни
то, что телохранитель еще жив, ни то,
что они оба недопустимо долго простояли на той площадке в поезде. Да и с
деньгами ситуация складывалась невероятная -
как и во всем остальном.
Подходя к "дому Шерлока Холмса", Джонатан замедлил шаг, хотя и знал, что
опаздывал намного больше, чем
обычно. Бланки для образцов подписи из швейцарского банка принесли вчера с
почтой в магазин, Симона не распечатывала
письмо. Джонатан подписал бланки и в тот же день опустил конверты в почтовый
ящик. Он думал, что запомнит
четырехзначное число своего счета, но сейчас уже забыл. Симона согласилась с
тем, что ему нужно во второй раз побывать
в Германии, чтобы повидать там специалиста, но больше поездок не будет, и
Джонатану придется объяснить
происхождение денег - не всех, но значительной части; ему нужно будет выдумать
что-нибудь про уколы, таблетки и,
возможно, придется еще разок-другой съездить в Германию, просто чтобы подкрепить
свою версию о том, что врачи
продолжают проводить эксперименты. Плохо все это, совсем не в духе Джонатана. Он
надеялся, что ему придет в голову
что-нибудь получше, но знал, что не придет, пока он не пошевелит мозгами как
следует, чтобы что-то придумать.
- Поздновато, - сказала Симона, когда он вошел.
Она сидела в гостиной с Джорджем. По всему дивану были разложены книги с
картинками.
- Покупатели задержали, - ответил Джонатан, вешая плащ на крючок.
Он с облегчением почувствовал, что револьвер больше не тянет карман.
- Ну, а ты как поживаешь, Камешек? Чем ты тут занимаешься? - улыбнулся он
сыну.
Джонатан говорил по-английски.
Джордж напустил на себя важный вид. Пока Джонатан ездил в Мюнхен, у
Джорджа выпал передний зуб.
- Шитаю, - ответил он.
- Надо говорить "читаю". Если хочешь правильно говорить.
- Што знашит правильно говорить?
Как на это ответить? Этому не видно конца.
- Правильно говорить значит...
- Джон, смотри-ка, - сказала Симона, разворачивая газету. - За обедом я
этого не заметила. Послушай. Двое
мужчин... нет, один мужчина убит вчера в поезде, который шел из Германии в
Париж. Убит и выброшен из поезда! Как ты
думаешь - это не тот поезд, в котором ты ехал?
Джонатан взглянул на фото мертвого человека на откосе, пробежал глазами
заметку, будто не видел ее раньше...
"задушен"... "руку второй жертвы, возможно, придется ампутировать"...
- Да... экспресс "Моцарт". В поезде я ничего не заметил. Но в нем вагонов
тридцать.
Накануне Джонатан сказал Симоне, что приехал слишком поздно вечером,
чтобы успеть на последний поезд в
Фонтенбло, и остановился в Париже в небольшой гостинице.
- Мафия, - Симона покачала головой. - Они, наверное, задернули занавески
в купе, чтобы задушить этого человека.
Уф!
Она поднялась и отправилась на кухню.
Джонатан взглянул на Джорджа, который в это время склонился над
иллюстрированной книгой про Астерикса.
Джонатану не хотелось бы объяснять, что значит "задушить".
В тот вечер Том, хотя и чувствовал некоторое напряжение, в гостях у Грэ
пребывал в превосходном расположении
духа. Антуан и Аньес Грэ жили в круглом каменном доме с башенкой, окруженном
вьющимися розами. Антуан, опрятный
и довольно строгий человек лет сорока, чрезвычайно честолюбивый, был настоящим
хозяином в своем доме. Всю неделю он
работал в скромной студии в Париже, а на уикенд приезжал за город, чтобы побыть
с семьей, и трудился в саду до
изнеможения. Том знал, что Антуан считает его лентяем, потому что если и у Тома
такой же ухоженный сад, то что в этом
удивительного - ведь ему весь день нечего делать. Эффектное блюдо, созданное
Аньес и Элоизой, оказалось омаром,
приготовленным в специальной кастрюле с морепродуктами, рисом и двумя видами
соусов.
- Я придумал, как можно замечательно устроить лесной пожар, - задумчиво
заговорил Том за кофе. - Особенно
хорошо это получилось бы на юге Франции, где летом так много сухих деревьев. К
сосне прикрепляете ручную линзу - это
можно сделать даже зимой, - а потом, когда появится солнце и начнет светить
через нее, благодаря увеличительному стеклу
загорятся сосновые иголки. Разумеется, это можно проделать неподалеку от дома
того, кто вам не нравится, и - пых! пах! -
все вокруг в огне! Скорее всего, ни полиция, ни страховые агенты не найдут в
углях линзу, но даже если бы и нашли...
Здорово, правда?
Антуан неохотно фыркнул, тогда как женщины ужаснулись.
- Если такое случится с моим имением на юге, я буду знать, кто это
сделал! - произнес Антуан низким баритоном.
У Грэ был небольшой участок с домом близ Канн, который они сдавали в июле
и августе, когда арендная плата
значительно поднималась, а в остальное теплое время пользовались им сами.
Однако Том больше думал о Джонатане Тре-ванни. Да, он человек сухой,
сдержанный, но в глубине души
порядочный. Ему наверняка потребуется еще кое-какая помощь. Том очень надеялся,
что только моральная.
Поскольку состояние Филиппо Туроли продолжало оставаться неопределенным,
в воскресенье Том поехал в
Фонтенбло, чтобы купить лондонские газеты - "Обсервер" и "Санди тайме", которые
он обычно покупал в понедельник
утром в Вильперсе в journaux-tabac"Газетный киоск, где продаются также сигареты
(фр.).". Газетный киоск в
Фонтенбло находился напротив отеля "Черный орел". Том поискал глазами Треванни,
который, вероятно, тоже имел
обыкновение покупать здесь лондонские воскресные издания, но не увидел. Сейчас
одиннадцать, и Треванни, возможно,
уже купил газеты. Том сел в машину и первым делом раскрыл "Обсервер". Там не
было ничего о происшествии в поезде.
Том не был уверен, что английские газеты вообще станут писать об этом, но,
заглянув в "Санди таймс", нашел заметку на
третьей странице. Он впился глазами в короткую колонку. Журналист описал
ситуацию в нескольких штрихах: "...Дело
мафией было сделано исключительно быстро... Филиппе Туроли из семейства Дженотти
- у него нет одной руки и
поврежден глаз, - пришел в сознание рано утром в субботу. Его состояние
улучшается настолько быстро, что, возможно,
Туроли скоро отправят самолетом в миланскую больницу. Он ничего не говорит, даже
если что-то и знает". Молчание
Туроли - не новость для Тома. Ясно одно - жить он будет. К сожалению. Том
подумал, что Туроли, вероятно, уже описал его
своим приятелям. В Страсбурге Туроли, должно быть, навестили члены семьи. Важных
мафиози в больнице днем и ночью
сторожат охранники, возможно, и для Туроли не сделано исключение, подумал Том,
едва в голове у него промелькнула
мысль насчет устранения Туроли. Том вспомнил, как охраняла мафия в нью-йоркской
больнице Джо Коломбо, главу
семейства Профачи. Коломбо отрицал, что является членом мафии и что мафия вообще
существует, несмотря на массу
свидетельств, доказывавших обратное. Пока Коломбо находился в больнице, сестрам
приходилось перешагивать через ноги
охранников, спавших в коридорах. Лучше и не думать о том, чтобы избавиться от
Туроли. Он наверняка уже рассказал о
мужчине лет тридцати, шатене, чуть выше среднего роста, который влепил ему в
челюсть и в живот, а сзади, кажется,
находился его сообщник, потому как был нанесен еще один удар - по затылку. Будет
ли Туроли абсолютно уверен, если еще
раз его увидит, - вот в чем вопрос, а между тем, по мнению Тома, увидеться снова
они вполне могут. Туроли, как это ни
странно, если бы и увидел его, мог бы скорее вспомнить Джонатана, и то лишь
потому, что тот не похож на других - он
выше многих ростом, и волосы у него светлее. Туроли, конечно же, сравнит свои
впечатления с тем, что запомнил второй
охранник, который жив и здоров.
- Дорогой, - сказала Элоиза, когда Том вошел в гостиную, - как ты
смотришь на то, чтобы отправиться в круиз по
Нилу?
Мысли Тома были так далеко, что он на секунду задумался - что такое Нил и
где это? Элоиза лежала на диване с
босыми ногами, листая рекламные проспекты. Время от времени она получала из
туристического агентства в Море кучу
проспектов; их присылали по инициативе агентства, потому что Элоиза была хорошей
клиенткой.
- Не знаю. Египет...
- Разве это не seduisant?"Заманчиво (фр.)"
Она показала Тому фотографию небольшого судна под названием "Изида",
больше похожего на пароход, на
которых плавают по Миссисипи. "Изида" плыла мимо заросшего тростником берега.
- В общем, да.
- Или куда-нибудь еще. Если ты никуда не хочешь ехать, я спрошу у Ноэль,
как она настроена, - сказала Элоиза,
снова углубившись в проспекты.
Весна будоражила ей кровь. Щекотала пятки. Они нигде не были с тех пор,
как после Рождества приятно провели
время на яхте, путешествуя от Марселя до Портофино и обратно. У владельцев яхты,
друзей Ноэль, довольно пожилых
людей, имелся дом в Портофино. Сейчас Тому никуда уезжать не хотелось, но он не
сказал об этом Элоизе.
Стоял спокойный, приятный воскресный день. Том сделал два
подготовительных наброска мадам Аннет за
гладильной доской. По воскресеньям днем она гладила на кухне белье и смотрела
телевизор, который поместила в одном из
настенных шкафов. Нет ничего более домашнего, более французского, чем крепкая
фигура мадам Аннет, склонившейся над
утюгом воскресным днем. Он хотел запечатлеть эту атмосферу на холсте - розовая
стена на кухне в солнечном свете и
платье мадам Аннет цвета лаванды, которое так шло к ее красивым голубым глазам.
В начале одиннадцатого, когда Том и Элоиза лежали перед камином и
просматривали воскресные газеты, зазвонил
телефон. Том снял трубку.
Звонил Ривз. Судя по его голосу, он был чрезвычайно встревожен. Связь
была плохая.
- Можешь не вешать трубку? Я поднимусь наверх, может, лучше будет слышно,
- сказал Том.
Ривз сказал, что может, и Том взбежал наверх, бросив Элоизе:
- Это Ривз! Плохо слышно!
Вовсе не значит, что наверху слышимость лучше, просто Том хотел
побеседовать с ним наедине.
- Я говорю - моя квартира. В Гамбурге. Сегодня в нее бросили бомбу.
- Что? О господи!
- Я звоню из Амстердама.
- Тебя задело?
- Нет! - Ривз кричал в трубку, его голос, искаженный помехами,
потрескивал. - Это просто чудо. Все случилось
около пяти вечера, меня не было дома. И Габи тоже, она не работает по
воскресеньям. Эти ребята... должно быть, они
бросили бомбу в окно. Ну и дела. Соседи внизу слышали, как быстро подъехала
машина, а спустя минуту она так же быстро
отъехала, потом через две минуты раздался страшный взрыв - все картины со стен
попадали.
- Послушай... неужели им все известно?
- Я решил поберечь свое здоровье. И часа не прошло, как я уехал из
города.
- Как они узнали? - еще громче крикнул в трубку Том.
- Не знаю. Правда, не знаю. Может, что-то вытянули из Фрица, потому что
Фриц не явился сегодня на встречу со
мной. Я, конечно, надеюсь, что со стариком Фрицем все в порядке. Но он не знает
- понимаешь, не знает имени нашего
друга. Когда он был здесь, я называл его Пол. Я сказал, что это англичанин,
поэтому Фриц думает, что он живет в Англии.
Если честно, я думаю, что они сделали это по подозрению, Том. Я думаю, наш план
в общих чертах сработал.
Старый неисправимый оптимист Ривз - его квартира взорвана, собственность
потеряна, а план тем не менее
сработал успешно.
- Послушай, Ривз, как насчет... Что с твоими вещами в Гамбурге? С
бумагами, например?
- Они в сейфе банка, - быстро ответил Ривз. - Мне их могут переслать. А о
каких бумагах ты говоришь? Если ты
волнуешься насчет... у меня есть маленькая записная книжка, и она всегда при
мне. Конечно, мне чертовски жаль терять
столько пластинок и картин, но полицейские сказали, что постараются не
допустить, чтобы это повторилось. Естественно,
меня допрашивали - конечно, они были любезны - продолжалось это несколько минут,
но я объяснил, что нахожусь в шоке,
и это почти правда, черт возьми, и должен куда-нибудь уехать на какое-то время.
Они знают, где я.
- Полиция подозревает мафию?
- Даже если и так, мне об этом не говорили. Том, дружище, может быть,
позвоню тебе еще раз завтра. Запиши мой
телефон, хорошо?
Том неохотно записал название гостиницы Ривза - "Зюйдер Зее" - и номер
телефона, хотя и понимал, что тот может
ему зачем-нибудь понадобиться.
- Наш общий друг отлично поработал, хотя второй ублюдок все еще жив. Для
парня с анемией... - Ривз умолк и
вдруг рассмеялся, точно впал в истерику.
- Ты с ним полностью расплатился?
- Вчера, - ответил Ривз.
- Поэтому, полагаю, он тебе больше не нужен?
- Нет. Тут полиция заинтересовалась. Я имею в виду в Гамбурге. Именно
этого мы и хотели. Столько мафиози, я
слышал, понаехало. А это значит...
Неожиданно их прервали. Держа в руке трубку, в которой раздавались
короткие гудки, Том почувствовал быстро
нараставшее раздражение, какую-то тупость. Он повесил трубку и ждал некоторое
время, думая, что Ривз перезвонит, и
одновременно пытался переварить новости. Насколько Том знал мафию, она, по его
мнению, могла взрывом в квартире
Ривза и ограничиться. Возможно, жизнь Ривза им и не нужна. Но мафия, очевидно,
знает, что Ривз имеет какое-то
отношение к убийствам, так что идея создать впечатление о войне между
соперничающими мафиозными бандами
провалилась. С другой стороны, гамбургская полиция предпримет еще одну попытку
очистить город от мафии, да и от
частных игорных клубов. Ситуация сложилась непростая, думал Том. Так получалось
всегда, когда за дело брался Ривз, а
действовал он по-дилетантски. Вывод напрашивался такой: об успехе говорить рано.
Радовало лишь то, что Треванни получил свои деньги. Его известят об этом
ко вторнику или среде. Хорошие
новости из Швейцарии!
Следующие дни прошли спокойно. От Ривза Мино не было ни телефонных
звонков, ни писем. Газеты ничего не
писали о Филиппе Туроли, и неизвестно, был ли он в страсбургской больнице или в
миланской. Том покупал в Фонтенбло
также парижскую "Геральд трибюн" и лондонскую "Дейли телеграф". Он посадил
георгины, потратив на это в один из дней
три часа. Клубни были рассортированы по цвету и разложены по пакетам, и он
старался распланировать свой сад так же
тщательно, как размечал холст. Элоиза провела три дня в Шантильи, у родителей.
Ее мать легла на операцию по поводу
какой-то опухоли, которая, к счастью, оказалась доброкачественной. Мадам Ан-нет,
считая, что Тому одиноко, потчевала
его американскими блюдами, которые научилась готовить, стараясь ему угодить:
свиные ребрышки в шашлычном соусе,
густая похлебка из моллюсков и жареный цыпленок. Время от времени Том
задумывался о своей безопасности. В мирной
атмосфере Вильперса, в этой сонной, вполне приличной маленькой деревушке, думал
Том, вполне может появиться убийца.
Он перелезет через высокие железные ворота Бель-Омбр, которые, как может
показаться, защищают похожий на замок дом,
хотя на самом деле это не так - на них любой залезет. Это будет один из мафиози,
он постучит в дверь или позвонит в
звонок, пройдет мимо мадам Аннет, взбежит по лестнице и пристрелит Тома. На то,
чтобы добраться сюда из Море, у
полицейских уйдет добрых пятнадцать минут, если предположить, что мадам Аннет
сможет быстро им позвонить. Сосед,
услышав выстрел-другой, возможно, подумает, что это кто-то охотится на сову, и,
скорее всего, не станет допытываться, что
происходит на самом деле.
Пока Элоиза была в Шантильи, Том решил приобрести для Бель-Омбр - да и
для себя, и, возможно, для Элоизы -
клавесин. Он слышал однажды, как она играла простенькую мелодию на пианино. Где
это было? Когда? У него возникло
подозрение, что она пала жертвой уроков музыки в детстве и, зная ее родителей,
Том предположил, что они приложили
максимум усилий, чтобы сделать ее музыкальные потуги безрадостными. Пусть
клавесин и обойдется в кругленькую сумму
(конечно, дешевле было бы купить его в Лондоне, если бы не пришлось платить сто
процентов пошлины, которую
французы возьмут за ввоз), но клавесин определенно входит в категорию культурных
приобретений, поэтому Том не
упрекал себя за возникшее желание его купить. Клавесин - не бассейн. Том
позвонил одному парижскому антиквару,
которого довольно хорошо знал, и тот, хотя и торговал только мебелью, все же
смог назвать Тому надежное место в
Париже, где можно купить клавесин.
Том отправился в Париж и провел там целый день, слушая продавца,
рассказывавшего о клавесинах, рассматривая
инструменты, робко пробуя взять на них аккорды и принимая решение. Он выбрал
самый лучший инструмент - светлого
дерева, украшенный в разных местах золотыми листочками, - который стоил больше
десяти тысяч франков. Доставят его в
среду, 26 апреля, вместе с настройщиком, который незамедлительно приступит к
работе, потому что в дороге инструмент
расстраивается.
Покупка придала Тому уверенности в себе. Направляясь к своему "рено", он
чувствовал себя непобедимым,
невидимым для глаз, а может, даже и для пуль мафии.
Бель-Омбр не бомбили. Улицы Вильперса, с деревьями по обеим сторонам, без
тротуаров, выглядели, как обычно,
тихими. Незнакомцы вокруг не расхаживали. Элоиза вернулась в пятницу в хорошем
настроении. Том находился в
предвкушении ожидавшего ее сюрприза - прибытия в среду большой, требовавшей
осторожного обращения упаковочной
клети с клавесином. Будет веселее, чем в Рождество.
Том и мадам Аннет не сказал про клавесин. Но в понедельник он обратился к
ней со следующими словами:
- Мадам Аннет, у меня к вам просьба. В среду у нас на обед будет важный
гость, может, он и на ужин останется.
Давайте приготовим что-нибудь особенное.
Голубые глаза мадам Аннет загорелись. Ничто не доставляло ей такого
удовольствия, как возможность еще больше
похлопотать и посуетиться, особенно по части кулинарии.
- Un vrai gourmet?"Настоящий гурман? (фр.)" - с надеждой спросила она.
- Думаю, да, - ответил Том. - А теперь подумайте. Я не буду вам говорить,
что приготовить. Пусть это будет
сюрпризом и для мадам Элоизы.
Мадам Аннет озорно улыбнулась. Можно подумать, что ей тоже сделали
подарок.
Гироскоп, купленный Джонатаном Джорджу в Мюнхене, стал самой ценной
игрушкой, которую он когда-либо
дарил сыну. Всякий раз, когда Джордж доставал гироскоп из футляра, в котором
держал его по настоянию Джонатана, их
обоих охватывал восторг.
- Смотри не урони! - предупредил Джонатан, лежа на полу гостиной на
животе. - Это тонкий инструмент.
Каждый раз, когда доставали гироскоп, Джордж вынужден был заучивать новые
английские слова, потому что
Джонатан в эти минуты не утруждал себя тем, чтобы говорить по-французски.
Чудесное колесико вертелось на кончике
пальца Джорджа или торчало из пластмассовой башенки, которую Джордж извлекал из
коробки для игрушек вместо Эйфелевой
башни, изображенной на розовой странице инструкции к гироскопу.
- Гироскопы больших размеров, - пояснил Джонатан, - помогают судам
избегать качки.
На этом объяснения Джонатана закончились, и он подумал, что если
установить гироскоп в игрушечной лодке и
пустить ее плавать в ванне, то можно проиллюстрировать, что он имел в виду.
- На больших кораблях, бывает, работают одновременно три гироскопа.
- Джон. А диван? - В дверях гостиной стояла Симона. - Ты мне так и не
сказал, что думаешь. Темно-зеленый?
Джонатан перевернулся на полу и оперся на локти. У него перед глазами
продолжал вертеться гироскоп, сохраняя
свое удивительное равновесие. Симона говорила о перетяжке дивана.
- Думаю, нам нужно купить новый диван, - поднимаясь, заметил Джонатан. -
Я видел сегодня объявление о
продаже черного "честерфилда""Большой диван со спинкой и подлокотниками. Вошел в
моду в XIX в. при герцоге
Честерфилдском." за пять тысяч франков. Уверен, можно достать такой же за три
пятьсот, если поискать.
- Три тысячи пятьсот новых франков?
Джонатан знал, что она будет шокирована.
- Считай, что это вложение средств. Мы можем себе это позволить.
Джонатан действительно знал одного торговца антиквариатом, магазин
которого находился километрах в пяти от
города, тот торговал только хорошо отреставрированной мебелью. До сих пор ему не
приходило в голову что-нибудь у него
купить.
- "Честерфилд" - это замечательно, но не перебор ли это, Джон? Или ты
решил кутить?
Джонатан в этот день говорил и о покупке телевизора.
- Кутить я не собираюсь, - спокойно произнес он. - Я не настолько глуп.
Симона поманила его в холл, словно хотела, чтобы Джордж их не слышал.
Джонатан обнял ее. Она откинула голову
и помяла прическу о висевшее на вешалке пальто.
- Ну хорошо, - прошептала она. - А когда ты в следующий раз едешь в
Германию?
Ей не нравились его поездки. Он говорил Симоне, что врачи испытывают
действие новых препаратов, которые
давал ему Перье, что хотя его состояние может оставаться и прежним, есть шанс,
что оно улучшится и хуже наверняка не
станет. Джонатан говорил, что ему платят, однако Симона не верила, что он ничем
не рискует. Но Джонатан так и не сказал
ей, сколько ему платят, какая сумма теперь лежит в "Суис Бэнк Корпорейшн" в
Цюрихе. Симона лишь знала, что в
"Сосьете женераль" в Фонтенбло хранится что-то около шести тысяч франков вместо
обычных четырех-шести сотен,
которые иногда таяли до двухсот франков после выплаты ссуды.
- Мне бы хотелось новый диван. Но ты уверен, что именно его сейчас надо
покупать? И по такой цене? Не забывай
о ссуде.
- Дорогая, да разве я могу забыть! Эта чертова ссуда! - Он рассмеялся.
Ему хотелось выплатить ссуду одним разом.
- Хорошо, я буду бережлив. Обещаю.
Джонатан знал, что ему нужно придумать другую историю или тщательнее
продумать ту, которую он уже
рассказал. Но в эту минуту он хотел расслабиться, просто насладиться мыслью о
том, что у них будет новая мебель.
Потратить эти деньги не так просто, а он как-никак может умереть в течение
месяца. Три дюжины таблеток, которые дал
ему доктор Шредер из Мюнхена, - Джонатан теперь принимал их по две штуки в день
- не спасут ему жизнь и не вызовут
сколько-нибудь значительной перемены. Чувство уверенности в будущем - возможно,
и фантазия, но разве оно не реально,
пока длится? А что еще остается? Что такое счастье, как не то, что мы
воображаем?
А еще его мучила неизвестность - ведь второй телохранитель, Туроли, был
еще жив.
Воскресным вечером 20 апреля Джонатан и Симона отправились в театр на
концерт Шуберта и Моцарта в
исполнении струнного квартета. Джонатан купил самые дорогие билеты и хотел взять
Джорджа, который мог бы вести себя
прилично, если его заранее на этот счет хорошенько предупредить, но Симона
возражала. Когда Джордж вел себя плохо, не
как образцовый ребенок, она смущалась больше Джонатана.
- Через год - да, - заявила Симона.
В антракте они вышли в большое фойе, где разрешалось курить. Там они
встретили много знакомых, и среди них -
Пьера Готье, торговца произведениями искусства, который, к удивлению Джонатана,
щеголял в рубашке со стоячим
воротничком и черном галстуке.
- Вы украшение сегодняшнего музыкального вечера, мадам! - сказал он
Симоне, восхищенно глядя на ее яркокрасное
платье.
Симона благосклонно приняла комплимент. У нее вид благополучной и
счастливой женщины, подумал Джонатан.
Готье был один. Джонатан вдруг вспомнил, что его жена умерла несколько лет
назад, еще до того как Джонатан
познакомился с ним поближе.
- Сегодня здесь весь Фонтенбло! - Готье старался перекричать гул голосов.
Его здоровый глаз скользил по людям,
стоявшим в куполообразном фойе, а лысина сверкала под зачесанными на нее темными
с проседью волосами.
- Не выпить ли нам потом кофе? В кафе на той стороне улицы? - спросил
Готье. - Буду рад вас пригласить.
Симона и Джонатан уже хотели ответить согласием, как вдруг Готье
несколько напрягся. Джонатан взглянул в ту
сторону, куда смотрел Готье, и увидел Тома Рипли в группе из четырех-пяти
человек, стоявших ярдах в трех от них.
Взгляды Рипли и Джонатана встретились, и Джонатан кивнул. У Рипли был такой вид,
будто он собирался подойти и
поздороваться. Готье вдруг бочком отступил, намереваясь уйти. Симона повернула
голову, чтобы узнать, на кого смотрят
Джонатан и Готье.
- Tout a l'heure, peut-etre!"Пожалуй, я сейчас! (фр.)" - сказал Готье.
Симона взглянула на Джонатана, слегка
приподняв брови.
Рипли выделялся среди других, и не столько высоким ростом, сколько тем,
что из-за своих каштановых волос,
отливавших золотом при свете канделябров, не был похож на француза. На нем был
блестящий шелковый пиджак
сливового цвета. Яркая блондинка, совсем, как казалось, без макияжа, была,
скорее всего, его женой.
- Ну? - спросила Симона. - Кто это? Джонатан понимал, что она имеет в
виду Рипли. У него заколотилось сердце.
- Не знаю. Я раньше его видел, но не знаю, как его зовут.
- Он был у нас... этот человек, - сказала Симона. - Я помню его. Он что,
не нравится Готье?
Прозвенел звонок, означавший, что зрители должны занять свои места.
- Не знаю. А что?
- Потому что у него был такой вид, будто ему хотелось поскорее удрать! -
убежденно заявила Симона, словно так и
было на самом деле.
Для Джонатана наслаждение музыкой закончилось. Где сидит Том Рипли? В
какой-нибудь ложе? Джонатан не
поднимал глаза на ложи. Джонатан не удивился бы, если бы Рипли сидел по другую
сторону прохода. Он понял, что не
присутствие Рипли испортило вечер, а реакция Симоны. А ее реакция была вызвана -
и это Джонатан тоже хорошо понимал
- именно его тревогой, возникшей вследствие того, что он увидел Рипли. Джонатан
подпер пальцами подбородок, делая вид,
что отдыхает, но он знал, что Симону не проведешь. Как и многие в городе, она
была наслышана о Томе Рипли (хотя в ту
минуту и не могла вспомнить его имя) и, вероятно, собиралась связать Тома
Рипли... с чем? Этого Джонатан не знал. Но он
боялся того, что будет дальше. Он укорял себя, что так открыто, так наивно
обнаружил свое беспокойство. Джонатан
понимал, что попал в неприятное положение, в очень опасную ситуацию, и что нужно
вести себя спокойно, если это вообще
возможно. Он должен стать актером. Это не намного отличается от его попыток
преуспеть на сцене в пору молодости.
Нынешняя ситуация самая что ни на есть реальная, или, если угодно, насквозь
фальшивая. Джонатан никогда прежде не
пытался фальшивить с Симоной.
- Попробуем найти Готье, - предложил Джонатан, когда они шли по проходу.
Вокруг них раздались аплодисменты, перешедшие в овацию - французская
публика желала исполнения на бис.
Найти Готье им так и не удалось. Джонатану очень хотелось, чтобы Симона
что-нибудь ему ответила. Но она,
казалось, совсем не стремилась отыскать Готье. Дома с Джорджем осталась
соседская девушка. Было уже поздно, почти
одиннадцать часов. Джонатан больше не искал глазами Тома Рипли и так и не увидел
его.
В воскресенье Джонатан и Симона обедали в Немуре с родителями Симоны, ее
братом Жераром и его женой. Как
обычно, после обеда все смотрели телевизор. Джонатан и Жерар вышли покурить.
- Это здорово, что boches"Боши - оскорбительное наименование немцев во
Франции (фр.)." субсидируют вас за то,
что вы у них подопытный кролик! - сказал Жерар со смехом, а смеялся он редко. -
То есть хорошо, если они не навредят
вам.
Он проговорил это скороговоркой, на жаргоне, и Джонатан первый раз
прислушался к тому, что он говорит.
Они оба курили сигары. Джонатан купил коробку сигар в Немуре.
- Да. Дают много таблеток. Суть в том, чтобы воздействовать восемьюдесятью
препаратами сразу. Говорят ведь -
противника нужно сбить с толку. К тому же враждебным клеткам труднее выработать
иммунитет.
Джонатан довольно гладко говорил в таком духе, наполовину выдумывая,
наполовину вспоминая один способ
борьбы с лейкемией, о котором читал несколько месяцев назад.
- Гарантий, конечно, нет. Могут быть и побочные эффекты, поэтому мне
платят за то, что я вынужден через все это
пройти.
- Какие побочные эффекты?
- Возможно... уменьшение уровня свертываемости крови.
Джонатану все лучше и лучше удавались ничего не значащие фразы, а
внимание слушателя его вдохновляло.
- Тошноты что-то я в последнее время не замечал. И потом, конечно, о
побочных эффектах пока не все известно.
Они рискуют. Впрочем, я тоже.
- А если получится, тогда что?
- Тогда проживу еще пару лет, - любезно ответил Джонатан.
В понедельник утром Джонатан и Симона вместе с соседкой Ирэн Плиес, той
самой женщиной, у которой Джордж
проводил каждый день после школы, пока Симона не забирала его домой, поехали к
торговцу антиквариатом в окрестности
Фонтенбло, где Джонатан надеялся найти диван. Ирэн Плиес, добродушная женщина
крупного телосложения, которую
Джонатан всегда считал мужеподобной, хотя это было вовсе не так, имела двоих
маленьких детей, а ее дом в Фонтенбло был
весь увешан кружевными салфеточками и кисейными занавесками. Как бы там ни было,
она не берегла ни время, ни
машину и часто по воскресеньям, когда они собирались в Немур, вызывалась отвезти
туда чету Треванни, но Симона со
свойственной ей щепетильностью ни разу не приняла приглашения, ведь поездка в
Немур - дело сугубо семейное. Поэтому
вину за удовольствие воспользоваться услугами Ирэн Плиес в деле поиска дивана
возложить было не на кого, а Ирэн так
заинтересовалась покупкой, будто диван предназначался для ее собственного дома.
Выбирать пришлось между двумя "честерфилдами", - и тот, и другой имели
старые каркасы и были недавно обиты
новой черной кожей. Им приглянулся диван побольше, и Джонатану удалось сбить
цену на пятьсот франков до трех тысяч.
Джонатан знал, что цена хорошая, поскольку видел в журнале диван такого же
размера за пять тысяч. Так что эта солидная
сумма, составлявшая почти месячное жалованье их обоих, казалась просто
пустяковой.
Даже на Ирэн, чей дом, по сравнению с домом Треванни, выглядел намного
богаче, диван произвел впечатление. И
еще Джонатан заметил - Симона не сразу нашлась, что сказать, чтобы замять эту
тему.
- Джон неожиданно получил небольшое наследство от родственника в Англии.
Не много, но... нам бы хотелось на
эти деньги купить действительно что-нибудь стоящее.
Ирэн кивнула.
Все хорошо, подумал Джонатан. На следующий день, перед ужином, Симона
сказала:
- Я сегодня заходила к Готье. Джонатан тотчас насторожился. Ему показался
странным тон ее голоса.
- Вот как?
- Джон... это не тот ли мсье Рипли, который сказал Готье, что... что тебе
недолго осталось?
Симона говорила тихо, хотя Джордж был наверху, вероятно, в своей комнате.
Не признался ли Готье, когда Симона спросила его напрямую? Джонатан не
знал, как станет вести себя Готье, если
ему задать вопрос в лоб, а Симона умела мягко настаивать и добиваться ответа.
- Готье сказал мне, - начал Джонатан, - что... Ну я же тебе говорил - он
не скажет, от кого об этом узнал. Так что не
знаю.
Симона взглянула на него. Она сидела на красивом черном диване. Гостиную
со вчерашнего дня было не узнать.
Это благодаря Рипли, думал Джонатан, Симона сидит на этом диване. Но на душе у
него от этого не стало легче.
- Готье сказал тебе, что это был Рипли? - спросил Джонатан с удивленным
видом.
- О нет, он этого не говорил. Но я просто спросила его - был ли это мсье
Рипли. Я описала Рипли, мужчину,
которого мы видели на концерте. Готье понял, кого я имела в виду. Тебе, кажется,
тоже известно... его имя.
Симона сделала глоток чинзано. Джонатану показалось, что ее рука немного
дрожит.
- Может быть, конечно, - пробормотал Джонатан, пожав плечами. - Не
забывай, Готье сказал мне, что ему кто-то
сказал... - Джонатан рассмеялся. - Кто-то кому-то сказал! Впрочем, Готье сказал,
и неважно, откуда это идет... но тот
человек говорил, что, возможно, и ошибается, что все преувеличено. Дорогая,
лучше забыть об этом. Глупо винить тех, кого
не знаешь. Глупо делать далеко идущие выводы.
- Да, но... - Симона откинул голову, с горечью поджав губы - Джонатан
лишь раз или два видел, как она это делала
раньше. - Самое интересное, что это и был Рипли. Я это знаю. Дело не в том, что
Готье это сказал, нет. Он и не говорил. Но
мне и так все ясно... Джон?
- Да, дорогая?
- Все дело в том, что Рипли нечист на руку. Может, он самый настоящий
мошенник. Ты ведь знаешь, не всех
мошенников ловят с поличным. Вот почему я спрашиваю. Ты... все эти деньги,
Джон... Ты, случайно, не от мсье Рипли их
получаешь?
Джонатан сделал над собой усилие и посмотрел Симоне прямо в глаза. Он
чувствовал, что должен постоять за себя,
но если сказать, что он совсем не связан с Рипли, то это прозвучит как ложь.
- Каким образом? За что, дорогая?
- Просто все дело в том, что он мошенник! Кто знает, за что? Какое
отношение он имеет к этим немецким врачам?
Они и в самом деле врачи - те, о ком ты говорил?
В ее голосе появились истерические нотки, лицо залила краска.
Джонатан нахмурился.
- Дорогая, у Перье два моих заключения!
- Эти заключения таят какую-то опасность, Джон, иначе они не платили бы
тебе так много, разве это не так? У меня
такое чувство, будто ты говоришь мне не всю правду.
Джонатан усмехнулся.
- На что способен Том Рипли, этот бездельник?.. К тому же он американец.
Что у него может быть общего с
немецкими врачами?
- Ты встречался с немецкими врачами, потому что боялся, что скоро умрешь.
И это именно Рипли - я в этом
совершенно уверена - распространил слух, что ты скоро умрешь.
Джордж вприпрыжку спускался по лестнице, разговаривая с какой-то
игрушкой, которую волочил за собою. Сын в
своей стране чудес, но сам-то он реален и находится всего в нескольких ярдах -
это-то и смутило Джонатана. Ему
показалось невероятным, что Симоне удалось узнать так много, и первым его
побуждением было отрицать все, любыми
способами.
Симона ждала, когда он что-нибудь скажет.
Джонатан пробормотал:
- Я не знаю, кто говорил об этом Готье. Джордж стоял в дверях. Теперь
Джонатан с облегчением воспринял его
появление. Оно означает конец беседы. Джордж спросил что-то о дереве за окном.
Джонатан не слушал, дав возможность
Симоне отвечать на вопрос сына.
За ужином Джонатана не покидало чувство, что Симона не вполне ему верит,
хочет верить, но не может. И вместе с
тем Симона (возможно, из-за того, что Джордж находился рядом) оставалась сама
собой. Она не была мрачной, не
держалась холодно. Однако Джонатан чувствовал себя неуютно. И он понимал, что
так будет продолжаться и дальше, пока
он не даст более вразумительное разъяснение о происхождении денег из немецких
больниц. Джонатану претила сама мысль
о том, чтобы лгать и преувеличивать размеры грозившей ему опасности при
объяснении, откуда появились деньги.
Джонатану даже пришло в голову, что Симона сама попытается поговорить с
Томом Рипли. Разве она не может
ему позвонить? Назначить встречу? Джонатан отбросил эту мысль. Симоне Том Рипли
не нравился. Она и близко к нему не
подойдет.
На той же неделе Том Рипли зашел к Джонатану в магазин. Его картина уже
несколько дней как была готова. Когда
Том пришел, Джонатан разговаривал с покупателем, и Рипли принялся рассматривать
готовые рамы, стоявшие у стены,
явно намереваясь ждать, пока Джонатан освободится. Наконец покупатель ушел.
- Доброе утро, - любезно произнес Том. - Мне не удалось найти человека,
который забрал бы мою картину, поэтому
я решил зайти сам.
- Да-да, хорошо. Она готова, - сказал Джонатан и направился за ней в
дальний конец магазина. Она была завернута
в коричневую бумагу, но не перевязана веревкой. К бумаге скотчем была приклеена
этикетка с надписью "Рипли".
Джонатан положил картину на прилавок.
- Хотите посмотреть?
Том, рассмотрев ее на расстоянии вытянутой руки, остался доволен.
- Великолепно. Очень мило. Сколько я вам должен?
- Девяносто франков. Том достал бумажник.
- Все в порядке?
Джонатан поймал себя на том, что, прежде чем ответить, пару раз вздохнул.
- Раз уж вы спрашиваете...
Вежливо кивнув, он взял стофранковую банкноту, выдвинул ящик и достал
сдачу.
- Моя жена... - Джонатан посмотрел на дверь и с радостью убедился, что
никого нет. - Моя жена разговаривала с
Готье. Он не сказал, что вы первым заговорили о моей... кончине. Но жена,
похоже, догадалась. И сам не знаю как.
Интуиция.
Том предвидел, что такое может произойти. Он понимал, что у него дурная
репутация, что многие не доверяют ему,
избегают его. Том часто думал, что уже давно бы надломился, - как надломился бы
на его месте любой нормальный человек,
- если бы не тот факт, что люди, поближе познакомившись с ним, побывав в БельОмбр
и проведя там вечер, не
проникались к нему и Элоизе симпатией и не приглашали чету Рипли в свою очередь
в гости.
- И что вы сказали своей жене? Джонатан старался говорить быстро, ведь в
магазин в любой момент кто-то мог
зайти.
- Я с самого начала дал понять, что Готье всегда отказывался сказать мне,
кто начал эту историю. Это правда.
Том это знал. Готье в свое время проявил себя с лучшей стороны,
отказавшись назвать его имя.
- Вы не волнуйтесь. Если мы больше не увидимся... Простите, что так
получилось в тот вечер на концерте, -
прибавил Том с улыбкой.
- Да. Но... так уж вышло. Самое скверное, что она связывает вас с
деньгами, которые у нас появились, вернее,
пытается найти эту связь. Я, правда, не говорил ей, сколько у меня денег.
Том и об этом думал. А вот это действительно неприятно.
- Я больше не буду заходить к вам в магазин. В дверь протискивался какойто
мужчина с большим холстом на
подрамнике.
- Воп, мсье! - сказал Том, махнув свободной рукой. - Merci.
Bonsoir"Хорошо! Спасибо. До свидания! (фр.)".
Том вышел на улицу. Если бы Треванни всерьез встревожился, думал Том, он
позвонил бы ему. По крайней мере
один раз Том уже это предлагал. К несчастью для Треванни, его жена подозревает,
что именно он начал распространять этот
мерзкий слух. С другой стороны, не так-то просто связать это с деньгами из
больниц Гамбурга и Мюнхена, и еще труднее -
с убийством двух мафиози.
В воскресенье утром, когда Симона развешивала белье на веревке в саду, а
Джонатан с Джорджем выкладывали
бордюр из камней, в дверь позвонили.
Это оказалась соседка, женщина лет шестидесяти, чье имя Джонатан никак не
мог запомнить - Делатр? Деламбр? У
нее был расстроенный вид.
- Простите, мсье Треванни.
- Входите, - предложил Джонатан.
- Я насчет мсье Готье. Вы слышали новость?
- Нет.
- Прошлой ночью его сбила машина. Он умер.
- Умер? Это произошло здесь, в Фонтенбло?
- Он возвращался домой около полуночи, от друга, с улицы Паруас. Мсье
Готье, как вы знаете, живет на улице
Репюблик недалеко от авеню Франклина Рузвельта. Это случилось на том перекрестке
с маленьким треугольным газоном,
где светофор. Сбивших его видели. Два парня в машине. Они не остановились.
Проехали на красный свет, сбили мсье Готье
и не остановились!
- О боже! Да вы присядьте, прошу вас, мадам...
В холл вышла Симона.
- Ah bonjour, мадам Делатр! - сказала она.
- Симона, Готье умер, - произнес Джонатан. - Его сбила машина. Водитель
уехал.
- Два парня, - повторила мадам Делатр. - Они не остановились!
- Когда? - Симона открыла рот от изумления.
- Прошлой ночью. Когда его доставили в здешнюю больницу, он уже умер.
Около полуночи.
- Может, вы зайдете и присядете, мадам Делатр? - предложила Симона.
- Нет-нет, спасибо. Я должна увидеться с приятельницей. Не уверена, что
она слышала об этом. Мы ведь все
хорошо его знали.
В глазах у нее стояли слезы. Она опустила на пол корзинку, с которой
собралась в магазин, и смахнула слезу.
Симона пожала ей руку.
- Спасибо, что зашли и сообщили нам, мадам Делатр. Это очень любезно с
вашей стороны.
- Заупокойная служба в понедельник, - сказала мадам Делатр. - В церкви
святого Людовика.
С этими словами она вышла. Джонатан и виду не подал, что это известие
произвело на него впечатление.
- Как ее зовут?
- Мадам Делатр. Ее муж водопроводчик, - ответила Симона.
Будто Джонатан обязан это знать. К водопроводчику Делатру они никогда не
обращались за помощью.
"Готье мертв. Что теперь будет с его магазином?" - подумал Джонатан. Он
поймал себя на том, что пристально
смотрит на Симону. Они стояли в узкой прихожей.
- Умер, - пробормотала Симона. Не глядя на него, она взяла его за руку. -
Мы должны пойти на похороны в
понедельник.
- Разумеется.
Католические похороны. Теперь все происходит на французском, а не на
латыни. Он представил себе соседей -
знакомые и незнакомые лица в прохладе церкви, освещенной множеством горящих
свечей.
- Сбили человека и скрылись, - произнесла Симона.
Она направилась в кухню, но в дверях остановилась и, обернувшись,
посмотрела на Джонатана.
- Это действительно ужасно. Джонатан пошел вслед за ней через кухню в
сад. Как хорошо снова оказаться на
солнце.
Симона развесила белье. Расправив вещи, она подняла пустую корзину.
- Сбили человека и скрылись. Ты думаешь, так все и было, Джон?
- Так она сказала.
Они разговаривали тихими голосами. Джонатан был по-прежнему ошеломлен.
Между тем он знал, о чем думает
Симона.
Она приблизилась к нему, не выпуская корзину из рук. Потом жестом
поманила его к ступенькам на крыльце,
будто соседи могли услышать их из-за изгороди.
- Тебе не кажется, что его убили? Специально наняли кого-то и убили.
- Зачем?
- Может, из-за того, что он что-то знал. Вот зачем. Разве это невозможно?
С чего это невиновного человека станут
вот так сбивать - случайно?
- Потому что... такое иногда происходит, - ответил Джонатан.
Симона покачала головой.
- А тебе не кажется, что мсье Рипли может иметь к этому какое-то
отношение?
Джонатан решил, что оснований для подозрений у Симоны нет.
- Совершенно так не думаю.
Джонатан голову мог дать на отсечение, что Том Рипли тут ни при чем. Он
хотел было так и сказать, но это
прозвучало бы несколько опрометчиво - и даже довольно смешно, если взглянуть на
подобное заверение с другой стороны.
Симона стала было обходить его, чтобы первой войти в дом, но,
поравнявшись с ним, остановилась.
- Это правда, Готье не сказал мне ничего определенного, Джон, но,
возможно, он что-то знал. Думаю, что это так. У
меня такое чувство, что его убили специально.
Симона просто в шоке, подумал Джонатан, как и он сам. Она облекала в
слова мысли, которые как следует не
обдумала. Он отправился за ней следом на кухню.
- Знал что-то о чем?
Симона поставила корзину в угловой шкаф.
- Я все сказала. Больше ничего не знаю.
Заупокойная служба по Пьеру Готье состоялась в понедельник, в десять
часов утра, в церкви святого Людовика,
главном храме Фонтенбло. В церкви собралось много народу. Люди стояли даже на
улице, рядом с двумя черными
мрачными автомобилями - сверкающим катафалком и вместительным автобусом, который
предназначался для
родственников и знакомых, не имеющих своей машины. Готье давно потерял жену,
детей у него не было. Возможно, у него
был брат или сестра, а если так, то, и племянники или племянницы. Джонатан
полагал, что так оно и есть. Во время службы
в церкви витал дух одиночества, несмотря на то что собралось много народу.
- Вы слышали, что он потерял свой глаз на улице? - прошептал Джонатану в
церкви какой-то мужчина. - Глаз
выпал, когда его сбила машина.
- Вот как?
Джонатан с сочувствием покачал головой. Мужчина, обратившийся к нему, был
владельцем магазина. Джонатан
знал его в лицо, но не мог вспомнить, что у него за магазин. Джонатан отчетливо
представил себе стеклянный глаз Готье на
черном асфальте. Может, его раздавило колесо какой-нибудь машины, а может, его
нашли в сточной канаве любопытные
дети. Интересно, как выглядит стеклянный глаз с обратной стороны?
Свечи мерцали желтым пламенем, едва освещая мрачные серые стены. День
стоял пасмурный. Священник
произносил нараспев на французском приличествующие случаю фразы. Гроб с телом
Готье, казавшийся коротким и
высоким, стоял перед алтарем. Если у Готье и не было семьи, то уж друзей
хватало. Несколько мужчин и женщин вытирали
слезы. Другие что-то нашептывали друг другу на ухо, будто в своих словах
находили больше утешения, нежели в
речитативе священника.
Послышался тихий перезвон колоколов.
Джонатан повернул голову направо, и среди людей, сидевших на стульях в
проходе, увидел профиль Тома Рипли.
Тот смотрел на священника, который продолжал службу. Казалось, он внимательно
наблюдает за церемонией. Его лицо
чем-то выделялось среди лиц французов. Или Джонатану только так показалось? И не
потому ли, что он знает Тома Рипли?
Зачем тот пришел? Не собирается ли он устроить представление из своего
появления? - подумал в следующую секунду
Джонатан. Возможно, как считает Симона, он действительно имеет какое-то
отношение к смерти Готье, может, даже
подготовил его и оплатил?
Когда все поднялись и направились к выходу из церкви, Джонатан решил
избежать встречи с Томом Рипли, а
лучший способ для этого, по его мнению, - не пытаться намеренно это сделать, и
главное, не смотреть больше в его сторону.
Но на ступенях церкви Том Рипли вдруг появился рядом с Джонатаном и Симоной и
приветствовал их.
- Доброе утро! - произнес Рипли по-французски. На нем был темно-синий
плащ, шея обмотана черным шарфом. -
Bonjour, madame. Рад вас видеть. Вы ведь, кажется, были друзьями мсье Готье?
Они вместе со всеми медленно спускались по ступеням. Толпа была такой
плотной, что приходилось идти
медленно, чтобы сохранить равновесие.
- Oui, - ответил Джонатан. - Он держал магазин по соседству. Очень
приятный человек.
Том кивнул.
- Я не читал сегодня утренние газеты. Мне позвонил приятель из Море и все
рассказал. Полиция еще не знает, кто
это сделал?
- Я не слышал, - ответил Джонатан. - Просто "два парня". Ты слышала чтонибудь
еще, Симона?
Симона покачала головой, покрытой темным шарфом.
- Нет. Ничего. Том кивнул.
- Думал, может, вы что-то слышали - вы ведь ближе живете.
Джонатану показалось, что Том Рипли искренне огорчен и не разыгрывает
перед ними спектакль.
- Я должен купить газету. Вы поедете на кладбище? - спросил Том.
- Нет, не поедем, - ответил Джонатан. Том кивнул. Они сошли на тротуар.
- Я тоже. Мне будет не хватать Готье. Очень печально. Рад был с вами
встретиться.
Рипли улыбнулся и пошел прочь.
Джонатану и Симоне надо было свернуть за церковь и выйти на улицу Паруас,
которая вела к их дому. Соседи
кивали им, коротко улыбались, а некоторые приветствовали: "Доброе утро". В
обычное утро те же слова произносились
другим тоном. Водители заводили машины, готовясь следовать за катафалком на
кладбище, которое, вспомнил Джонатан,
находится за больницей Фонтенбло, куда он часто ходил на переливание крови.
- Bonjour, мсье Треванни! Мадам!
Это был доктор Перье, бодрый, как всегда, и сиял он почти так же, как
обычно. Пожимая Джонатану руку, он
одновременно слегка поклонился Симоне.
- Как это ужасно, а?.. Нет-нет, этих парней еще не нашли. Но кто-то
сказал, что номера на машине были парижские.
Черный "ситроен". Это все, что известно... А как вы себя чувствуете, мсье
Треванни?
Доктор Перье доверительно улыбнулся.
- Почти так же, - сказал Джонатан. - Жалоб нет.
Его порадовало, что доктор тотчас удалился, ибо он тревожился, что Симона
знает - теперь он должен довольно
часто видеться с доктором Перье по поводу препаратов и инъекций, а он не был у
Перье с тех пор, как недели две назад
отнес ему заключение доктора Шредера, которое пришло в магазин.
- Нам надо купить газету, - сказала Симона.
- Там, на углу, - произнес Джонатан.
Они купили газету в ближайшем киоске. Джонатан остановился на тротуаре,
где еще толпилось довольно много
людей, вышедших из церкви, и прочитал о "постыдном и позорном преступлении,
совершенном молодыми хулиганами"
поздно вечером в субботу на одной из улиц Фонтенбло. Симона читала через его
плечо. В номере, вышедшем в конце
недели, не успели написать об этом происшествии, поэтому заметка, которую они
читали, оказалась первой. Кто-то видел
большую темную машину, кажется, это был "ситроен", как минимум с двумя молодыми
людьми, но о парижских номерах
ничего не говорилось. Машина направилась в сторону Парижа и исчезла, прежде чем
полицейские сумели организовать ее
преследование.
- Это действительно ужасно, - сказала Симона. - Ведь во Франции не так
часто скрываются после того, как сбивают
человека...
Джонатан уловил в ее словах шовинистические нотки.
- Именно это и заставляет меня подозревать... - Она пожала плечами. -
Разумеется, я могу ошибаться. Но нет
ничего удивительного в том, что этот тип, Рипли, явился на заупокойную службу по
Готье!
- Он... - заговорил было Джонатан и умолк. Он собирался сказать, что Том
Рипли утром действительно выглядел
расстроенным, что часто покупал принадлежности для рисования в магазине Готье,
но спохватился, ведь он не должен был
этого знать. - Что значит "ничего удивительного"?
Симона снова пожала плечами. Джонатан знал, что в таком настроении она
может больше ничего и не сказать.
- Просто я считаю вполне возможным, что этот Рипли узнал у Готье о том,
что я разговаривала с ним и
спрашивала, кто первым начал распространять о тебе слухи. Я тебе говорила, что,
по-моему, это Рипли, даже несмотря на то
что мсье Готье об этом не заикался. И вот... эта... такая загадочная смерть
Готье.
Джонатан молчал. Они были совсем близко от улицы Сен-Мерри.
- Но ведь это всего лишь слухи, дорогая. Разве стоят они того, чтобы
убивать человека? Будь благоразумна.
Симона вдруг вспомнила, что нужно купить что-нибудь к обеду. Она зашла в
charcuterie"Колбасная лавка (фр.).",
а Джонатан остался на улице. Если посмотреть на то, что он сделал, под иным
углом зрения, глазами Симоны, - убил одного
человека выстрелом из револьвера и помог убить еще одного, - то ее можно понять.
Самого себя Джонатан оправдывал тем,
что эти два человека были преступниками и убийцами. Симона, конечно, на все это
посмотрит иначе. Это ведь были живые
люди. Симона кипятилась еще и оттого, что Том Рипли, может статься, нанял когонибудь,
чтобы убить Готье, - ведь мог
же он это сделать? Если бы она знала, что ее собственный муж нажимал на курок...
Или все эти мысли навеяла на него
заупокойная служба, на которой он только что присутствовал? Речь ведь на ней шла
о святости человеческой жизни, хотя и
говорилось, что на том свете еще лучше. Джонатан с иронией улыбнулся. Ох уж это
слово - святость...
Симона вышла из charcuterie, с трудом удерживая несколько пакетов - сетку
она с собой не захватила. Джонатан
взял у нее пару свертков, и они отправились дальше.
Святость. Джонатан вернул Ривзу книгу о мафии. Если он когда-нибудь
засомневается в своей правоте, ему нужно
всего лишь вспомнить про убийц, о которых он читал.
И тем не менее Джонатана, поднимавшегося в дом по ступенькам вслед за
Симоной, одолевали недобрые
предчувствия. И все оттого, что Симона теперь так враждебно настроена по
отношению к Рипли. О Пьере Готье она столько
не думала, и его смерть не так уж ее расстроила. Она руководствовалась шестым
чувством, замешенным на традиционной
морали и защитной реакции жены. Она верила - это Рипли первым стал
распространять слухи о том, что Джонатан скоро
умрет, и Джонатан знал наперед - ничто не поколеблет ее убежденности, поскольку
трудно найти человека, который мог бы
стать источником распространения слухов, особенно теперь, когда Готье мертв и не
сможет поддержать Джонатана, если бы
он попытался выдумать другого человека.
Сев в машину, Том отбросил черный шарф и поехал в южном направлении в
сторону Море, к своему дому. Жаль,
что Симона настроена враждебно и подозревает его в причастности к смерти Готье.
Том прикурил сигарету от
автомобильной зажигалки. Он сидел за рулем красной "альфа-ромео", и его так и
подмывало дать газу, но он благоразумно
держал скорость.
Смерть Готье - несчастный случай, в этом Том был уверен. Происшествие
страшное, пренеприятное, но все же -
несчастный случай, если только Готье не был замешан в чем-то таком, что не было
известно Тому.
Над дорогой стремглав промчалась сорока, необычайно красивая на фоне
бледно-зеленой плакучей ивы. Выглянуло
солнце. Том подумал, что надо бы остановиться в Море и купить что-нибудь - там
всегда есть что-то такое, что требуется
мадам Аннет по хозяйству или что она любит, но сегодня он не мог вспомнить
ничего из того, что она просила, да и
останавливаться ему не очень-то хотелось. Вчера ему позвонил из Море его
постоянный поставщик рам и рассказал про
Готье. Том, кажется, как-то говорил ему, что покупает краски у Готье в
Фонтенбло. Том нажал на педаль газа и обошел
грузовик, потом два "ситроена", шедших на большой скорости, и скоро оказался на
повороте на Вильперс.
- Том, тебе звонили из другого города, - сказала Элоиза, когда он вошел в
гостиную.
- Откуда?
Но Том знал, откуда. Наверное, это Ривз.
- Кажется, из Германии.
Элоиза подошла к клавесину, который занял почетное место возле
застекленной двери, ведущей в сад.
Том узнал чакону"Инструментальная пьеса величественного характера,
построенная на одной повторяющейся
теме." Баха, которую она играла, читая с листа.
- Перезвонят? - спросил он.
Элоиза повернула к нему голову, и ее светлые волосы разлетелись.
- Не знаю, cheri"Дорогой (фр.).". Я разговаривала с телефонисткой, потому
что тот, кто звонил, хотел говорить
только с тобой. Это снова он! - воскликнула она, услышав телефонный звонок.
Том бросился наверх в свою комнату. Телефонистка убедилась, что он и есть
мсье Рипли, после чего послышался
голос Ривза.
- Привет, Том. Ты можешь говорить? Ривз был спокойнее, чем в прошлый раз.
- Да. Ты в Амстердаме?
- Ага, и у меня есть кое-какие новости, которых не найдешь в газетах, но
я подумал, что тебе они понравятся. Этот
телохранитель умер. Тот самый, которого отвезли в Милан.
- Откуда это известно?
- От одного из моих друзей в Гамбурге. Он никогда меня не подводил.
Мафия сама распространяет такие слухи, подумал Том. Вот если бы он увидел
труп, тогда бы поверил.
- Что-нибудь еще?
- Я подумал - смерть этого парня станет хорошей новостью для нашего
общего друга. Ты знаешь, о ком я говорю.
- Конечно. Я понимаю, Ривз. А сам-то ты как?
- О, пока жив, - Ривз издал что-то похожее на смешок. - И еще занимаюсь
пересылкой сюда своих вещей. Мне
здесь нравится, и чувствую я себя здесь в большей безопасности, чем в Гамбурге.
Да, кстати. Мне позвонил мой друг Фриц.
Номер он узнал у Габи. Он сейчас находится вместе со своим двоюродным братом в
каком-то городишке недалеко от
Гамбурга. Бедный парень - его избили, выбили пару зубов. Эти свиньи хотели хоть
что-то у него вытянуть... Понятно, чего
они хотели, подумал Том, и ощутил сочувствие к этому незнакомому ему Фрицу - то
ли шоферу Ривза, то ли курьеру.
- Фриц знал нашего друга только под одним именем - Пол, - продолжал Ривз.
- К тому же Фриц описал его
совершенно иначе - черные волосы, невысокого роста, полный, но я боюсь, что
скорее всего они ему не поверили. Фриц вел
себя очень хорошо, учитывая, как с ним обращались. Говорит, держался своей
версии о внешности нашего друга до конца.
По-моему, если кто и попал в передрягу, так это я.
Это действительно так, подумал Том, потому что итальянцам известно, как
выглядит Ривз.
- Очень интересные новости. Но мне кажется, дружище, нам не стоит целый
день об этом толковать. А что тебя на
самом деле тревожит?
Слышно было, как Ривз вздохнул.
- Получение моих вещей здесь. Но деньги Габи я послал, так что она должна
отправить все морем. Написал в банк
и все такое. Я даже бороду отращиваю. И разумеется, у меня теперь другие имя и
фамилия.
Том предполагал, что Ривз возьмет другую фамилию из одного из своих
фальшивых паспортов.
- И как же тебя теперь зовут?
- Эндрью Лукас... из Вирджинии, - Ривз хохотнул. - Кстати, а ты видел
нашего общего друга?
- Нет. Зачем мне это? Ну ладно, Энди, держи меня в курсе дела.
Том был уверен - Ривз позвонит, если окажется в беде и если
обстоятельства позволят ему позвонить, ведь Ривз
думает, что Том Рипли вытащит его из любой ситуации. Хотя бы из-за Треванни Тому
нужно знать, не окажется ли Ривз в
беде.
- Хорошо, Том. Да, вот еще что! Человека Ди Стефано пристрелили в
Гамбурге! В субботу поздно вечером.
Возможно, прочитаешь об этом в газетах, а может, и нет. Но главное - семья
Дженотти его достала. А именно это нам и
требовалось...
Наконец Ривз повесил трубку.
Если мафия доберется до Ривза в Амстердаме, размышлял Том, они силой
выудят из него все, что им нужно. Том
сомневался, что Ривз будет держаться так же хорошо, как Фриц. Интересно, подумал
Том, какая из семей - Ди Стефано или
Дженотти - добралась до Фрица? Фриц, вероятно, знал только о первой операции -
убийстве в Гамбурге. Тогда жертвой стал
всего лишь рядовой член мафии. У семейства Дженотти оснований для мести гораздо
больше: они потеряли шефа и, как
только что сказал Ривз, рядового члена мафии или телохранителя. Разве оба
семейства не поняли, что убийства начались с
Ривза и гамбургских парней из казино, и тому причиной вовсе не семейная вражда?
Надо ли считать, что они ограничатся
взрывом в квартире Ривза? Том чувствовал, что совершенно неспособен защитить
Ривза, если тому понадобится помощь.
Как было бы просто, если бы им нужен был только один человек! Но рассчитать ходы
мафии невозможно.
Ривз в последнюю минуту сказал, что звонит с почты. Это, по крайней мере,
безопаснее, чем звонить из гостиницы.
Том подумал о первом звонке Ривза. Помнится, он тогда звонил из гостиницы под
названием "Зюйдер Зее"? Точно, оттуда,
подумал Том.
Снизу доносились чистые звуки клавесина - послание из другого века. Том
спустился вниз. Элоиза, вероятно,
захочет, чтобы он рассказал ей о заупокойной службе, хотя когда он спрашивал ее,
хочет ли она пойти с ним, она ответила,
что заупокойная служба наводит на нее тоску.
Джонатан стоял в гостиной и смотрел в окно. Он включил транзистор, чтобы
послушать новости, которые
передавали в полдень, а теперь звучала поп-музыка. Симона гуляет в саду с
Джорджем, который оставался один в доме,
пока они ходили на заупокойную службу. Мужской голос пел по радио: "...бежать
вперед... вперед бежать..." Джонатан
смотрел, как на той стороне улицы щенок восточноевропейской овчарки бежит
вприпрыжку за двумя маленькими
мальчиками. Джонатан относился ко всему, к любому проявлению жизни как явлению
временному - это касалось не только
собаки и мальчиков, а вообще всего. Его не покидало ощущение, что все умрет,
рано или поздно разрушится, - будет забыто
даже то, как все это выглядело. Джонатан подумал о Готье - быть может, в этот
самый момент его гроб опускают в землю, -
но потом стал думать о самом себе. У него нет энергии собаки, которая только что
пробежала мимо. Если он когда-то и был
полон сил, то это осталось в прошлом. Теперь уже слишком поздно. Джонатан
чувствовал, что у него нет энергии
наслаждаться жизнью, особенно теперь, когда у него появились средства. Он должен
закрыть свой магазин, продать его или
каким-то образом от него избавиться - какая разница, как он это сделает? Однако,
подумав, он решил, что не станет
проматывать деньги с Симоной, - а что останется ей и Джорджу, когда он умрет?
Сорок тысяч фунтов - это не состояние. У
него звенело в ушах. Джонатан сделал несколько глубоких, медленных вздохов. Он
попробовал поднять раму, но у него не
хватило сил. Он повернулся лицом к комнате. Ноги у него были словно ватные и
почти не слушались его. Звон в ушах
полностью заглушил музыку.
Джонатан пришел в себя, весь в холодном поту, на полу гостиной. Симона
стояла перед ним на коленях, осторожно
обтирая мокрым полотенцем его лоб и лицо.
- Дорогой, что с тобой? Как ты себя чувствуешь? Джордж, все в порядке. С
папой все в порядке!
Но голос у нее был испуганный.
Джонатан снова опустил голову на ковер.
- Воды? - спросила Симона.
Джонатан отхлебнул из стакана, который она поднесла к его губам, и снова
откинул голову.
- Мне кажется, я мог бы пролежать здесь весь день!
Звон в ушах заглушал его собственный голос.
- Дай-ка я поправлю.
Симона одернула его пиджак, который смялся под ним.
Из его кармана что-то выпало. Он видел, как Симона это подняла и
озабоченно на него взглянула. Он лежал с
открытыми глазами, глядя в потолок, потому что с закрытыми было еще хуже. Минута
за минутой проходили в молчании.
Джонатан не волновался, зная, что еще протянет, что это не смерть, а лишь
обморок. Может, сестра смерти, ибо сама смерть
приходит совсем не так. Смерть, наверное, слаще и соблазнительнее, она потянет
за собой, как волна, увлекающая пловца
подальше от берега, мертвой хваткой вцепившись в ноги того, кто отважился
заплыть слишком далеко и таинственным
образом утратил способность сопротивляться. Симона ушла, силой уведя за собой
Джорджа, потом вернулась с чашкой
горячего чая.
- Я положила побольше сахара. Тебе станет лучше. Хочешь, я позвоню
доктору Перье?
- О нет, дорогая. Спасибо.
Сделав несколько глотков, Джонатан добрался до дивана и сел.
- Джон, что это? - спросила Симона. В руке у нее была маленькая голубая
книжечка - расчетная книжка
швейцарского банка.
- А... это... - Джонатан покачал головой, пытаясь прийти в себя.
- Банковская расчетная книжка. Ведь так?
- В общем... да.
Сумма была шестизначная - более четырехсот тысяч, - и после нее стояла
буква "ф". Он знал, что Симона заглянула
в эту маленькую книжечку по простоте душевной, полагая, что там ведется запись
покупок для дома, какой-то их общий
счет.
- Здесь написано - "франки". Это французские франки? Откуда она у тебя?
Что это, Джон?
Сумма действительно была во французских франках.
- Дорогая, это что-то вроде аванса... от немецких врачей.
- Но... - протянула Симона в замешательстве. - Это ведь французские
франки, да? Но такая сумма! - Она нервно
рассмеялась.
Взгляд Джонатана неожиданно потеплел.
- Я же говорил тебе, откуда эти деньги, Симона. Естественно... понимаю,
сумма немалая. Я не хотел тебе сразу
говорить. Я....
Симона аккуратно положила голубую книжку поверх его бумажника, лежавшего
на низком столике перед диваном.
Потом выдвинула стул из-под письменного стола и уселась на него верхом, держась
за спинку одной рукой.
- Джон...
В дверях неожиданно появился Джордж. Симона решительно поднялась, и,
подойдя к нему, повернула его за
плечо.
- Голубчик, мы с папой разговариваем. Оставь-ка нас одних на минутку.
Она вернулась на свое место и тихо произнесла:
- Джон, я тебе не верю.
Джонатан почувствовал дрожь в ее голосе. Она говорила не только о сумме,
пусть и значительной, но и о его
тайных поездках в Германию.
- Видишь ли... ты должна мне верить, - сказал Джонатан. К нему
возвращались силы. Он поднялся. - Это аванс.
Они не думают, что я смогу как-то потратить эти деньги. У меня не будет на это
времени. А вот ты сможешь.
Он рассмеялся, но Симоне было не до смеха.
- Деньги переведены на твое имя. Джон, ты что-то от меня скрываешь.
Она помолчала несколько секунд, ожидая, что, возможно, услышит правду, но
он ничего не ответил.
Симона вышла из комнаты.
За обедом они словно отбывали повинность, почти не разговаривая друг с
другом. Джонатан видел, что Джордж
озадачен. Джонатан представил себе, что будет дальше, - Симона, скорее всего, в
ближайшие дни не станет ни о чем
спрашивать, терпеливо ожидая его объяснений. Они будут играть в молчанку, а
объятий, выражений симпатии или смеха
больше не будет. Надо бы придумать что-то еще, получше. Он сказал ей, что
рискует умереть вследствие лечения, разве не
логично, что немецкие врачи так много ему платят? На самом деле, нет. Джонатан
вдруг осознал, что его жизнь не стоит той
суммы, которую ему заплатили за жизнь двух мафиози.
В пятницу день с утра выдался хороший - примерно каждые полчаса прыскал
легкий дождик, а потом опять
появлялось солнце. Как раз то, что надо для работы в саду, подумал Том. Элоиза
уехала на машине в Париж - в каком-то
бутике на улице Фобур-Сент-Оноре проводилась распродажа. Том был уверен, что она
вернется с шарфом или чем-нибудь
не менее для нее важным от "Эрмеса""Сеть дорогих магазинов.". Том сидел за
клавесином и играл тему из "Гольдбергских
вариаций""Фортепьянное произведение И.-С. Баха." - она звучала у него в голове,
он чувствовал ее в пальцах. В Париже он
купил несколько нотных сборников в тот же день, когда приобрел клавесин. Том
знал, как должна звучать первая вариация,
поскольку у него была запись Ландовской"Ванда Ландовска (1879-1959) - польская
пианистка и клавесинистка. Создала
Школу старинной музыки близ Парижа (1925).". Он проигрывал ее в третий или в
четвертый раз, чувствуя, что у него
получается. И тут зазвонил телефон.
- Алло?
- Алло... э-э... с кем я разговариваю, простите? - спросил мужской голос
по-французски.
Том почувствовал, как его постепенно охватывает беспокойство.
- А с кем вы хотели бы поговорить? - поинтересовался он не менее вежливо.
- С мсье Анкетеном.
- Нет, такой здесь не живет, - ответил Том и положил трубку.
Человек говорил без акцента, это ясно. Но ведь итальянцы могут попросить
позвонить француза или итальянца,
который в совершенстве владеет французским. Или он понапрасну так волнуется?
Нахмурившись и засунув руки в задние
карманы брюк, Том повернулся к клавесину, стоявшему возле застекленной двери.
Значит ли это, что члены семейства
Дженотти нашли Ривза в гостинице и теперь проверяют все телефонные номера, по
которым звонил Ривз? Если так, то тот,
кто только что звонил, не будет удовлетворен его ответом. Любой другой ответил
бы так: "Вы ошиблись, это квартира
такого-то". Комната медленно осветилась солнечными лучами, словно что-то жидкое
полилось сквозь красные портьеры на
ковер. Тому казалось, что он слышит, как в комнату проникает солнечный свет -
точно арпеджио. Том понял, что боится
звонить Ривзу в Амстердам, чтобы узнать, что происходит. Звонок, кажется, был не
длинный, каким бывает, когда звонят из
другого города, но не всегда определишь, откуда звонят. Может, из Парижа. Или
Амстердама. Или Милана. Номер
телефона у Тома не зарегистрирован. Телефонистка не могла назвать его фамилию
или адрес, но по первым цифрам - 424 -
тот, кто звонил, легко определит район, если захочет. Это район в округе
Фонтенбло. Мафии нетрудно узнать, что Том
Рипли живет в этом районе, даже в Вильперсе, потому что дело Дерватта освещалось
в газетах, да и его фото печаталось в
них всего полгода назад. Многое зависело, конечно, от второго телохранителя,
живого и невредимого, который ходил по
поезду в поисках своего шефа и коллеги. Тот мог запомнить Тома, когда заходил в
вагон-ресторан.
Том снова переключился на тему из "Гольдбергских вариаций", когда телефон
зазвонил во второй раз. Он
прикинул, что со времени первого звонка прошло не больше десяти минут. На этот
раз он собрался сказать, что это квартира
Роберта Уилсона. Скрывать свой американский акцент он не собирался.
- Oui, - произнес Том скучающим тоном.
- Алло...
- Да-да, я слушаю, - сказал Том, узнав голос Джонатана Треванни.
- Я хотел бы увидеться с вами, - проговорил Треванни, - если у вас есть
время.
- Да, конечно. Сегодня?
- Если можно, да. Я не смогу... мне бы не хотелось встречаться в обед,
если вы не возражаете. Сегодня, но позднее,
хорошо?
- Часов в семь?
- Лучше шесть тридцать. Вы можете приехать в Фонтенбло?
Том договорился встретиться с Джонатаном в баре "Саламандра". Он
догадывался, о чем пойдет речь: Джонатан не
смог толком объяснить своей жене, откуда у него деньги. В голосе Джонатана
звучало беспокойство, но не отчаяние.
В шесть часов вечера Том взял "рено", потому что Элоиза уехала на "альфе"
и еще не возвратилась. Она позвонила
и сказала, что собирается выпить с Ноэль по коктейлю, а потом, возможно, с ней
же и поужинает. А в бутике купила
красивый уцененный чемодан от "Эрмеса". Элоиза считала, что чем больше она
покупает на распродажах, тем более она
экономна и определенно более добродетельна.
Когда Том приехал в "Саламандру", Джонатан был уже там. Он стоял у стойки
и пил темное пиво - возможно,
старый добрый эль "Уитбред", подумал Том. В заведении в этот вечер было на
редкость оживленно и шумно, и Том решил,
что лучше побеседовать за стойкой. Том кивнул, улыбнулся в знак приветствия и
заказал себе такое же темное пиво.
Джонатан рассказал ему, что произошло. Симона нашла швейцарскую расчетную
книжку. Джонатан сказал ей, что
это аванс от немецких врачей, что он рискует, принимая их препараты, и это
своего рода плата за его жизнь.
- Но вообще-то она мне не верит, - улыбнулся Джонатан. - Она даже решила,
будто я в Германии выдаю себя за
кого-то, чтобы получить наследство для шайки мошенников - что-то вроде того, - и
это моя доля. Или что я
лжесвидетельствовал в чью-то пользу.
Джонатан рассмеялся. Ему приходилось кричать, чтобы быть услышанным, но
он был уверен, что никто их не
подслушивает, а если даже и подслушивает, то не понимает. За стойкой суетились
три бармена, разливая перно и красное
вино и вынимая из-под крана стаканы с пивом.
- Понятно, - сказал Том, разглядывая шумную толпу.
Он все еще тревожился по поводу утреннего телефонного разговора. Днем
больше не звонили. Выехав из дома в
шесть часов, он даже осмотрел все вокруг Бель-Омбр и Вильперса - нет ли где на
улицах незнакомцев. Каким-то образом
все начинают в конце концов узнавать друг друга на улице, даже на расстоянии,
так что незнакомый человек тотчас
привлекает внимание. Том даже "рено" заводил с опаской. Мафия обожает
подсоединять динамит к зажиганию.
- Мы должны что-то придумать! - убежденно произнес Том громким голосом.
Джонатан кивнул и допил свое пиво.
- Забавно - она решила, что я могу пойти на все, что угодно, но только не
на убийство!
Том поставил ногу на металлическую поперечину и, невзирая на шум,
попытался собраться с мыслями. Он бросил
взгляд на разорванный карман старого вельветового пиджака Джонатана, недавно
пришитый - Симоной, конечно же.
- Ну, а почему бы не сказать ей правду? В конце концов, эти мафиози, эти
гниды...
Джонатан покачал головой.
- Я думал об этом. Но Симона... католичка. А это значит...
Симона регулярно принимала противозачаточные таблетки, и тем самым шла на
определенные уступки. Джонатан
представлял себе, как католики медленно отступают: они не хотят замечать, как
подтачиваются их основы, даже если и
уступают то в одном, то в другом. Джорджа воспитали как католика, что неизбежно
в этой стране, но Джонатан старался
сделать так, чтобы Джордж понял, что это не единственная религия на свете,
пытался заставить его понять, что он будет
свободен в своем выборе, когда немного подрастет, и его усилия в этом
направлении до сих пор не встречали
противодействия со стороны Симоны.
- Для нее это так непривычно, - прокричал Джонатан. Он уже привык к шуму,
и ему даже нравилось, что в такой
обстановке почти не слышно его слов. - Для нее это будет ударом... Такое она не
сможет простить, понимаете. Речь ведь
идет о человеческой жизни.
- Человеческая жизнь! Ха-ха!
- Дело в том, - сказал Джонатан, снова серьезно, - что под угрозой мой
брак. Мой брак поставлен на карту - вот как
обстоит дело.
Он посмотрел на Тома, который пытался следить за тем, что он говорит.
- Да разве в этом чертовом баре можно говорить о чем-нибудь серьезном! -
Джонатан опять заговорил решительно.
- Мы, мягко говоря, не в равных условиях. И я не вижу, как могу улучшить свое
положение. Просто я надеялся, что у вас
возникнет какая-нибудь идея насчет того, что мне делать или говорить. С другой
стороны, не знаю, зачем вам мои
проблемы.
Том надеялся, что они найдут более тихое место или посидят в его машине.
Но окажись они в более подходящей
обстановке, пришло бы ему в голову что-нибудь путное?
- Попробую что-нибудь придумать! - крикнул Том.
Почему все - и даже Джонатан - надеются, что он за них что-то придумает?
Том часто размышлял о том, что
изрядно попотел, пытаясь проторить себе дорогу. Для его собственного
благоденствия часто требовались идеи, вдохновение
иногда снисходило на него, когда он стоял под душем или работал в саду. Эти
откровения свыше являлись к нему после
напряженных раздумий. По мнению Тома, у человека не так много душевных сил,
чтобы взваливать на себя чужие
проблемы и решать их столь же успешно. Затем Том подумал, что его благоденствие
зависит, в конце концов, и от
Джонатана, и если Джонатан сломается... но Том и допустить не мог, чтобы
Джонатан сказал кому-то, что он был с ним в
поезде и помогал. Нет необходимости, да Джонатан принципиально не станет об этом
говорить. Откуда вдруг у человека
неожиданно появляются девяносто две тысячи долларов? Вот проблема. Об этом
Симона и спрашивала Джонатана.
- А что, если напустить побольше туману, - наконец произнес Том.
- Что вы имеете в виду?
- Прибавку к сумме, которую врачи могли бы вам дать. Как насчет пари?
Один врач в Германии заключил пари с
другим, и оба вложили в вас деньги, создав что-то вроде трастового фонда, то
есть вы - их доверительная собственность.
Таким образом можно объяснить происхождение... ну, скажем, пятидесяти тысяч
долларов из этой суммы, то есть более
половины. Или вам удобнее считать во франках? М-м-м... это, пожалуй, будет более
двухсот пятидесяти тысяч франков.
Джонатан улыбнулся. Идея забавная, но довольно дикая.
- Еще пива?
- Конечно, - ответил Том и закурил "Голуаз". - Послушайте. Вы можете
сказать Симоне, что... что, поскольку пари
кажется таким легкомысленным и даже жестоким, то вы не хотели ей об этом
говорить, ведь пари заключено на вашу
жизнь. Один врач поставил на вас, считая, что вы проживете... скажем, отпущенный
человеку срок. В результате вам с
Симоной достанется больше двухсот тысяч франков, которыми, кстати, надеюсь, вы
уже начали распоряжаться в свое
удовольствие!
Подскочил разгоряченный бармен и со стуком поставил перед Томом чистый
стакан и бутылку. Джонатан уже пил
вторую бутылку пива.
- Мы купили диван... вещь крайне нужная, - сказал Джонатан. - Хотим
порадовать себя и покупкой телевизора.
Ваша идея лучше чем ничего. Спасибо.
Коренастый мужчина лет шестидесяти коротко пожал Джонатану руку и прошел
в дальний конец бара, не взглянув
на Тома. Том смотрел на двух блондинок, которых развлекали болтовней трое
молодых людей в брюках клеш, стоявших
возле их столика. Низкорослая старая собачонка на тощих лапах жалобно смотрела
на Тома, дожидаясь своего хозяина,
который, держа ее на поводке, приканчивал свой petit rouge"Стаканчик красного
(фр.).".
- От Ривза давно ничего не слышали? - спросил Том.
- Давно - думаю, с месяц.
Значит, Джонатан не знал, что квартиру Ривза разбомбили, а Том не видел
причин, чтобы говорить ему об этом.
Это лишь подорвет его моральное состояние.
- А у вас есть какие-нибудь новости? Он в порядке?
- Право, не знаю, - небрежно ответил Том, будто Ривз не имел обыкновения
писать ему и звонить. Неожиданно он
почувствовал себя неуютно, будто кто-то за ним наблюдает. - Нам не пора?
Он подозвал бармена и вручил ему две десятифранковые банкноты, несмотря
на то, что Джонатан тоже достал
деньги.
- Моя машина справа от выхода.
Когда они вышли на улицу, Джонатан неловко произнес:
- А вы сами-то хорошо себя чувствуете? Вас ничто не беспокоит?
Они стояли около машины.
- Я из тех, кто все время беспокоится по поводу и без. Вы бы ни за что не
подумали, правда? Я стараюсь предвидеть
худшее прежде, чем оно случится. А это не совсем то же, что быть пессимистом.
Том улыбнулся.
- Вы домой? Я вас подвезу. Джонатан сел в машину.
Едва Том сел за руль и закрыл за собой дверцу, как почувствовал себя в
безопасности, будто в комнате у себя дома.
А долго ли еще его дом будет в безопасности? Том представил себе вездесущую
мафию - точно вылезающие отовсюду
черные тараканы. Если он, спасаясь бегством, покинет дом с Элоизой и мадам Аннет
или же даст сначала им возможность
уехать, мафия может запросто поджечь Бель-Омбр. Том представил, как горит или
разлетается на куски от взрыва клавесин.
Он вынужден был признать, что любит свой дом, испытывая чувство, более присущее
женщинам.
- Мне угрожает большая опасность, чем вам, если телохранитель, тот,
второй, узнает меня в лицо. Мои фото
печатались в газетах, вот в чем проблема, - сказал Том.
Джонатан это знал.
- Извините, что попросил вас о встрече. Просто я ужасно беспокоюсь о
своей жене. Все потому... для меня самое
важное в жизни - наши отношения. Понимаете, я впервые попробовал ее обмануть. И
мне это не удалось... меня это выбило
из колеи. Но... вы помогли мне. Спасибо.
- Да-да. Все в порядке, - любезно проговорил Том, имея в виду их встречу
в этот вечер. - Однако мне пришло в
голову... - Том открыл "бардачок" и достал итальянский револьвер. - Думаю, вам
надо иметь это под рукой. В магазине,
например.
- Да? Сказать правду, если начнется стрельба, у меня нет шансов.
- Это лучше, чем ничего. Если к вам в магазин зайдет человек, который
покажется вам странным... У вас есть ящик
за прилавком?
Дрожь пробежала по спине Джонатана, потому что несколько дней назад ему
приснилось буквально следующее:
киллер-мафиозо заходит к нему в магазин и стреляет ему прямо в лицо.
- Но почему вы думаете, что он мне понадобится? Разве на это есть какаято
причина?
Том вдруг подумал - а почему бы не сказать Джонатану? Это заставит его
быть более осторожным. Вместе с тем
Том знал, что от осторожности мало толку. Том также понимал, что Джонатан будет
в большей безопасности, если на какоето
время увезет куда-нибудь жену и ребенка.
- Да, сегодня был телефонный звонок, который меня встревожил. Мужчина
говорил по-французски, но это ничего
не значит. Он попросил к телефону какого-то француза. Возможно, и это ничего не
значит, и все же я не могу быть спокоен.
Потому что, как только я открываю рот, во мне тотчас можно узнать американца, а
он, быть может, проверял... - Том
помолчал. - Хочу, чтобы вы знали правду, - квартиру Ривза в Гамбурге взорвали.
По-моему, это случилось где-то в середине
апреля.
- Его квартиру? О господи! Он ранен?
- Во время взрыва там никого не оказалось. Но Ривз срочно выехал в
Амстердам. Насколько я знаю, он все еще там,
но под другой фамилией.
Джонатан представил себе, как в квартире Ривза мафиози разыскивают
фамилии и адреса, находят его адрес, а
может, и Тома Рипли.
- И много им известно?
- Ривз говорит, что все важные бумаги остались при нем. Они вышли на
Фрица... Думаю, вы его знаете... его
немного побили, но, если верить Ривзу, держался Фриц героически. Он описал им
вас совсем не так - будто бы вас нанял то
ли Ривз, то ли кто-то другой. - Том вздохнул. - Полагаю, они подозревают Ривза и
несколько человек из казино - вот и все.
Джонатан смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он был не столько
напуган, сколько потрясен.
- О боже! - прошептал Джонатан. - Вы думаете, у них есть мой адрес...
наши адреса?
- Нет, - улыбнувшись, произнес Том, - иначе они были бы уже здесь, можете
мне поверить.
Тому хотелось поскорее добраться домой. Он включил зажигание и выехал на
забитую машинами улицу Гранд.
- А... если предположить, что тот, кто вам звонил, - один из них, то как
он узнал номер вашего телефона?
- С этого момента мы входим в область предположений, - сказал Том,
занимая наконец свободную полосу. Он попрежнему
улыбался. Да, положение становилось опасным, а он от этого не имел
никакой пользы, даже деньги свои не
защищал, как в деле Дерватта, чуть не закончившимся фиаско. - Может, все
произошло потому, что Ривз имел глупость
позвонить мне из Амстердама. Меня не покидает мысль, что мафиози, возможно,
выследили его в Амстердаме, потому что
экономка высылает ему туда вещи. Спешить в такой ситуации довольно неумно, -
заметил Том как бы между прочим. -
Мне, знаете, любопытно еще вот что - даже если Ривз выехал из своей
амстердамской гостиницы, не могли ли мафиози
проверить номера, по которым он звонил? Если да, то они могли заполучить мой
номер. Кстати, вы уверены, что он не
звонил вам из Амстердама?
- Последний раз он звонил из Гамбурга, это точно.
Джонатан вспомнил, как Ривз бодро говорил ему тогда о деньгах, о том, что
вся сумма будет немедленно
перечислена в швейцарский банк. Джонатан с беспокойством подумал о том, что
револьвер, наверное, выпирает у него из
кармана.
- Простите, но сначала я бы хотел заехать в магазин, чтобы оставить там
револьвер. Высадите меня где-нибудь
здесь.
Том подрулил к обочине.
- Не волнуйтесь. Если вас что-то серьезно будет тревожить, звоните мне,
не стесняйтесь.
Джонатан натянуто улыбнулся, потому что страх совсем его одолел.
- Если я смогу быть вам полезен - вы тоже звоните.
Том уехал.
Джонатан направился к своему магазину, держа руку в кармане с
револьвером. Он выдвинул из-под тяжелого
прилавка кассовый аппарат и положил револьвер в ящик. Том прав - револьвер
лучше, чем ничего. Джонатан знал, что у
него есть еще одно преимущество: он ни во что не ставит свою собственную жизнь.
Другое дело, думал Джонатан, если
застрелят, скажем, Тома Рипли, и тот, будучи совершенно здоров, буквально ни за
что расстанется с жизнью.
Если кто-то зайдет к нему в магазин с намерением выстрелить в него и если
ему удастся выстрелить первым, то
игре конец. Тому совсем необязательно было говорить об этом Джонатану. На
выстрел сбегутся люди, полиция, будут
устанавливать личность убитого, и возникнет вопрос: "Почему мафиозо захотел
убить Джонатана Треванни?" Потом
всплывет его поездка, потому что полицейские будут спрашивать о его
передвижениях за последние недели, захотят
посмотреть его паспорт. Ему конец.
Джонатан запер дверь и направился в сторону улицы Сен-Мерри. Он думал о
разгромленной квартире Ривза, обо
всех этих книгах, пластинках, картинах. Он думал о Фрице, который привел его к
рядовому члену мафии Сальваторе
Бьянка, о том, как Фрица избили и тот не выдал его.
Домой он пришел полвосьмого. Симона была на кухне.
- Bonsoir! - улыбнувшись, сказал Джонатан.
- Bonsoir, - откликнулась Симона.
Она выключила духовку, выпрямилась и сняла фартук.
- А чем это ты занимался с мсье Рипли весь вечер?
Джонатан слегка покраснел. Где она их видела? Когда он выходил из машины
Тома?
- Он заходил переговорить насчет рамы для картины, - ответил Джонатан. -
Я уже закрывался. И мы решили
выпить пива.
- Вот как? - Она пристально смотрела на Джонатана. - Понятно.
Джонатан повесил пиджак в холле. По лестнице к нему спускался Джордж, на
ходу рассказывая что-то про свой
вездеход. Джордж собирал модель вездехода, которую ему купил Джонатан, но она
оказалась для него довольно сложной.
Джонатан посадил Джорджа на плечо.
- Разберемся после ужина, ладно?
В его отношениях с женой не было заметно перемен к лучшему. На ужин она
приготовила вкусный овощной суппюре,
пользуясь миксером, который Джонатан только что купил за шестьсот франков:
он годился и для приготовления
фруктовых соков. Миксер превращал в порошок почти все, включая куриные кости.
Джонатан сделал несколько
безуспешных попыток заговорить с женой. Скоро с Симоной вообще нельзя будет
общаться - она оборвет любой разговор.
Разве Том Рипли не может заказать ему рамы для картин, думал Джонатан. В конце
концов, Том говорил, что занимается
живописью. Джонатан сказал:
- Рипли нужны рамы для нескольких картин. Возможно, мне придется сходить
к нему, чтобы посмотреть на них.
- Да ну? - произнесла Симона тем же тоном. Потом ласково заговорила с
Джорджем.
Джонатан терпеть не мог, когда Симона вела себя подобным образом, и
презирал себя за это. Он собирался
пуститься в объяснения насчет денег в швейцарском банке и рассказать о пари. Но
в этот вечер просто не знал, как к этому
подступиться.
Высадив Джонатана, Том решил остановиться у кафе-бара и позвонить домой.
Ему хотелось знать, все ли в
порядке и дома ли Элоиза. Трубку к его огромному облегчению сняла она сама.
- Oui, cheri, я только что приехала домой. А ты где? Нет, мы с Ноэль
выпили немного, вот и все.
- Элоиза, душенька, давай сегодня развлечемся. Может, Грэ или Бертлены
свободны... Знаю, что поздно
приглашать кого-то на ужин, но, может, посидим после ужина? Или Клеги... Да, мне
хочется общества.
Том сказал, что будет дома через пятнадцать минут.
Он ехал быстро, но аккуратно. Его одолевали какие-то смутные
предчувствия. Интересно, не снимала ли мадам
Аннет трубку, пока его не было дома?
Элоиза включила свет у входа в Бель-Омбр (а может, это сделала мадам
Аннет), хотя сумерки еще не наступили. Не
успел Том свернуть в свои ворота, как мимо медленно проплыл большой "ситроен".
Том проводил его взглядом: темносиний
автомобиль переваливался сбоку на бок на не совсем ровной дороге, номер
кончался на "75", значит, парижская
машина. В ней было не меньше двух человек. Не присматриваются ли они к БельОмбр?
Наверное, он все-таки паникует.
- Привет, Том! Клеги зайдут ненадолго, только выпить, а Грэ могут
остаться на ужин, потому что Антуан не ездил
сегодня в Париж. Ты рад? - Элоиза поцеловала его в щеку. - Где ты был? Посмотри
на чемодан! По-моему, не слишком
громоздкий...
Том взглянул на темно-фиолетовый чемодан, перепоясанный красным холщовым
ремнем. Застежки и замки,
похоже, бронзовые. Фиолетовая кожа, кажется, лайка - скорее всего, так. - Да. И
правда, красивый. Чемодан в самом деле
был красивый, как и клавесин или его commode de bateau наверху.
- А загляни-ка внутрь, - Элоиза открыла чемодан. - Очень пр-рочный, -
прибавила она по-английски.
Том наклонился и поцеловал ее в волосы.
- Дорогая, это замечательная вещь. Надо бы отметить покупку чемодана - да
и клавесина тоже. Клеги и Грэ ведь не
видели клавесин? Вот видишь... А как Ноэль?
- Том, тебя что-то беспокоит, - произнесла Элоиза тихо, чтобы не услышала
мадам Аннет.
- Да нет же, - ответил Том. - Просто мне хочется побыть с людьми. А,
мадам Аннет, bonsoir! У нас сегодня гости.
Двое останутся на ужин. Справитесь?
Мадам Аннет как раз входила в комнату, толкая перед собой сервировочный
столик с напитками.
- Mais oui"Ну конечно (фр.).", мсье Том. Придется угощать a la fortune du
pot"Чем бог послал (фр.).", но я
попробую приготовить рагу - по-нормандски, если помните...
Том не стал слушать, что туда входит, - а туда входили говядина, телятина
и почки, - она еще успеет заскочить к
мяснику, так что угощать можно будет не только тем, что Бог послал, в этом Том
был уверен. Но ему пришлось подождать,
пока она закончит. А когда экономка умолкла, он спросил:
- Между прочим, мадам Аннет, мне никто не звонил после того, как я ушел?
- Нет, мсье Том.
Мадам Аннет ловко откупорила маленькую бутылку шампанского.
- Совсем никто? И даже по ошибке не звонили?
- Non, мсье Том.
Мадам Аннет аккуратно налила шампанское в широкий бокал Элоизы.
Элоиза наблюдала за ним. А он настойчиво расспрашивает мадам Аннет в ее
присутствии, вместо того, чтобы
пойти на кухню и там с ней поговорить. Или ему не стоит идти на кухню? Нет,
стоит, надо лишь найти повод. Когда мадам
Аннет ушла на кухню, Том сказал Элоизе:
- Пойду возьму пива.
Мадам Аннет оставляла выбор напитка на его усмотрение. Том часто
предпочитал в этом отношении заботиться о
себе сам.
На кухне приготовление ужина шло полным ходом - овощи вымыты, а на плите
уже что-то кипело.
- Мадам, - сказал Том. - Это очень важно... особенно сегодня. Вы
совершенно уверены, что совсем никто не
звонил? Даже по ошибке?
На этот раз она вспомнила, и к Тому вернулось его тревожное состояние.
- Ah oui, телефон звонил около половины седьмого. Мужчина спросил когото...
по фамилии, которую не могу
вспомнить, мсье Том. Потом повесил трубку. Ошибка, мсье Том.
- Что вы ему сказали?
- Я сказала, что тот, кого он спрашивает, здесь не живет.
- Вы сказали, что здесь живет Том Рипли?
- О нет, мсье Том. Просто я сказала, что, вероятно, ошиблись номером.
Думаю, я поступила правильно.
Том посмотрел на нее с сияющей улыбкой. Она правильно поступила. Том
упрекнул себя за то, что ушел в этот
день в шесть часов, не попросив мадам Аннет не называть его имя ни при каких
обстоятельствах, а она прекрасно вышла из
положения по собственной инициативе.
- Чудесно. Всегда так поступайте, - с восхищением произнес Том. - Моего
номера нет в телефонной книге, а все
потому, что мне хочется немного уединения, n'est-ce pas?"Не так ли? (фр.)"
- Bien sur"Конечно (фр.).", - ответила мадам Аннет, словно иначе и быть
не могло.
Том вернулся в гостиную, совсем забыв про пиво, и налил себе виски.
Однако он не совсем успокоился. Если его
разыскивает какой-нибудь мафиозо, то у него тем более возникнет подозрение,
потому что два человека в этом доме
отказались назвать ему фамилию хозяина. Не ведется ли какая-нибудь проверка в
Милане, Амстердаме, а, может, и в
Гамбурге? - подумал Том. Не живет ли Том Рипли в Вильперсе? Не может ли номер
424 быть номером Вильперса? В самом
деле. Номера Фонтенбло начинаются с 422, а 424 - район к югу, включая Вильперс.
- Тебя что-то беспокоит, Том? - спросила Элоиза.
- Ничего, дорогая. А как насчет твоих планов отправиться в круиз? Выбрала
что-нибудь интересное?
- Ах, да! Не casse-pied"Сногсшибательное (фр.).", нечто скромное, но
приятное. Круиз из Венеции по
Средиземному морю, включая Турцию. Пятнадцать дней - и к ужину не надо
переодеваться. Как тебе это, Том? Пароход
отплывает каждые три недели в мае и июне.
- Я сейчас не очень-то в настроении. Может, Ноэль с тобой поедет? Спроси
у нее. Тебе это пойдет на пользу.
Том поднялся в свою комнату. Он выдвинул нижний ящик большого комода.
Сверху лежала зеленая куртка
Элоизы, купленная в Зальцбурге. В глубине нижнего ящика был спрятан "люгер",
который Том приобрел лишь три месяца
назад у Ривза - как ни странно, не у самого Ривза, а у человека, с которым Том
встречался в Париже и взял у него кое-что,
что тот просил попридержать с месяц, чтобы потом переправить дальше. В качестве
благодарности, или, скорее, оплаты,
Том попросил "люгер" и получил его - калибр 7, 65 миллиметров, две коробочки
патронов в придачу. Том убедился, что
револьвер заряжен, потом подошел к шкафу и осмотрел свое охотничье ружье
французского производства. Оно тоже было
заряжено и стояло на предохранителе. Случись что, подумал Том, он воспользуется
"люгером" - будь то сегодня, завтра
днем или вечером. Том выглянул сначала в одно, затем во второе окно своей
комнаты. Они выходили на разные стороны.
Он высматривал, нет ли где машины, медленно двигающейся с ближним светом, но
ничего не увидел. Стемнело.
Слева из темноты выскочила машина: это были Клеги, милые безобидные люди.
Они аккуратно въехали в ворота
Бель-Омбр. Том спустился вниз, чтобы встретить гостей.
Чета Клегов - Говард, англичанин лет пятидесяти с небольшим, и его жена,
тоже англичанка, Розмари - заехали,
чтобы пропустить пару рюмочек. К ним присоединились Грэ. Клег когда-то был
адвокатом. Он вышел на пенсию из-за
неполадок с сердцем, однако отличался необыкновенной живостью. Его седые,
аккуратно подстриженные волосы, видавший
виды твидовый пиджак и серые фланелевые брюки навевали на Тома мысли, что в
стране все стабильно, а именно это ему и
нужно. Клег стоял спиной к завешенному портьерой окну, выходившему на улицу, со
стаканом виски в руке и рассказывал
какую-то смешную историю... Что сегодня может произойти такого, что разрушило бы
эту деревенскую идиллию? Том
оставил в своей комнате свет и в комнате Элоизы тоже включил лампу возле
кровати. На посыпанной гравием дорожке
мирно стояли две машины. Том хотел сделать так, чтобы глядя на дом, создалось
впечатление, будто здесь в разгаре
вечеринка, а народу собралось больше, чем было на самом деле. Том знал - это
вовсе не остановит мафиози, если они сочтут
нужным бросить бомбу. Тем самым он и друзей своих подвергал опасности. Но Том
чувствовал, что мафия предпочтет
разделаться с ним по-тихому: застанет его одного, тогда и нападет, может, и без
оружия, просто кто-нибудь неожиданно
набросится и изобьет до смерти. Мафиози могут это сделать и на одной из улиц
Вильперса и успеют скрыться, прежде чем
кто-нибудь из местных жителей сообразит, в чем дело.
Розмари Клег, стройная и привлекательная женщина средних лет, обещала
Элоизе какое-то растение, которое они с
Говардом только что привезли из Англии.
- Ну как, будете заниматься поджигательством этим летом? - спросил Антуан
Грэ.
- Это занятие не по мне, - улыбнувшись, ответил Том. - Пойдемте, я покажу
вам будущую теплицу.
Том вышел с Антуаном через застекленную дверь. Они спустились по
ступенькам на лужайку. Том освещал дорогу
фонариком. На месте будущей теплицы был выложен бетонный фундамент, рядом
валялись железные прутья, что не
украшало сад. Рабочие отсутствовали уже около недели. Кто-то из местных жителей
предупреждал Тома насчет этой
бригады: у них этим летом полно работы, они скачут с одного объекта на другой,
пытаясь угодить всем, а на самом деле
держат людей на крючке.
- Дело, кажется, идет, - произнес наконец Антуан.
Том консультировался у Антуана по поводу того, какая теплица лучше, и
заплатил ему за услуги. Антуан к тому же
сумел достать для него материалы со скидкой, во всяком случае дешевле, чем если
бы их покупал каменщик. Том поймал
себя на том, что смотрит мимо Антуана в сторону леса, где не было вообще никаких
огней, да и машины в это время уже
почти не ездили.
Но к одиннадцати часам, после ужина, когда они вчетвером пили кофе с
бенедиктином, Том принял решение завтра
же вывезти Эло-изу и мадам Аннет. С Элоизой будет проще. Он уговорит ее пожить у
Ноэль несколько дней - у Ноэль и ее
мужа была очень большая квартира в Нейи - или перебраться к родителям. У мадам
Аннет в Лионе жила сестра, у которой,
к счастью, был телефон, так что и экономку можно будет быстро устроить. Однако
как он все это объяснит? Тому претила
мысль выдумывать что-то вроде: "Мне нужно побыть одному несколько дней", но если
признаться, что есть какая-то
опасность, то Элоиза и мадам Аннет станут тревожиться. Могут и в полицию
обратиться.
Позднее вечером, перед тем как лечь спать, Том подошел к Элоизе.
- Дорогая, - сказал он по-английски, - у меня такое чувство, будто должно
произойти что-то ужасное, и мне бы не
хотелось, чтобы ты здесь оставалась. Речь идет о твоей безопасности. Я бы также
хотел, чтобы и мадам Аннет уехала завтра
на несколько дней, - поэтому я надеюсь, дорогая, ты поможешь мне уговорить ее
навестить сестру.
Элоиза, приподнявшись на бледно-голубых подушках, чуть нахмурилась и
отставила в сторону недоеденный
йогурт.
- Что же такое ужасное должно произойти? Том, ты обязан сказать.
- Нет. - Том покачал головой, а потом рассмеялся. - Скорее всего, я
волнуюсь понапрасну. Может, ничего и не
случится. Но ведь нелишне позаботиться о безопасности, правда?
- Мне не нужны все эти слова, Том. Что произошло? Что-то случилось с
Ривзом? Так ведь?
- Некоторым образом.
Это гораздо лучше, чем упоминать мафию.
- Где он?
- Ну, он-то, кажется, в Амстердаме.
- Он что - не живет больше в Германии?
- Живет, но в Амстердаме у него есть кое-какие дела.
- А кто еще замешан? Что тебя беспокоит? Что ты натворил, Том?
- Да ничего, дорогая!
В подобных случаях Том всегда так отвечал. И не стыдился своих ответов.
- Значит, ты пытаешься защитить Ривза?
- Он не раз оказывал мне услуги. Но теперь я хочу защитить тебя - и нас,
и Бель-Омбр. Не Ривза. Позволь мне это
сделать, дорогая.
- Бель-Омбр?
Том улыбнулся и тихо произнес:
- Не хочу, чтобы в Бель-Омбр что-то случилось. Не хочу, чтобы тут чтонибудь
разбили - даже стекло в окне. Ты
должна поверить мне, я пытаюсь не допустить насилия... или опасности!
Элоиза прищурилась и произнесла голосом, в котором послышалась досада:
- Хорошо, Том.
Он знал, что Элоиза не станет больше задавать вопросов, если только ей не
придется отвечать на обвинение
полиции или объяснять присутствие в доме трупа мафиозо. Спустя несколько минут
они оба улыбались. В эту ночь Том
спал в ее постели. Джонатану Треванни и того хуже, думал Том, и не потому, что
Симона, по-видимому, человек трудный,
излишне любопытный и вдобавок еще и нервный, но Джонатан не имел обыкновения
делать что-то выходящее за рамки
обыденного, и даже солгать во спасение не мог. Как говорил Джонатан, для него
самое ужасное, что жена перестала ему
доверять. А поскольку еще и деньги появились, Симона, естественно, думает, что
произошло преступление, что Джонатан
совершил нечто постыдное, в чем не может признаться.
Утром Элоиза и Том поговорили с мадам Аннет. Элоиза выпила чай наверху, а
Том сидел в гостиной со второй
чашкой кофе.
- Мсье Том говорит, что хочет побыть один, поразмышлять, позаниматься
живописью несколько дней, - сказала
Элоиза.
Они решили, что такое объяснение, в конце концов, наиболее подходящее.
- Да и небольшой отпуск вам не повредит, мадам Аннет. Маленькие каникулы
перед большим отпуском в августе, -
прибавил Том, хотя мадам Аннет, как всегда крепкая и подвижная, чувствовала себя
превосходно.
- Разумеется, как вам будет угодно, мадам и мсье. Я вовсе не против.
Она улыбалась. Особого блеска ее голубые глаза не излучали, но она не
возражала.
Мадам Аннет тотчас согласилась позвонить в Лион своей сестре Мари-Одиль.
В половине десятого принесли почту. Среди прочего там оказался квадратный
белый конверт со швейцарской
маркой, адрес был написан печатными буквами - рукой Ривза, предположил Том.
Обратный адрес отсутствовал. Том хотел
было вскрыть его в гостиной, но Элоиза говорила с мадам Аннет, объясняя, что
отвезет ее в Париж, где та пересядет на
лионский поезд, и Том поднялся к себе в комнату. В письме говорилось:
"11 мая.
Дорогой Том!
Я в Асконе. Вынужден был уехать из Амстердама, потому что меня чуть не
достали в гостинице, однако я успел
припрятать вещи в Амстердаме. О боже, как бы мне хотелось, чтобы они отстали! Я
здесь в этом прелестном городишке,
под именем Ральф Плат. Живу в гостинице на холме, она называется "Три медведя".
Здесь очень уютно. Во всяком случае,
она находится в стороне от дорог, и это не семейный пансион. Желаю всего
наилучшего тебе и Элоизе.
Всегда твой, Р."
Том смял письмо в кулаке, потом разорвал его на мелкие клочки и выбросил
в корзину. Все вышло именно так, как
Том и предполагал: мафия выследила его в Амстердаме и, проверив все номера, по
которым Ривз звонил, наверняка
вычислила и номер телефона Тома. Интересно, что там случилось в гостинице? Он
поклялся, уже не в первый раз, что в
будущем не будет иметь с Ривзом Мино никаких дел. В данном случае он всего лишь
подал Ривзу мысль. Все должно было
пройти гладко, да все и шло гладко. Том понял, что его ошибка заключалась в том,
что он попытался помочь Джонатану
Треванни. И конечно, Ривз не знал этого обстоятельства, иначе никогда не стал бы
звонить ему в Бель-Омбр.
Ему захотелось, чтобы Джонатан Треванни приехал к нему вечером в БельОмбр,
даже днем, хотя он и знал, что
Джонатан работает по субботам. Случись что, двоим искать выход из ситуации
проще, один, например, может наблюдать за
входом в дом, другой - за дверью, ведущей в сад, ведь не может же один человек
поспеть всюду. Да и к кому еще ему
обратиться, как не к Джонатану? От Джонатана многого ждать не приходится, однако
в кризисной ситуации он может и
помочь, как тогда, в поезде. Там он отлично справился, да к тому же, вспомнил
Том, удержал его, когда он чуть не
вывалился из поезда. Хорошо бы Джонатан остался у него на ночь. За ним еще нужно
заехать, поскольку автобус не ходит.
Том не хотел, чтобы Джонатан брал такси, ввиду того, что могло произойти
вечером, не хотел, чтобы таксист потом
вспомнил на допросе, как отвозил какого-то мужчину из Фонтенбло в Вильперс - по
весьма необычному маршруту.
- Ты позвонишь вечером, Том? - спросила Элоиза.
Она упаковывала в своей комнате большой чемодан.
- Да, любовь моя. Около половины восьмого, хорошо?
Он знал, что родители Элоизы садятся ужинать ровно в восемь.
- Я позвоню и, скорее всего, скажу: "Все в порядке".
- Тебя тревожит только сегодняшний вечер? Вообще-то, не только
сегодняшний, но Тому не хотелось об этом
говорить.
- Думаю, да.
К одиннадцати вечера Элоиза и мадам Аннет подготовились к отъезду. Том
ухитрился первым войти в гараж, еще
до того, как помог им перенести вещи, хотя мадам Аннет, руководствуясь
представлениями старой французской школы,
считала, что ей надлежит самой отнести весь багаж - просто потому, что она
прислуга. Том заглянул под капот "альфы". В
моторе он ничего подозрительного не обнаружил. Том включил двигатель. Взрыва не
последовало. Накануне перед ужином
он выходил из дома и повесил на гаражные двери висячий замок, но от мафии всего
можно ожидать. Они и замок откроют,
и снова его повесят.
- Мы с вами свяжемся, мадам Аннет, - сказал Том, целуя ее в щеку. - Не
скучайте!
- Пока, Том! Позвони мне сегодня! И береги себя! - крикнула Элоиза.
Том усмехнулся, махая рукой им на прощание. Элоиза, кажется, не очень-то
волнуется. Это и к лучшему.
После их отъезда Том отправился в дом звонить Джонатану.
Утро для Джонатана выдалось трудным. Помогая Джорджу натянуть свитер с
высоким воротником, Симона
произнесла примирительным тоном:
- Не понимаю, сколько все это может продолжаться, Джон. А ты как
считаешь?
Через пару минут Симона собиралась отвезти Джорджа в школу.
- Я тоже не понимаю. А что касается швейцарских денег... - Джонатан решил
выложить все и немедленно. Он
говорил быстро, надеясь, что Джордж не поймет. - Если тебе так уж нужно знать,
они заключили пари. Оба поставили на
меня. Так что...
- Кто?
Вид у нее был озадаченный и сердитый.
- Врачи, - ответил Джонатан. - Они испытывают новый препарат, вернее,
один из врачей, а второй с ним поспорил.
Я подумал, что тебе это покажется мрачноватым, поэтому и не хотел ничего
говорить. Но это всего лишь означает, что
около двухсот тысяч, теперь уже меньше, принадлежат нам. Эти люди из Гамбурга
платят за то, что испытывают на мне
свой препарат.
Джонатан видел, что она и хотела бы ему поверить, но не может.
- Столько денег, Джон! На спор? Джордж посмотрел на нее.
Джонатан взглянул на сына и облизнул губы.
- Знаешь, что я думаю? И мне все равно, слышит меня Джордж или нет! Я
думаю, что ты хранишь... прячешь
нечестно добытые деньги для этого бесчестного типа Тома Рипли. И конечно, он
платит тебе немного, позволяет тебе брать
из этой суммы за то, что ты оказываешь ему эту услугу!
Джонатан почувствовал, что дрожит всем телом. Он поставил чашку с cafe аи
lait на кухонный стол и встал.
- А что, ты считаешь, Рипли не может сам спрятать свои деньги в
Швейцарии?
У Джонатана возникло желание подойти к ней, взять за плечи и сказать, что
она должна ему поверить. Но ему
было отлично известно, что она его оттолкнет. Поэтому он просто выпрямился и
произнес:
- Ничего не могу поделать, раз уж ты не веришь. Но дела обстоят именно
так, как я тебе говорю.
В прошлый понедельник, когда Джонатан потерял сознание, ему сделали
переливание крови. Симона ездила с ним
в больницу, а потом он один отправился к доктору Перье, которому до этого
позвонил и попросил, чтобы тот договорился
насчет переливания. Но Симоне Джонатан сказал, что доктор Перье дал ему
лекарства, присланные гамбургскими врачами.
Венцель, врач из Гамбурга, не присылал таблеток, но те, что он рекомендовал,
имелись во Франции, и Джонатан закупил их
впрок. Он решил изобразить дело так, будто гамбургский врач ставит "за", а
мюнхенский - "против", но Симоне этого еще
не успел рассказать.
- Я не верю тебе, - сказала Симона тихим голосом, не предвещающим ничего
хорошего. - Пойдем, Джордж, нам
пора.
Прищурившись, Джонатан смотрел, как Симона и Джордж идут к двери. Джордж
подхватил свой ранец с книгами.
Напуганный бурным разговором родителей, он забыл сказать Джонатану "до
свидания", да и Джонатан промолчал.
Как всегда в субботу, в магазине было много работы. Несколько раз звонил
телефон. Часов в одиннадцать на
другом конце провода послышался голос Тома Рипли.
- Хотел бы встретиться с вами сегодня. Это весьма важно, - сказал Том. -
Вы можете сейчас говорить?
- Не совсем.
С другой стороны прилавка перед Джонатаном стоял клиент, дожидаясь, когда
можно будет заплатить за картину,
которая лежала на прилавке уже завернутая.
- Простите, что беспокою вас в субботу. Но мне бы хотелось знать, не
могли бы вы ко мне приехать... и остаться на
вечер?
Джонатана точно током ударило. Закрыть магазин. Сказать Симоне. Но что он
ей скажет?
- Да-да, я слушаю вас.
- Когда вы закроетесь? Я за вами заеду. Скажем, в двенадцать? Или это
слишком рано?
- Нет. Я успею.
- Тогда я заеду за вами в магазин. Или подожду на улице. Да, и вот еще
что - захватите револьвер.
Том повесил трубку.
Джонатан занялся покупателями, и, хотя в магазине еще оставались
посетители, повесил на двери табличку
"Ferme". Интересно, что случилось у Тома Рипли со вчерашнего дня? По субботам
Симона не работала, но утром почти не
бывала дома - закупала продукты или занималась другими домашними делами - ездила
в химчистку, например. Джонатан
решил написать Симоне записку и опустить ее в почтовый ящик на входной двери. К
одиннадцати сорока записка была
готова, и он отправился самой короткой дорогой, по улице Паруас, где возможность
повстречаться с Симоной была
минимальной. К счастью, он ее не встретил. Джонатан просунул записку в щель,
помеченную словом "Lettres""Письма
(фр.).", и быстро вернулся тем же путем. В записке говорилось:
"Дорогая, не жди меня к обеду и ужину. Магазин закрыл. Представилась
возможность получить хорошую работу
недалеко отсюда. Меня отвезут туда на машине.
Дж."
Написано туманно, совсем не в его духе. Но хуже, чем утром, быть уже не
может.
Джонатан снова открыл магазин, схватил свой старый плащ и засунул
итальянский револьвер в карман. Когда он
вышел на улицу, зеленый "рено" Тома как раз подъезжал к магазину. Том открыл
дверцу, хотя машина еще не полностью
остановилась, и Джонатан уселся на переднее сиденье.
- Доброе утро! - приветствовал его Том. - Как дела?
- Дома? - Джонатан невольно озирался в поисках Симоны, которая могла
оказаться на любой из ближайших улиц. -
Боюсь, не очень.
Том так и думал.
- Но чувствуете вы себя хорошо?
- Да, спасибо.
Том повернул направо возле магазина "Призюник" и выехал на улицу Гранд.
- Мне опять звонили, - сказал Том, - вернее, трубку взяла прислуга. Как и
прежде, сказали, что ошиблись номером,
она не назвала моего имени, но я занервничал. Кстати, я отослал прислугу, да и
жену тоже. У меня предчувствие, будто чтото
должно случиться. Поэтому я и обратился к вам с тем, чтобы вместе защищать
крепость. Просить мне больше некого.
Обращаться за помощью в полицию я боюсь. Если бы около моего дома обнаружилась
парочка мафиози, то, разумеется,
последовали бы неприятные вопросы на предмет, почему они здесь оказались.
Это Джонатану было ясно.
- Мы еще только на пути к моему дому, - продолжал Том. Они проехали мимо
памятника и выехали на дорогу,
которая вела в Вильперс. - Так что у вас есть время передумать.
Я с радостью отвезу вас назад, и вам нет нужды извиняться, если вы не
захотите составить мне компанию. Может,
что-то случится, а может, и нет. Но двоим легче вести наблюдение, чем одному.
- Да-да.
Джонатана точно парализовало.
- Все дело в том, что я не хочу оставлять свой дом. - Том ехал довольно
быстро. - Я не хочу, чтобы его подожгли
или взорвали, как квартиру Ривза. Между прочим, Ривз сейчас в Асконе. Его
выследили в Амстердаме, и он вынужден был
бежать.
- Вот как? - Джонатана охватила паника, и он ощутил приступ тошноты. Все
рушилось. - Вы... ничего странного
возле дома не видели?
- Да нет, - холодно ответил Том, не вынимая изо рта сигареты, небрежно
зажатой в уголке губ.
Еще можно вырваться, думал Джонатан. И делать это надо сейчас. Нужно лишь
сказать Тому, что он не настроен
на такое дело, что вполне может потерять сознание, если начнется перестрелка.
Можно отправиться домой, где он будет в
безопасности. Джонатан глубоко вздохнул и опустил стекло пониже. Да он будет
негодяем, если так поступит, трусом и
дерьмом. Можно попробовать. Он ведь обязан Тому Рипли. И что он так печется о
своей безопасности? Причем именно
сейчас. Джонатан, почувствовав себя лучше, слабо улыбнулся.
- Я рассказал Симоне про пари на мою жизнь. Она не очень-то поверила.
- Что она сказала?
- Это и сказала. Она мне не верит. Еще хуже то, что она видела меня вчера
с вами... где, не знаю. Теперь она думает,
что я держу деньги для вас... что они положены на мое имя. Ясное дело - деньги
добыты нечестно.
- Понятно.
Том хорошо представлял, как обстоят дела. Но все казалось неважным в
сравнении с тем, что могло произойти с
Бель-Омбр, с ним самим, а может, и с Джонатаном.
- Вы же знаете - я не герой, - неожиданно проговорил Том. - Если мафия
достанет меня и попытается выбить
какие-то сведения, я сомневаюсь, что буду таким же стойким, как Фриц.
Джонатан молчал. Он чувствовал, что Тому так же не по себе, как и ему.
День выдался на удивление хороший - воздух теплый, как летом, ярко светит
солнце. Жаль, что приходится
работать в такой день, или сидеть дома, как, например, Симоне. Ей, конечно,
больше не нужно работать. Джонатан вот уже
две недели как собирался ей это сказать.
Они въезжали в Вильперс - тихий пригород, из тех, в которых, наверное,
только одна мясная лавка да булочная.
- Это Бель-Омбр, - сказал Том, кивнув в сторону куполообразной башни,
возвышавшейся над тополями.
От деревни они отъехали, наверно, с полкилометра. Вдоль дороги стояли
большие дома, находившиеся на
значительном удалении друг от друга. Бель-Омбр был похож на небольшой замок со
строгими, классическими
очертаниями, смягченными четырьмя округлыми угловыми башнями, поднимавшимися от
самой земли. Чтобы открыть
железные ворота, Тому пришлось выйти из машины, при этом он воспользовался
огромным ключом, который достал из
"бардачка". После этого они подъехали к гаражу по посыпанной гравием дорожке.
- Какой прекрасный дом! - воскликнул Джонатан.
Том кивнул и улыбнулся.
- Свадебный подарок родителей моей жены. В последнее время, когда я
приезжаю сюда, мне доставляет радость
видеть, что он еще цел. Проходите, пожалуйста!
Том открыл ключом входную дверь.
- Не привык запираться, - пояснил он. - Обычно в доме прислуга.
Джонатан вошел в просторный холл, облицованный белым мрамором, потом
проследовал в гостиную - два ковра,
большой камин, диван, обитый желтым шелком. Возле высокого, от пола до потолка,
окна с застекленной дверью, ведущей
в сад, стоял клавесин. Красивая мебель, отметил Джонатан, и содержится в
порядке.
- Снимайте свой плащ, - предложил Том.
Он почувствовал кратковременное облегчение - в Бель-Омбр тихо, и в
деревне ничего необычного. Он подошел к
столику в холле и достал из ящика "люгер". Джонатан наблюдал за ним. Том
улыбнулся.
- Да, я намерен не расставаться с этой штукой целый день, поэтому и надел
старые брюки. В них большие карманы.
Теперь понимаю, почему предпочитают кобуру на ремнях.
Том засунул пистолет в карман.
- И вы сделайте то же самое, если не возражаете.
Джонатан последовал его совету.
Том подумал о ружье. Жаль, что приходится так быстро браться за дело, но
это, наверное, и к лучшему, подумал он.
- Пойдемте наверх. Я хочу вам кое-что показать.
Они поднялись по лестнице, и Том привел Джонатана в свою комнату.
Джонатан тотчас увидел commode de bateau
и подошел к нему, чтобы рассмотреть получше.
- Жена недавно подарила... Вот, взгляните... - Том держал в руках ружье.
- Еще и это есть. Для стрельбы на
расстояние. Стреляет довольно точно, но, разумеется, это не боевая винтовка.
Посмотрите в это окно.
Джонатан подошел к окну. На противоположной стороне дороги, на приличном
расстоянии от нее, стоял,
наполовину закрытый деревьями, трехэтажный дом девятнадцатого века. По обеим
сторонам дороги хаотично росли
деревья. Джонатан представил, как машина останавливается у ворот, а именно это и
имел в виду Том: из ружья в таком
случае можно выстрелить точнее, чем из пистолета.
- Конечно, все будет зависеть от того, что они предпримут, - сказал Том.
- Допустим, захотят бросить
зажигательную бомбу. Тут самое время воспользоваться ружьем. Есть еще окна с
задней стороны, разумеется. И по бокам.
Пойдемте.
Том привел Джонатана в комнату Элоизы. Ее окно выходило на лужайку за
домом. За лужайкой деревья стояли
более плотно, а справа тянулись тополя.
- Через этот лес идет грунтовая дорога. Слева, видите? А теперь пройдем в
мою мастерскую... Том вышел в холл и
открыл дверь слева. Окна этой комнаты выходили на Вильперс, но отсюда видны были
лишь кипарисы, тополя и крытая
черепицей крыша небольшого дома.
- Мы можем держать под наблюдением подходы к дому с обеих сторон. Это не
значит, что мы не должны отходить
от окон, но... Вот что еще важно. Мне бы хотелось, чтобы они думали, что я здесь
один. Если вы...
Зазвонил телефон. Том подумал было, что не стоит отвечать, но потом
решил, что если ответить, можно кое-что
узнать. Он снял трубку в своей комнате.
- Oui?
- Мсье Рипли? - с ним говорила француженка. - Ici"Здесь: Это (фр.)."
мадам Треванни. Мой муж случайно не у
вас?
Чувствовалось, что она сильно нервничает.
- Ваш муж? Mais поп"Нет(фр.).", мадам, - ответил Том с удивлением.
- Merci, мсье. Excusez-moi"Спасибо. Извините меня (фр.).". Она повесила
трубку.
Том вздохнул. У Джонатана действительно куча неприятностей.
Джонатан стоял в дверях.
- Моя жена?
- Да, - ответил Том. - Извините. Я сказал, что вас здесь нет. Вы можете
послать рпеи"Сообщение по
пневматической почте (фр.).", если хотите. Или позвонить. Может, она у вас в
магазине.
- Нет-нет, не думаю.
Но она могла позвонить из магазина, у нее ведь есть ключ. Еще только
четверть второго.
Откуда Симона могла узнать номер этого телефона, подумал Том, как не из
записей Джонатана в магазине.
- А хотите, я отвезу вас в Фонтенбло. Решайте сами, Джонатан.
- Нет, - сказал Джонатан. - Спасибо. Самоотречение, отметил про себя
Джонатан.
Симона знает, что Том солгал.
- Прошу прощения, что мне пришлось солгать. Вы всегда можете свалить вину
на меня. Думаю, впрочем, что ниже
в глазах вашей жены я опуститься уже не смогу.
Тому в эту минуту было все равно, у него не было ни времени, ни желания
сочувствовать Симоне. Джонатан
молчал.
- Пойдемте вниз, посмотрим, как там на кухне.
Том почти вплотную задернул шторы в своей комнате, но оставил все-таки
щелку, чтобы можно было выглянуть из
окна, не трогая портьеру. То же самое он сделал в комнате Элоизы, а также внизу
в гостиной. Комнату мадам Аннет он
решил не трогать. Ее окна выходили на часть дороги и на лужайку за домом.
После вчерашнего ужина осталось вкусное рагу, приготовленное мадам Аннет.
Окно над раковиной осталось
незанавешенным, Том посадил Джонатана за кухонный стол так, чтобы того не было
видно в окно, и поставил перед ним
виски и воду.
- Жаль, в саду нельзя поработать, - заметил Том. Он мыл над раковиной
листья салата.
Каждый раз, когда проезжал автомобиль, у него возникало желание выглянуть
в окно. За последние десять минут
мимо дома проехали только две машины.
Джонатан обратил внимание на то, что обе гаражные двери широко раскрыты.
Машина Тома стояла на дорожке
перед домом. Тихо так, что на гравии будет слышен каждый шаг, подумал Джонатан.
- Музыку не могу включить - не слышно будет других звуков. А жаль, -
посетовал Том.
Они долго просидели за столом в столовой, хотя и тот, и другой ели мало.
Том сварил кофе. Поскольку ничего
существенного для ужина в холодильнике не оказалось, Том позвонил мяснику в
Вильперс и заказал хороший стейк на
двоих.
- Мадам Аннет взяла короткий отпуск, - ответил Том на вопрос мясника.
Рипли были такими хорошими покупателями, что Том не задумываясь попросил
мясника прихватить из соседней
зеленной лавки салат и какие-нибудь овощи.
Полчаса спустя отчетливо зашуршали шины на посыпанной гравием дорожке, а
это означало, что подъехал фургон
мясника. Том вскочил на ноги. Он расплатился с добродушным помощником мясника в
забрызганном кровью фартуке и
дал ему на чай. Джонатан просматривал книги о мебели, и вид у него был очень
заинтересованный, поэтому Том поднялся
наверх, чтобы скоротать время, прибираясь в мастерской, куда мадам Аннет никогда
не заглядывала.
Около пяти раздался телефонный звонок, прозвучавший как крик в тишине.
Тому звонок показался
приглушенным, потому что он отважился выйти в сад, поработать секатором. Том
побежал в дом, хотя и знал, что
Джонатан к телефону не притронется. Джонатан сидел развалясь на диване в
окружении книг.
Звонила Элоиза. Она была вне себя от счастья, потому что ей позвонила
Ноэль и сказала, что ее знакомый, Жюль
Грифо, художник-оформитель, купил домик в Швейцарии и приглашает Ноэль, а заодно
и ее, съездить с ним туда на
недельку и составить ему компанию, пока он будет наводить в доме порядок.
- Там такая красота вокруг, - говорила Элоиза. - Да мы и поможем ему...
Тому все это показалось ужасным, но уж если Элоизе что-то нравится, для
нее только это и имеет значение. Он
понял, что в круиз по Адриатике она не поедет.
- У тебя все в порядке, дорогой?.. Чем ты занимаешься?
- Да так... работаю в саду... Да, все совершенно спокойно...
Около половины восьмого вечера Том, стоя у окна гостиной, заметил темносиний
"ситроен" - тот самый, который,
как ему казалось, он уже видел утром. Автомобиль проехал мимо его дома, на этот
раз с большей скоростью, но все же не
так быстро, как обычно бывает, когда машину ведет тот, кто хорошо знает дорогу.
Да та ли это машина? В сумерках все
цвета перемешались - разве отличишь синий от зеленого? Но эта машина была с
грязным белым откидным верхом - вроде
той, что приезжала утром. Том посмотрел на ворота Бель-Омбр, которые он оставил
открытыми. Помощник мясника,
однако, их прикрыл. Том решил не закрывать их на замок. Они слегка поскрипывали.
- Что случилось? - спросил Джонатан.
Он пил кофе. Чаю ему не хотелось. Беспокойство Тома передалось и ему, но,
насколько он представлял ситуацию, у
Тома не было причин так волноваться.
- Мне показалось, я увидел ту же машину, что проезжала сегодня утром.
Темно-синий "ситроен". У той, что я
видел утром, был парижский номер. Я тут почти все машины знаю, и только у двоих
или троих есть машины с парижскими
номерами.
- А сейчас вы номер не разглядели? Джонатану было темно, и он включил
лампу рядом с собой.
- Нет... сейчас принесу ружье.
Том взлетел наверх словно на крыльях и тотчас вернулся с ружьем. Свет он
наверху выключил.
- Я вовсе не собираюсь пользоваться ружьем, только в случае крайней
необходимости, - сказал он Джонатану. -
Сейчас не охотничий сезон, и на ружейный выстрел могут сбежаться соседи... комуто
наверняка захочется узнать, что тут
происходит. Джонатан...
Джонатан стоял, готовый к действию.
- Да?
- Этим ружьем можно пользоваться как дубинкой.
Том продемонстрировал, как это делается: самую тяжелую часть, приклад,
можно использовать с большим
эффектом.
- Если придется стрелять из него, то нужно делать вот что. Ружье сейчас
на предохранителе. - Том показал ему, как
обращаться с ружьем.
Но ведь их здесь нет, думал Джонатан. И вместе с тем он чувствовал себя
как-то странно, будто все это происходит
не с ним. То же самое он ощущал в Гамбурге и в Мюнхене, когда знал, что цель
вполне может принять реальный облик.
Том подсчитывал, сколько времени понадобится "ситроену", чтобы проехать
по окружной дороге, которая вела
обратно в деревню. Разумеется, они могут развернуться в любом удобном месте и
приехать назад.
- Если кто-то подойдет к двери, - сказал Том, - то меня, скорее всего,
пристрелят, как только я открою дверь. Что
может быть проще? Потом тот, кто выстрелил, прыгает в поджидающую его машину, и
их и след простыл.
Том немного взвинчен, подумал Джонатан, но слушал внимательно.
- У них есть еще одна возможность - бросить бомбу в это окно, - Том
жестом показал в сторону окна, выходившего
на дорогу. - Как это было в случае с Ривзом. Так что, если вы... э-э-э...
согласитесь... Простите, но я не привык обсуждать
свои планы. Обычно я действую по интуиции. Но если хотите, можете спрятаться в
кустах справа от двери - справа кусты
гуще - и всыпать как следует тому, кто подойдет к двери и позвонит. В дверь,
может, и не позвонят, но я буду стоять с
"люгером" и смотреть, не собирается ли кто-нибудь бросить бомбу. Стреляйте не
откладывая, как только он окажется у
двери, ведь он тоже будет действовать быстро. В кармане у него пистолет, и ему
требуется только одно - меня увидеть.
Том подошел к камину, который собирался зажечь, но забыл, и взял из
корзины полено. Это полено он положил
справа от двери. Оно не такое тяжелое, как аметистовая ваза, стоявшая на
деревянном комоде возле дверей, но обращаться с
ним гораздо сподручнее.
- А что, если дверь открою я? - спросил Джонатан. - Если им, как вы
утверждаете, известно, как вы выглядите, они
убедятся, что я - не вы и...
- Нет-нет, - Том был удивлен смелым предложением Джонатана. - Во-первых,
они могут и не ждать, пока кто-то
откроет дверь, а просто выстрелят. Если же они увидят вас и вы скажете, что я
здесь не живу или меня нет дома, вас просто
отшвырнут в сторону и войдут в дом или же...
Том рассмеялся и умолк, представив, как Джонатан влетает в дом от удара
мафиозо.
- Думаю, вам следует занять позицию возле дверей, если не возражаете. Не
знаю, сколько вам придется здесь
просидеть, но буду время от времени приносить вам подкрепиться.
- Конечно.
Джонатан взял у Тома ружье и вышел из дома. На дороге за воротами было
пусто. Джонатан постоял в тени дома и
поупражнялся с ружьем. Он поднял его высоко, будто целился в голову человека,
стоявшего на ступеньках.
- Хорошо, - сказал Том. - Вы, случайно, не хотите выпить немного виски?
Стакан можете оставить в кустах. Ничего
страшного, если он разобьется.
Джонатан улыбнулся.
- Нет, спасибо.
Он пробрался в кустарник - заросли низкорослых кипарисов и лавра высотой
около четырех футов. Там было очень
темно, и Джонатан чувствовал себя абсолютно невидимым. Том закрыл двери.
Джонатан сел на землю, уткнувшись подбородком в колени, и положил ружье
справа от себя. Интересно, сколько
это продлится? Час? Дольше? А может, это просто игра, в которую играет Том? Но
Джонатан не мог поверить, что это
только игра. Том был в своем уме и верил, что что-то должно сегодня вечером
произойти, и даже маленькая возможность
того, чего он опасался, оправдывала такие меры предосторожности. Когда
показалась машина, Джонатан почувствовал, как
к нему подкрадывается самый настоящий страх, и ему захотелось со всех ног
броситься в дом. Машина проехала очень
быстро. Джонатан толком и не разглядел ее сквозь кусты, да и ворота мешали. Он
прислонился к какому-то стволу, его
потянуло в сон. Спустя пять минут он растянулся на спине, но не уснул, потому
что лопатками чувствовал сырость от
земли. Если снова зазвонит телефон, это вполне может быть Симона. Интересно,
способна ли она, в приступе охватившего
ее безумия, приехать к Тому на такси? Или же позвонить в Немур своему брату
Жерару и попросить ее сюда подвезти? Это
более вероятно. Джонатан не стал обдумывать такую возможность, потому что это
было бы ужасно. Нелепо. Немыслимо.
Даже если спрятать ружье, как он объяснит, зачем лежит в кустарнике?
Джонатан сквозь дрему услышал, как открылась дверь. Он очнулся.
- Возьмите, - прошептал Том.
Дорога была пустынна. Том протягивал Джонатану плед.
- Подложите это под себя. На земле, должно быть, страшно холодно.
Том говорил шепотом, ведь мафиози могли быть совсем близко. Раньше он об
этом не подумал. Он направился
обратно в дом, не сказав больше Джонатану ни слова.
Том поднялся по ступенькам и, посмотрев из разных окон, оценил ситуацию в
темноте, перед домом и позади него.
Вокруг было спокойно. На дороге, ярдах в ста налево по направлению к деревне,
ярко горел уличный фонарь. Его свет не
достигал Бель-Омбр - Тому это было хорошо известно. Стояла полная тишина, но это
нормально. Том подумал, что даже за
закрытыми окнами можно услышать шаги человека, идущего по дороге. Ему захотелось
включить музыку. Он уже собрался
было отвернуться от окна, как услышал слабый звук шагов человека, шедшего по
грязной дороге, а потом увидел не очень
яркий луч фонарика, двигавшийся справа в сторону Бель-Омбр. Том почувствовал,
что этот человек не завернет в БельОмбр
- так и случилось. Человек направился дальше и исчез из виду, прежде чем
дошел до уличного фонаря. Мужчина это
был или женщина, Том так и не разглядел.
Джонатан, наверное, проголодался. Чем тут поможешь? Том тоже был голоден.
Но для него это не проблема.
Касаясь перил кончиками пальцев, Том спустился в темноте по лестнице, прошел на
кухню - в гостиной и на кухне горел
свет - и приготовил себе канапе с икрой. Икра осталась со вчерашнего вечера, она
была в холодильнике, в банке, поэтому
справился он быстро. Том взял тарелку и для Джонатана, но тут услышал шум
мотора. Машина выехала слева, проехала в
правую сторону мимо Бель-Омбр и остановилась. Потом послышался слабый стук,
будто дверца неплотно закрылась. Том
поставил тарелку на деревянный сундук возле парадного входа и достал пистолет.
Кто-то шел твердой, уверенной походкой сначала по дороге, потом по
посыпанному гравием подъезду к дому. Этот
бомбу бросать не будет, подумал Том. В дверь позвонили. Том выждал несколько
секунд, потом спросил по-французски:
- Кто там?
- Я бы хотел спросить дорогу, - без малейшего акцента ответил мужской
голос.
Заслышав шаги, Джонатан притаился с ружьем. Услышав, как Том отодвигает
засов, он выскочил из кустов.
Мужчина, почти такого же роста, что и он сам, был от него в двух шагах. Джонатан
со всей силы ударил его по голове
прикладом ружья - тот едва успел обернуться, услышав его приближение. Удар
Джонатана пришелся в область левого уха,
как раз пониже поля шляпы. Незнакомец качнулся, ударился о дверной косяк и
рухнул.
Том открыл дверь и втащил его за ноги в дом. Джонатан помогал ему, держа
мужчину за плечи. Потом Джонатан
поднял ружье и вошел в дверь, которую Том тут же осторожно закрыл. Том поднял
полено и ударил светловолосого
мужчину по голове. С головы незнакомца слетела шляпа и, перевернувшись, упала на
мраморный пол. Том протянул руку,
и Джонатан отдал ему ружье. Том ударил железным прикладом мужчину в висок.
Джонатан глазам своим не верил. Кровь текла на мраморный пол. Это был тот
самый рослый телохранитель с
вьющимися светлыми волосами, который в поезде выглядел таким расстроенным.
- Получил свое, мерзавец! - с удовлетворением прошептал Том. - Это тот
самый телохранитель. Взгляните на
пистолет!
Из правого бокового кармана пиджака торчал пистолет.
- Тащим его в гостиную, - сказал Том, и они поволокли тело по полу. -
Смотрите, чтобы на ковре крови не
осталось!
Том отбросил ковер в сторону.
- Через минуту наверняка явится другой. Их обязательно должно быть двое,
а может, и трое.
Из нагрудного кармана пиджака убитого Том достал надушенный лавандой
носовой платок с монограммой и вытер
им пятно крови на полу рядом с дверью. Он пнул ногой шляпу, та перелетела через
тело и упала возле двери, ведущей из
холла на кухню. Затем Том закрыл дверь на засов, придерживая штырь левой рукой,
чтобы тот не произвел шума.
- Со следующим, возможно, будет посложнее, - прошептал он.
Снаружи послышались шаги. В дверь два раза нервно позвонили.
Том беззвучно рассмеялся и достал свой "люгер". Он жестом показал
Джонатану, чтобы и тот приготовил свой
револьвер. На Тома вдруг напал судорожный смех, он согнулся пополам, стараясь
подавить приступ веселья, затем
выпрямился и, с усмешкой глядя на Джонатана, вытер выступившие на глазах слезы.
Джонатан не улыбался.
В дверь снова позвонили, на этот раз настойчивее.
Джонатан видел, как быстро меняется выражение лица у Тома. Он то
хмурился, то высоко поднимал брови, точно
не знал, что предпринять.
- Не стреляйте, - прошептал Том, - если в этом не будет необходимости.
Он протянул левую руку к двери.
Том сейчас откроет дверь и выстрелит, подумал Джонатан, или наставит на
пришельца ствол.
Снаружи снова раздались шаги. Кто-то направился к окну, за которым стоял
Джонатан. Это окно было занавешено
не полностью. Джонатан отошел в глубь комнаты.
- Энджи! Энджи! - раздался шепот.
- Подойдите к двери и спросите, чего он хочет, - прошептал Том. -
Говорите по-английски - будто вы слуга.
Впустите его. Я вас прикрою. Сможете это сделать?
Джонатану некогда было раздумывать, сможет он это сделать или нет. В
дверь постучали, потом снова позвонили.
- Кто там? - спросил Джонатан, подходя к двери.
- Je...je voudrais demandermon chemin, s'ilvous plait"Я бы хотел спросить
дорогу (фр.).".
Произношение у него было неважное. Том самодовольно ухмыльнулся.
- С кем вы хотели бы поговорить, сэр? - спросил Джонатан.
- Une direction!.. S'ilvous plait!"Дорогу! Пожалуйста! (фр.)" - крикнули
снаружи. В голосе прозвучало отчаяние.
Том обменялся взглядами с Джонатаном и жестом показал, чтобы тот открыл
дверь. Том встал слева от пришельца,
спрятавшись за открытой дверью.
Джонатан отодвинул засов, повернул ручку автоматического замка и
приоткрыл дверь, ожидая, что сейчас получит
пулю в живот, но вместе с тем твердо стоял на месте, сжимая правой рукой
револьвер в кармане пиджака.
Итальянец, чуть пониже ростом, в шляпе, как и его напарник, также держал
руку в кармане. Он был явно удивлен,
увидев перед собой высокого мужчину в повседневной одежде.
- Сэр?
Джонатан обратил внимание на то, что левый рукав пиджака у него был пуст.
Итальянец вошел в дом, и Том ткнул его в бок "люгером".
- Отдай пистолет! - сказал Том по-итальянски.
Джонатан тоже наставил на итальянца свой револьвер. Тот сделал движение
рукой, засунутой в карман, будто
собрался выстрелить, и Том ударил его в лицо левой рукой. Итальянец не
выстрелил. Он, похоже, был парализован,
неожиданно оказавшись так близко от Тома Рипли.
- Рипли?! - произнес итальянец голосом, в котором смешались страх,
изумление и, пожалуй, торжество.
- Не будем об этом. Отдай пистолет! - сказал Том по-английски, снова тыча
ему стволом в ребра. Дверь он
захлопнул ногой.
Итальянец наконец понял, что от него требуется. Том жестом показал, чтобы
он бросил пистолет на пол. И тут
итальянец увидел своего приятеля на полу, всего в нескольких ярдах от себя. Он
вздрогнул, глаза у него широко
раскрылись.
- Закройте дверь на засов, - сказал Том Джонатану, а потом спросил поитальянски:
- Там есть еще ваши?
Итальянец энергично затряс головой, что, по мнению Тома, ничего не
означало. Том увидел, что у него рука на
повязке под пиджаком. Вот материал для газетчиков.
- Не спускайте с него глаз, пока я им занимаюсь, - сказал Том, принимаясь
обыскивать итальянца. - Снять пиджак!
Том сорвал с его головы шляпу и бросил в сторону Энджи.
Итальянец скинул пиджак на пол. Его кобура на ремнях оказалась пустой и в
карманах оружия не было.
- Энджи... - заговорил итальянец.
- Энджи morto"Мертв (итал.).", - сказал Том. - И тебя ждет то же самое,
если не будешь делать то, что скажем.
Хочешь умереть? Как тебя зовут? Зовут тебя как?
- Липпо. Филиппе.
- Липпо. Руки вверх и не двигаться. То есть руку вверх. Встань вон там. -
Он жестом показал Липпо, чтобы тот
встал рядом с трупом. Липпо поднял здоровую правую руку. - Не спускайте с него
глаз, Джон, я хочу взглянуть на их
машину.
Том вышел из дома с "люгером" в руке и на дороге повернул направо,
осторожно приближаясь к машине. Он
слышал шум работающего двигателя. Машина стояла на обочине с включенными
габаритными огнями. Том остановился и
на несколько секунд закрыл глаза, потом снова открыл, пытаясь разглядеть, нет ли
какого-нибудь движения около машины.
Он продвигался вперед медленно и уверенно, не исключая возможности, что из
машины будут стрелять. Тишина. Неужели
они послали только двоих? Разнервничавшись, Том забыл прихватить фонарик. Держа
под прицелом того, кто мог бы
сидеть на водительском сиденье, Том открыл левую дверцу. В машине зажегся свет.
Внутри никого не было. Том прикрыл
дверцу настолько, насколько это было необходимо, чтобы погас свет, пригнулся и
прислушался. Тишина, ни звука. Том
поспешил назад и открыл ворота Бель-Омбр, потом вернулся к машине и, уперевшись
в капот, вкатил ее на посыпанную
гравием дорожку. В это время по дороге со стороны деревни проехал какой-то
автомобиль. Том вынул ключ зажигания и
выключил габаритные огни. Потом постучал в дверь и объявил Джонатану, что это
он.
- Кажется, их только двое, - объявил Том.
Джонатан стоял там, где Том видел его в последний раз. Он целился в
Липпо, который уже опустил здоровую руку
и держал ее немного на отлете.
Том улыбнулся Липпо, затем Джонатану.
- Значит, ты один остался, Липпо? Если соврешь, то тебе finito"Конец
(итал.).", понял?
К Липпо возвращалась гордость мафиози. Он лишь прищурился, глядя на Тома.
- Risponde"Отвечай (итал.).", ты...!
- Si! - сказал Липпо. Он был разгневан и напуган.
- Утомились, Джонатан? Присядьте.
Том пододвинул к нему стул, обитый желтой материей.
- И ты можешь сесть, если хочешь, - сказал Том, обращаясь к Липпо. -
Садись рядом со своим корешем. - Том
говорил по-итальянски. Жаргонные словечки сами собой всплывали у него в памяти.
Но Липпо остался стоять. Том подумал, что ему чуть больше тридцати,
ростом примерно пять футов десять
дюймов, плечи круглые, но крепкие, живот уже начал расти, вид безнадежно тупой,
шефа из такого не выйдет. У него были
прямые черные волосы, бледное лицо оливкового цвета, отдававшее зеленью.
- Помнишь меня? В поезде? Ну хоть немного? - с улыбкой спросил Том. Он
бросил взгляд на белокурого
покойника на полу. - Если будешь вести себя хорошо, Липпо, не кончишь как Энджи.
Согласен? - Том подбоченился и
улыбнулся Джонатану. - Не подкрепиться ли нам джином с тоником? Вы в порядке,
Джонатан? - Том видел, что Джонатан
снова порозовел.
Джонатан кивнул и через силу улыбнулся. - Да.
Том отправился на кухню. Пока он вынимал формочку для льда, зазвонил
телефон.
- Не снимайте трубку, Джонатан!
- Ладно!
У Джонатана было такое чувство, что это опять Симона. Время - без
четверти десять.
Том прикидывал, как бы заставить Липпо отговорить своих приятелей следить
за ним. Телефон прозвонил восемь
раз и умолк. Том невольно сосчитал количество звонков. Взяв поднос с двумя
стаканами, льдом и открытой бутылкой
тоника, он направился в гостиную. Бутылка джина стояла на сервировочном столике
около обеденного стола.
Том протянул Джонатану стакан со словами:
- Ваше здоровье!
Потом повернулся к Липпо.
- Где ваша штаб-квартира, Липпо? В Милане?
Липпо предпочел хранить презрительное молчание. Каков негодяй. Надо бы
устроить ему небольшую встряску.
Том с отвращением посмотрел на пятно высыхающей крови под головой Энджи,
поставил свой стакан на деревянный
сундук возле двери и снова пошел на кухню. Он смочил толстую половую тряпку -
мадам Аннет называла ее torchon - и
вытер кровь с натертого воском паркета. Приподняв ногой голову Энджи, Том
подсунул под нее тряпку. Кровь больше не
идет, отметил Том. Неожиданно он встрепенулся и более тщательно обыскал карманы
Энджи, ощупав его брюки и пиджак.
Он нашел сигареты, зажигалку, мелочь. Бумажник он оставил в нагрудном кармане. В
кармане брюк оказался сложенный
носовой платок, и, когда Том потащил за него, вместе с платком вывалилась
удавка.
- Смотрите-ка! - воскликнул Том. - Как раз этого мне и не хватало! Ох уж
эти мне мафиозные четки!
Том поднял удавку и с удовольствием рассмеялся.
- Это тебе, Липпо, если не будешь пай-мальчиком, - сказал Том поитальянски.
- Мы ведь вообще-то и не
собирались стрелять - столько шуму, правда?
Том направился к Липпо, наматывая удавку себе на палец. Джонатан стоял,
уставившись в пол.
- Ты ведь принадлежишь к известному семейству Дженотти, поп е vero"Не так
ли? (итал.)", Липпо?
Липпо помолчал, но недолго, точно отрицательный ответ лишь мелькнул у
него в голове.
- Si, - твердо произнес он с оттенком vergogna"Стыда (итал.).".
Том усмехнулся. Эти семьи сильны числом своих членов, когда держатся
вместе. Оказавшись в одиночестве, как
вот этот, мафиози желтеют, а то и зеленеют. Том сожалел, что с рукой Липпо чтото
случилось, но он его все-таки не мучил,
хотя знал, каким мучениям подвергает мафия свои жертвы, если те не спешат
расставаться с деньгами или не оказывают
ожидаемых от них услуг, - вырывают ногти из пальцев ног, тушат о тело сигареты и
т. п.
- Сколько человек ты убил, Липпо?
- Nessuno! - крикнул Липпо.
- Ни одного, - перевел Том Джонатану. - Ха-ха.
Напротив парадного входа находился небольшой туалет. Том сходил туда и
сполоснул руки. Потом допил то, что
оставалось в стакане, взял полено, лежавшее возле двери и подошел к Липпо.
- Липпо, ты сегодня позвонишь своему боссу. А может, новому шефу, а? Где
он сегодня вечером? В Милане? В
Monaco di Bavaria?"Мюнхен (итал.)."
Том ударил Липпо поленом по голове, просто чтобы показать, что у него
серьезные намерения, но удар получился
довольно сильным, потому что Том нервничал.
- Не надо! - закричал Липпо.
Он закачался, едва не теряя сознание. Одной рукой он схватился за голову.
На него было жалко смотреть.
- Бить человека с одной рукой! - вопил он. Теперь он заговорил на родном
языке - на неаполитанском диалекте,
сколько мог судить Том по гортанным звукам, хотя это могло быть и миланское
наречие. Том не разбирался в такого рода
тонкостях.
- Sissi!"Да, конечно! (итал.)" Да к тому же двое против одного! - отвечал
Том. - Нечестно с нашей стороны, а? На
это ты жалуешься?
Том обозвал его каким-то грубым словом и резко повернулся, чтобы взять
сигарету.
- Почему ты не молишься Деве Марии? - бросил Том через плечо. - И хватит
орать, - добавил он по-английски, - не
то живо получишь по башке!
Он резко махнул поленом, демонстрируя, что имеет в виду.
- Вот что убило Энджи.
Липпо сощурился, его рот слегка приоткрылся. Слышно было, как он часто
дышит.
Джонатан допил свой стакан. Направив револьвер на Липпо, он держал его в
обеих руках, потому что револьвер
потяжелел. Он был не совсем уверен, что сможет выстрелить в Липпо, если ему
придется это сделать, да к тому же Том то и
дело оказывался между ним и Липпо. Теперь Том тряс итальянца за ремень. Джонатан
не все понимал из того, что говорил
Том, - он тараторил очень быстро, вставляя между итальянскими словами
французские и английские. Сначала Том почти
шептал, но в конце концов вышел из себя, повысил голос и, оттолкнув итальянца,
отвернулся от него. Итальянец молчал.
Том подошел к радиоприемнику и нажал на пару кнопок. Передавали концерт для
виолончели. Он сделал звук погромче,
потом подошел к окнам, выходившим на улицу, чтобы убедиться, что портьеры плотно
задернуты.
- Вот ужас, - извиняющимся тоном сказал Том Джонатану. - Мерзавец не
хочет мне сказать, где его босс, поэтому
придется за него взяться как следует. Понятно, он своего босса боится больше
меня.
Том быстро улыбнулся Джонатану, потом подошел к радио и покрутил ручку
настройки. Другая станция передавала
поп-музыку. Он решительно взял в руки полено.
От первого удара Липпо увернулся, но Том ударил его в висок слева. До
этого Липпо вопил, а теперь запричитал:
- No! Lasciame!"Нет! Отпустите меня! (штал.)"
- Телефон босса! - кричал Том. Следующий удар пришелся Липпо в руку,
которой он защищал живот. На пол
посыпались мелкие осколки разбитого стекла. Липпо носил на правой руке часы,
они, должно быть, разбились. Липпо,
прижимая ушибленную руку к животу, уставился на осколки, валявшиеся на полу.
Дышал он с трудом.
Том подождал, держа полено над головой.
- В Милане! - сказал Липпо.
- Хорошо, теперь ты... Остального Джонатан не расслышал.
Том жестом указывал на телефон. Подойдя к столику возле окна, на котором
стоял аппарат, он достал карандаш и
бумагу и спросил у итальянца номер в Милане.
Липпо назвал номер, и Том записал.
Затем Том произнес более длинную тираду, после чего повернулся к
Джонатану:
- Я сказал этому парню, что задушу его, если он не позвонит своему боссу
и не скажет ему то, что я прикажу.
Том приготовил удавку, но, едва он повернулся лицом к Липпо, как услышал,
что у ворот остановилась машина.
Джонатан поднялся, решив, что это либо итальянское подкрепление, либо
Симона в машине Жерара. Джонатан и
сам не знал, что хуже, - ведь и в том, и в другом случае ему в данной ситуации
не светит ничего хорошего.
Том не стал раздвигать занавески и выглядывать в окно. Двигатель попрежнему
гудел. В выражении лица Липпо
ничего не изменилось - Том даже облегчения не заметил.
Машина между тем поехала направо. Том выглянул между занавесок. Машина
ехала, не останавливаясь. Все было
хорошо, только бы из нее не выскочили несколько человек и не спрятались в
кустах, а потом не открыли стрельбу по окнам.
Том прислушивался несколько секунд. А что, если это чета Грэ, подумал Том, это
они звонили несколько минут назад,
может, увидели незнакомую машину на дорожке за воротами возле дома и решили
проехать мимо, полагая, что у Рипли
гости.
- Вот что, Липпо, - спокойно произнес Том, - ты позвонишь своему боссу, а
я буду вас слушать с помощью этого
небольшого приспособления.
Том взял круглый наушник, который был прикреплен к телефонному аппарату
сзади. Французы приставляют его
ко второму уху, чтобы было лучше слышно.
- А если что-то мне покажется не так, - продолжал Том теперь уже пофранцузски
- он видел, что итальянец
понимает этот язык, - я затяну узел, ясно?
Том продемонстрировал на своем запястье, как он это сделает, потом
подошел к Липпо и набросил удавку ему на
шею.
Липпо удивленно дернулся, и Том повел его к телефону, как собаку на
поводке. Он подтолкнул Липпо к стулу, тот
сел, а сам Том оказался в удобном положении и мог, если понадобится, в любой
момент с силой затянуть удавку.
- Теперь я наберу номер - боюсь, разговор будет за его счет. Ты скажешь,
что ты во Франции и что вам с Энджи
кажется, будто за вами следят. Скажешь, что видел Тома Рипли, но Энджи говорит,
что он не тот, кто вам нужен. Понял?
Любые шуточки, закодированные слова и... - Том затянул удавку, но не настолько,
чтобы она впилась Липпо в шею.
- Sissi! - произнес Липпо, в ужасе глядя то на Тома, то на телефон.
Том набрал номер и попросил телефонистку соединить его с Миланом. Когда
телефонистка спросила номер его
телефона, как это принято во Франции, Том назвал.
- Кто будет говорить? - спросила телефонистка.
- Липпо. Просто Липпо, - ответил Том. Затем он дал ей номер телефона в
Италии.
Телефонистка сказала, что перезвонит.
- Если окажется, что это лавка на углу или твоя подружка, я тебя задушу!
Capish?"Понял? (разг. итал.)" -
предупредил он Липпо.
Липпо передернуло. У него был такой вид, будто он отчаянно пытается
придумать, как бы сбежать, а в голову
ничего не приходит.
Зазвонил телефон.
Том жестом велел Липпо снять трубку, а сам приложил к уху наушник.
Телефонистка сообщила, что сейчас
соединят.
- Pronto?"Алло (итал.)." - произнес мужской голос на другом конце.
Липпо прижимал трубку правой рукой к левому уху.
- Pronto. Это Липпо. Луиджи!
- Si, - ответили на другом конце.
- Послушай, я... - Липпо вспотел, его рубашка прилипла к спине. - Мы
видели...
Том слегка дернул удавку, давая Липпо понять, чтобы он продолжал в том же
духе.
- Ты ведь во Франции? С Энджи? - нетерпеливо переспросил голос. -
Allora"Ну и (итал.)."... что случилось?
- Ничего. Я... мы видели этого парня. Энджи говорит, что он ни при чем...
Нет...
- Скажи, что тебе кажется, будто за тобой следят, - прошептал Том.
Слышимость была плохая, и он не боялся, что в
Милане его услышат.
- И нам кажется... возможно, за нами следят.
- Кто следит? - резко спросили в Милане.
- Не знаю. Так какого... что нам делать? - спросил Липпо на жаргоне,
употребив слово, которого Том не знал. Липпо
был по-настоящему напуган.
Тома распирало от смеха. Он бросил взгляд на Джонатана, который попрежнему
добросовестно держал Липпо под
прицелом. Том не все понимал из того, что говорил Липпо, но тот, похоже, его не
обманывал.
- Может, нам лучше вернуться?
- Si! - сказал Луиджи. - Бросьте машину! Возьмите такси до ближайшего
аэропорта! Где вы сейчас?
- Скажи ему, что кладешь трубку, - прошептал Том и подкрепил свои слова
жестом.
- Должен заканчивать разговор. Rivederch"До свидания (разг. итал.).",
Луиджи, - сказал Липпо и повесил трубку.
Он смотрел на Тома, как побитая собака.
Липпо конец, и он это знает, подумал Том. Том ощутил гордость за свою
репутацию. Он не собирался щадить
Липпо, - его семья никого не пощадила бы в подобных обстоятельствах.
- Встань, Липпо, - улыбнувшись произнес Том. - Давай-ка посмотрим, что у
тебя в карманах.
Когда Том стал его обыскивать, Липпо занес здоровую руку, словно для
удара, но Том не стал уклоняться, решив,
что у него просто разгулялись нервы. Он нащупал в карманах Липпо несколько
монет, мятую бумажку, которая на поверку
оказалась старым итальянским трамвайным билетом, а в кармане брюк - удавку. На
этот раз это была красно-белая
полосатая бечевка, тонкая, как леска. Так и есть, подумал Том, леска.
- Смотрите-ка! Еще одна! - Том показал удавку Джонатану, будто красивый
камешек, найденный на пляже.
Джонатан едва взглянул на бечевку, болтавшуюся в руке у Тома. Первая
удавка оставалась на шее Липпо.
Джонатан старался не смотреть на труп, лежавший на полированном полу ярдах в
двух от него. Один ботинок был
неестественно вывернут носком внутрь. Между тем он все-таки держал распростертое
тело в поле зрения.
- Боже мой, - произнес Том, взглянув на часы.
Он и не подозревал, что уже так поздно - одиннадцатый час. Нужно скорее
покончить со всем этим, ведь им с
Джонатаном еще несколько часов ехать в машине, а вернуться хорошо бы до
рассвета. Они должны избавиться от трупов
подальше от Вильперса. Разумеется, надо ехать на юг, в сторону Италии. Возможно,
на юго-восток. Вообще-то это не имеет
значения, но Том предпочел бы юго-восток. Том глубоко вздохнул, обдумывая, как
лучше действовать, но присутствие
Джонатана ему мешало. Джонатану, впрочем, уже приходилось видеть, как убирают
трупы, а времени терять нельзя. Том
поднял с пола полено.
Липпо увернулся было, потом бросился на пол, споткнулся и упал, но Том
попал все-таки ему по голове, затем
ударил еще раз. Однако бил он не в полную силу - ему не хотелось больше пачкать
кровью полы, натертые мадам Аннет.
- Сознание он потерял, но это еще не конец - сказал Том Джонатану. - Надо
бы его прикончить. Если не хотите
смотреть, сходите что ли на кухню.
Джонатан был уже на ногах. Он явно не хотел ничего видеть.
- Можете вести машину? - спросил Том. - Я имею в виду, мою машину.
"Рено".
- Да, - ответил Джонатан.
У него были права еще с тех времен, когда они впервые приехали во Францию
с Роем, приятелем из Англии, но
права остались дома.
- Мы должны выехать сегодня. Да идите же на кухню.
Том жестом указал Джонатану, чтобы тот ушел. Затем стал туже затягивать
петлю - задача не из легких, вспомнил
он банальную фразу. Но что делать, если нет гуманного обезболивающего средства?
Том натянул бечевку, и та исчезла в
складках шеи итальянца. Силы Тому придавала мысль о Вито Марканджело, задушенном
в экспрессе "Моцарт" таким же
способом: Том с успехом справился с той работой.
Он услышал, как по дороге медленно движется машина. Вот она подъехала к
дому, остановилась. Слышно было,
как ее поставили на ручной тормоз.
Том крепко держал удавку. Сколько прошло секунд? Сорок пять? Не больше
минуты, к сожалению.
- Что это? - прошептал Джонатан, возвращаясь с кухни.
Двигатель машины продолжал работать.
Том покачал головой.
Они услышали легкие шаги на дорожке, потом раздался стук в дверь.
Джонатан вдруг почувствовал слабость. У
него подкашивались колени.
- Кажется, это Симона, - пробормотал он. Том очень надеялся, что Липпо
мертв. Лицо итальянца стало пунцовым.
Черт его побери! В дверь снова постучали.
- Мсье Рипли? Джон!
- Спросите у нее, кто с ней, - сказал Том. - Если она не одна, мы не
сможем открыть двери. Скажите ей, что мы
заняты.
- Кто с тобой, Симона? - спросил Джонатан сквозь закрытую дверь.
- Никого! Я сказала таксисту, чтобы он подождал. Что происходит, Джон?
Джонатан видел - Том слышал все, что она говорила.
- Скажите ей, чтобы отпустила такси, - сказал Том.
- Расплатись с таксистом, Симона, - крикнул Джонатан.
- Я уже расплатилась!
- Скажи ему, чтобы уезжал.
Симона направилась к дороге, потом они услышали, как отъезжает такси.
Симона вернулась, поднялась по
ступенькам, но на этот раз не стучала, а ждала.
Том выпрямился, оставив удавку на шее Липпо. Он задумался - не пойти ли
Джонатану и не объяснить ли ей, что
она не может войти в дом? Что в доме есть другие люди. Что они вызовут ей другое
такси. Интересно, что запомнилось
таксисту, подумал Том. Лучше его отпустить, чем он увидит, что Симону не
впустили в дом, в котором горит свет и явно
кто-то есть.
- Джон! - крикнула она. - Так ты откроешь дверь? Мне нужно с тобой
поговорить.
Том тихо произнес:
- Вы не могли бы подождать вместе с ней на улице, пока я вызову другое
такси? Скажите ей, что у нас деловой
разговор с двумя партнерами.
Джонатан кивнул, замялся на секунду, потом отодвинул засов. Он не стал
широко раскрывать створку двери,
намереваясь выскользнуть сам, но Симона неожиданно распахнула дверь и оказалась
в холле.
- Джон! Извини, что я...
С трудом переводя дыхание, она осмотрелась, словно отыскивая глазами Тома
Рипли, хозяина дома, потом увидела
- и не только его, а еще и двух мужчин на полу. Она вскрикнула. Сумочка выпала у
нее из рук и с мягким стуком ударилась
о мрамор пола.
- Моп dieu!"Боже мой! (фр.)" Что тут происходит? Джонатан крепко ухватил
ее за руку.
- Не смотри на них. Это... Симона застыла на месте. Том подошел к ней.
- Добрый вечер, мадам. Не пугайтесь. Эти люди вторглись в мой дом. Они
без сознания. Нам пришлось туго!
Джонатан, отведите Симону на кухню.
Симона не могла двинуться с места. Она зашаталась, и Джонатан поддержал
ее. Потом она подняла голову и
посмотрела безумными глазами на Тома.
- Они же мертвы! Убийцы! C'est epouvantable!"Это ужасно! {фр.)" Джонатан!
Не могу поверить, что ты - здесь!
Том подошел к сервировочному столику.
- Симона выпьет немного бренди, как вы думаете? - спросил он у Джонатана.
- Да. Пойдем на кухню, Симона.
Он уже готов был пройти мимо трупов, но она не двигалась с места.
Оказалось, что бутылку бренди открыть труднее, чем виски, поэтому Том
налил виски в один из стаканов,
стоявших на столике. Не разбавляя, он отнес стакан Симоне.
- Мадам, я согласен - это ужасно. Эти люди - мафиози, итальянцы. Они
напали на нас в доме - на меня, во всяком
случае.
Том с большим облегчением увидел, что она пьет виски маленькими глотками,
почти не морщась, словно
лекарство, от которого ей станет лучше.
- Джонатан мне помог, за что я очень ему благодарен. Без него...
Том умолк. Симону снова охватил гнев.
- Без него? А что он здесь делает?
Том выпрямился. Он сам отправился на кухню, решив, что это единственный
способ увести ее из гостиной. Симона
с Джонатаном последовали за ним.
- Этого я не могу объяснить, мадам Треванни. Не сейчас. Сейчас мы должны
уехать - вместе с ними. Не могли бы
вы...
Том думал - есть ли у них, вернее, есть ли у него время отвезти ее в
"рено" в Фонтенбло, потом вернуться и забрать
трупы с помощью Джонатана? Нет. Том решительно не хотел терять столько времени -
целых сорок минут.
- Мадам, я вызову такси, которое отвезет вас в Фонтенбло. Как вы на это
смотрите?
- Я не оставлю мужа. Я хочу знать, что мой муж здесь делает, - с таким
мерзавцем как вы!
Ее гнев был направлен только против него. Хорошо бы весь гнев раз и
навсегда из нее вышел, одной большой
вспышкой, подумал Том. Он не знал, как себя вести с рассерженными женщинами, да
ему и не часто приходилось иметь с
ними дело. В таких случаях ему казалось, что это вроде замкнутой цепи, состоящей
из горящих огоньков, и стоит потушить
один из них, как женский ум переключается на другой.
- Если бы только Симона могла вернуться в Фонтенбло на такси... - сказал
Том Джонатану.
- Знаю, знаю. Симона, тебе, правда, лучше вернуться домой.
- А ты поедешь со мной? - спросила она.
- Я... я не могу, - в отчаянии проговорил Джонатан.
- Значит, не хочешь. Ты с ним заодно.
- Можно, я потом тебе все объясню, дорогая...
Джонатан продолжал в том же духе, а Том тем временем думал - вдруг
Джонатан не захочет ему помогать или же
передумает. Его нельзя отпускать с Симоной. Том перебил их:
- Джонатан. - Он поманил его за собой. - Простите, мы на минутку, мадам.
В гостиной Том заговорил с Джонатаном шепотом.
- У нас впереди шесть часов работы - у меня, во всяком случае. Я должен
забрать этих двоих и избавиться от них и
хотел бы вернуться до рассвета. Вы готовы помочь?
Джонатан растерялся, как теряется человек в разгар битвы. Что до Симоны,
это сражение уже проиграно. Ничего
объяснить он ей не сможет. Он ничего не выиграет, если вернется вместе с ней в
Фонтенбло. Он потерял Симону, а что еще
ему терять? Эти мысли мигом промелькнули в голове Джонатана.
- Я готов.
- Хорошо. Спасибо. - Том вымученно улыбнулся. - Симона явно не захочет
здесь оставаться. Она, конечно, могла
бы побыть в комнате моей жены. Я дал бы ей успокоительное. Но, ради бога, с нами
ей ехать нельзя.
- Нет. - Джонатан отвечал за Симону. Но у него не было сил ни
уговаривать, ни приказывать. - Я еще ни разу не
смог ее заставить...
- В этом-то и вся опасность, - прервал его Том и умолк.
На разговоры не было времени. Движимый желанием взглянуть на Липпо, он
отправился в гостиную. Лицо
итальянца посинело, а может, Тому это показалось. Во всяком случае, неловкая
поза свидетельствовала о том, что это
мертвец, а не спящий или отдыхающий человек. Сознание, очевидно, покинуло его
навсегда. Симона шла из кухни, а Том
как раз туда направлялся. Увидев, что она держит пустой стакан, он подошел к
столику и, взяв бутылку, налил ей еще виски,
хотя Симона и дала ему понять, что больше не хочет.
- Вы можете не пить, мадам, - сказал Том. - Но поскольку нам нужно ехать,
то должен вас предупредить - если вы
останетесь в доме, это будет небезопасно. Вдруг кто-то еще нагрянет, как знать?
- Тогда я поеду с вами. Я поеду с мужем!
- Это невозможно, мадам. - Том был тверд.
- Что вы собираетесь делать?
- Я не знаю, но мы должны избавиться от этой... мертвечины! - Том сделал
жест рукой. - Charogne!"Падаль!
(фр.)" - повторил он по-французски.
- Симона, ты должна вернуться в Фонтенбло на такси, - сказал Джонатан.
- Non!
Джонатан схватил ее одной рукой за запястье, а другой выхватил стакан,
стараясь, чтобы содержимое не
расплескалось.
- Делай, как я тебе говорю. У тебя есть своя жизнь, а это моя. Не можем
же мы стоять здесь и спорить!
Том взбежал наверх по лестнице. Поискав с минуту, он нашел маленький
пузырек с фенобарбиталом, который
Элоиза принимала так редко, что таблетки оказались в самом дальнем углу ее
аптечки. Он взял пару штук, спустился вниз и
небрежно опустил их в стакан Симоны, который взял у Джонатана, чтобы плеснуть
туда содовой.
Симона выпила содержимое стакана до дна. Она сидела на желтом диване и,
похоже, успокоилась, хотя таблетки
еще не могли оказывать свое действие. Джонатан тем временем разговаривал по
телефону - наверное, вызывает такси,
подумал Том. На телефонном столике лежал раскрытый справочник департамента Сенаи-Марна.
Том чувствовал себя как в
тумане - такой же вид был и у Симоны. Но Симона была еще и шокирована.
Когда Джонатан вопросительно взглянул на Тома, тот сказал:
- Скажите просто - Бель-Омбр, Вильперс.
Пока Джонатан с Симоной стояли возле дверей и в гнетущем молчании ждали
такси, Том вышел в сад через
застекленную дверь и взял в сарае запасную канистру с бензином. К его сожалению,
она, судя по весу, была полна лишь на
три четверти. Фонарик он прихватил с собой. Обойдя дом, Том услышал, как
медленно подъезжает машина, - хорошо бы это
было такси. Вместо того чтобы поставить канистру в "рено", Том спрятал ее в
лавровых кустах, чтобы она не бросалась в
глаза. Он постучал в дверь, и Джонатан впустил его в дом.
- Кажется, такси уже здесь, - объявил Том. Он пожелал Симоне доброго
вечера и дал Джонатану возможность
проводить ее до такси, которое ждало за воротами. Такси уехало, и Джонатан
вернулся.
Том закрывал застекленную дверь.
- О господи, - произнес он, не зная, что еще сказать, но чувствуя большое
облегчение, оттого что снова остался с
Джонатаном вдвоем. - Надеюсь, Симона не очень сердится. Но я не могу ее винить.
Джонатан задумчиво пожал плечами. Он хотел что-то ответить, но не мог.
Том понимал его состояние и сказал, как капитан, отдающий приказания
растерявшемуся экипажу:
- Джонатан, она придет в себя.
И в полицию не станет звонить, потому что не захочет, чтобы ее муж
оказался замешанным в преступлении. К
Тому возвращалась его уверенность в своих силах, осознание того, что он движется
к намеченной цели.
Проходя мимо Джонатана, он похлопал его по руке.
- Сейчас вернусь.
Том взял в кустах канистру и поставил ее в багажник "рено". Потом открыл
"ситроен" итальянцев и, когда в салоне
зажегся свет, увидел по показаниям счетчика, что бак заполнен чуть больше, чем
наполовину. Этого должно хватить: он не
собирался ехать больше двух часов. Том знал, что и в "рено" бензина примерно
столько же. Тела он собирался положить в
эту машину. Между тем они с Джонатаном не ужинали, а это неблагоразумно. Том
вернулся в дом и сказал:
- Прежде чем тронемся в путь, надо бы перекусить.
Джонатан отправился на кухню вслед за Томом, радуясь тому, что можно хотя
бы несколько минут побыть без
трупов в гостиной. Он вымыл под краном руки и лицо. Том улыбнулся ему. Еда - вот
что нужно, и именно сейчас. Он
достал из холодильника стейк и засунул его в духовку. Потом отыскал тарелку,
пару ножей и две вилки. Наконец они сели и
принялись есть из одной тарелки, макая кусочки мяса попеременно то в соль, то в
кетчуп. Стейк оказался великолепным.
Том даже нашел полбутылки красного вина в буфете. Давненько он так не ужинал.
- Теперь вам станет легче, - сказал Том и положил нож и вилку на тарелку.
Часы в гостиной пробили один раз. Том знал, что это означает половину
двенадцатого.
- Кофе? - спросил Том. - Есть "Нескафе".
- Нет, спасибо.
Ни Джонатан, ни Том не проронили ни слова, пока, почти не пережевывая,
глотали стейк. Наконец Джонатан
спросил:
- Как мы от них избавимся?
- Сожжем где-нибудь. В их же машине, - ответил Том. - Сжигать вообще-то
необязательно, но это в духе мафии.
Джонатан смотрел, как Том моет термос над раковиной, не остерегаясь
стоять перед открытым окном. Том
включил горячую воду. Он отсыпал в термос из банки немного "Нескафе" и теперь
наполнял его кипятком.
- Вы с сахаром любите? - спросил Том. - Думаю, кофе нам не помешает.
Потом Джонатан помогал Тому вынести блондина, который уже закоченел. Том
что-то говорил, шутил. Затем Том
сказал, что передумал: оба тела надо отнести в "ситроен".
- ...хотя "рено", - тяжело дыша, говорил Том, - и вместительнее.
Перед домом было уже темно. Свет стоявшего в отдалении уличного фонаря
сюда не доходил. Они затолкали
второе тело поверх первого на заднее сиденье "ситроена". Том улыбнулся, заметив,
что Липпо уткнулся лицом в шею Энджи,
но от комментариев воздержался. Он нашел на полу машины пару газет и
прикрыл ими мертвецов, подоткнув газеты
со всех сторон. Том убедился, что Джонатан знает, как управлять "рено", показал
ему, где включать "поворотники",
ближний и дальний свет.
- Отлично, заводите машину. Я закрою дом.
Том вошел в дом, оставил зажженной одну лампу в гостиной, затем вышел,
закрыл за собой дверь и запер ее на два
замка.
Том уже объяснил Джонатану, что их первой остановкой будет Сане, потом
Труа. От Труа они поедут дальше на
восток. У Тома в машине имелась карта. Первый раз они встретятся на вокзале
Санса. Том положил термос в машину
Джонатана.
- Вы хорошо себя чувствуете? - спросил Том. - Как только захотите выпить
кофе, сразу же останавливайтесь.
Том бодро помахал ему рукой.
- Выезжайте первым. Я закрою ворота. Потом я вас обгоню.
И Джонатан поехал первым. Том закрыл ворота и повесил на них висячий
замок, и уже вскоре обогнал Джонатана,
взяв курс на Сане, который находился лишь в получасе езды. Джонатан, похоже,
чувствовал себя в "рено" превосходно. Том
коротко переговорил с ним в Сансе. В Труа они снова должны были встретиться на
вокзале. Том не ориентировался в этом
городе, а на трассе ехать друг за другом было небезопасно, но путь к la
gare"Вокзал (фр.)." был довольно хорошо обозначен
в каждом населенном пункте.
Том добрался до Труа примерно в час ночи. Он уже с полчаса не видел за
собой Джонатана. Зайдя в привокзальное
кафе, он выпил кофе, потом взял еще одну чашку и все смотрел сквозь стеклянную
дверь, ожидая, когда на парковке перед
вокзалом появится "рено". Наконец Том расплатился и вышел на улицу. По пути к
своей машине, он заметил "рено",
который как раз въезжал на парковку. Том махнул рукой, и Джонатан его увидел.
- Вы в порядке? - спросил Том. На его взгляд Джонатан выглядел неплохо. -
Если хотите выпить здесь кофе или
зайти в туалет, отправляйтесь лучше один.
Джонатан не хотел ни того, ни другого. Том уговорил его выпить кофе из
термоса. Том видел, что никто за ними не
наблюдает. Только что подошел поезд, и человек десять-пятнадцать направились к
своим припаркованным машинам или к
автомобилям встречающих.
- Отсюда поедем по дороге номер девятнадцать, - сказал Том. - Наша цель -
Бар... Бар-сюр-Об, там снова увидимся
на станции. Хорошо?
Том сел в машину и отправился в путь. На трассе стало свободнее. Машин
было мало, не считая двух-трех
тяжеловесных грузовиков. Их прямоугольные задние борта были обозначены белыми
или красными огнями. Том подумал,
что водители грузовиков ничего не видят, и уж точно не заметят два трупа в
багажнике "ситроена" под газетами - такой
незначительный груз в сравнении с тем, что везут они. Том ехал не быстро - не
больше девяноста километров, или
примерно пятьдесят пять миль в час. На вокзале в Баре они с Джонатаном
высунулись из окон, чтобы переброситься
несколькими словами.
- Бензин кончается, - заметил Том. - Я хотел бы доехать до Шомона,
поэтому остановлюсь на следующей заправке,
хорошо? И вы сделайте то же самое.
- Ладно, - ответил Джонатан.
Стояла глубокая ночь - два пятнадцать - Держитесь дороги номер
девятнадцать. Увидимся на вокзале в Шомоне.
На выезде из Бара Том заехал на заправочную станцию "Тотал". Он как раз
расплачивался, когда сзади подъехал
Джонатан. Том закурил, стараясь не смотреть на Джонатана. Решив размяться, он
походил взад-вперед. Потом сел в
машину, отъехал немного и зашел в туалет. До Шомона оставалось сорок два
километра. Том прибыл туда в 2.55. У вокзала
даже такси не было видно, стояли лишь несколько припаркованных машин. Поездов
сегодня больше не ожидалось.
Привокзальный бар-кафе был закрыт. Когда подъехал Джонатан, Том подошел к "рено"
и сказал:
- Следуйте за мной. Я поищу место поспокойнее.
Джонатан устал, но это была просто усталость, а не упадок сил: он
чувствовал, что может ехать еще несколько
часов. "Рено" двигался уверенно и быстро, требуя минимальных усилий с его
стороны. Местность Джонатану была
совершенно незнакома. Но это не имело для него никакого значения. Ехать было
легко - он просто держал в поле зрения
красные габаритные огни "ситроена". Том теперь ехал медленнее, дважды
останавливался возле второстепенных дорог,
чтобы осмотреться, потом двигался дальше. Ночь стояла черная, звезд не было
видно, во всяком случае, приборная панель
светила ярче. Мимо Джонатана в противоположном направлении проехали две машины,
и один грузовик его обогнал.
Потом Джонатан увидел, как замигал правый "поворотник" "ситроена", и машина Тома
свернула вправо. Джонатан
последовал за ним. Оказавшись на узкой темной дороге, он с трудом различал, куда
едет. Грунтовая дорога вела в лес. Она
была такой узкой, что на ней не смогли бы разъехаться две машины. Такие дороги
часто встречаются в сельской местности
Франции. Ими пользуются фермеры или заготовители дров. Кусты мягко скребли о
передние крылья машины, то и дело
попадались рытвины.
Машина Тома остановилась. Сделав большой крюк, они отъехали от главной
дороги ярдов на двести. Том
выключил огни, но когда открыл дверь, в салоне зажегся свет. Оставив дверь
открытой, Том направился к Джонатану,
энергично размахивая руками. Джонатан выключил двигатель своей машины, фары
погасли. Фигура Тома в мешковатых
брюках, зеленом вельветовом пиджаке на мгновение показалась Джонатану сотканной
из света. Джонатан прикрыл глаза.
Том подошел к окну машины Джонатана.
- Через пару минут все будет кончено. Отъезжайте футов на пятнадцать. Вы
знаете, как включается задняя
передача?
Джонатан включил двигатель. Зажглись огни заднего хода. Когда он
остановился, Том открыл багажник "рено" и
достал канистру. Фонарик был у него в руке.
Том облил бензином газеты, которыми были прикрыты трупы, потом их одежду.
Он плеснул немного бензина на
крышу и на обивку переднего сиденья - к сожалению, обивка оказалась
синтетическая, а не из ткани. Том посмотрел наверх,
туда, где сходились, почти закрывая дорогу ветви деревьев - листья были молодые,
еще не набравшие летней зрелости.
Часть из них сгорит, но ради благого дела. Том потряс канистру, и последние
капли упали на пол машины, где валялось
разное тряпье, недоеденный сандвич, старый дорожный атлас. Джонатан медленно шел
к нему.
- Приступим, - тихо произнес Том и зажег спичку.
Переднюю дверь машины он оставил открытой. Спичку бросил на газеты, и те
тотчас вспыхнули желтым
пламенем.
Том сделал шаг назад и, оступившись, схватился за руку Джонатана.
- В машину! - прошептал Том и заспешил к "рено".
Улыбаясь, он сел за руль. "Ситроен" разгорался все сильнее. В середине
крыши свечой поднималось тонкое желтое
пламя.
Джонатан сел рядом.
Том включил мотор. Он тяжело дышал, но скоро его обуял смех.
- По-моему, здорово!.. А вы как думаете? Просто замечательно!
Огни "рено" выхватили разраставшееся пламя, которое на секунду побледнело
в свете фар. Том дал задний ход,
притом довольно резко. Он обернулся, чтобы посмотреть в заднее окно.
Джонатан не отрывал взгляда от горящей машины, пока она совсем не исчезла
из виду за деревьями.
Они выехали задом на главную дорогу, и Том выпрямился.
- Отсюда ее не видно? - спросил Том, набирая скорость.
Сквозь деревья Джонатан различал еще какой-то свет, точно от светлячка,
но потом и он исчез. Или ему
привиделось?
- Ничего не видно. Ничего. Джонатана вдруг охватил страх - не забыли ли
они чего-нибудь? А может, огонь погас?
Но он знал, что это невозможно. Деревья заслонили собой огонь, совсем его
скрыли. И все же кто-нибудь набредет на это
место. Когда? Что там останется? Том рассмеялся.
- Они сгорят, сгорят дотла! А мы чисты!
Джонатан увидел, как Том взглянул на спидометр, стрелка которого
приближалась к ста тридцати. Том снизил
скорость до ста.
Том напевал какую-то неаполитанскую песенку. Он чувствовал себя отлично,
совсем не устал, даже курить ему не
хотелось. В жизни не так много удовольствий, которые могли бы сравниться с
устранением мафиози. И все же...
- И все же... - бодро начал Том. - Да?
- Пару устранишь - и что с того? Точно двух тараканов раздавил, а их
снова полон дом. Впрочем, я верю, что все
равно надо бороться, и, кроме того, приятно время от времени давать знать
мафиози, что есть люди, которые способны
уменьшать их ряды. К сожалению, в нашем случае они сочтут, что Липпо и Энджи
достала другая семья. Я, по крайней
мере, надеюсь, что они подумают именно так.
Джонатана потянуло в сон. Он сопротивлялся как мог - сел, выпрямив спину,
сжал руки в кулаки, так что ногти
впились в ладони. Боже мой, думал он, сколько еще часов пройдет, пока они
доберутся до дома - до его дома или до БельОмбр.
Том был свеж как утренняя роса и распевал по-итальянски песню, которую до
этого насвистывал:
...papa ne meno
Como faremo fare l'amor?
"Папа не позволяет
Что же будет с нашей любовью? (итал.)"
Том продолжал болтать. Теперь он рассказывал о своей жене, которая
собиралась пожить с друзьями в каком-то
домике в Швейцарии. Джонатан почти совсем проснулся, когда Том произнес:
- Откиньтесь назад, Джонатан, и спите. Какой смысл бодрствовать? Надеюсь,
вы хорошо себя чувствуете?
Джонатан и сам не знал, как себя чувствует. Он ощущал некоторую слабость,
но такое с ним бывало часто. О том,
что только что произошло, о том, что происходило в данный момент, Джонатан
боялся думать - сгоревшие мясо и кости
будут тлеть еще несколько часов. Джонатаном вдруг овладела грусть, затмившая все
остальные чувства. Как бы ему
хотелось забыть последние несколько часов, стереть их из памяти. Но он был там,
он действовал, помогал. Джонатан
откинул голову и стал засыпать. Том оживленно говорил что-то, будто беседовал с
человеком, который отвечает ему время
от времени. Джонатан вообще никогда не видел Тома в таком хорошем настроении.
Интересно, что я скажу Симоне, думал
Джонатан. Одна лишь мысль о том, что ему придется что-то ей объяснять,
действовала на него угнетающе.
- Когда мессы поют по-английски, - говорил Том, - меня это, знаете ли,
просто приводит в замешательство.
Невольно начинаешь сомневаться, верят ли эти люди в то, о чем поют. Стоит
услышать мессу на английском... возникает
такое чувство, будто хор не в своем уме или же это сборище лжецов. Вы не
согласны? Сэр Джон Стэйнер"Сэр Джон
Стэйнер (1840-1901) - английский органист, автор духовной музыки."...
Машина остановилась, и Джонатан проснулся. Том встал на обочине.
Улыбаясь, он пил кофе из крышки термоса и
предложил Джонатану. Джонатан выпил немного. Затем они двинулись дальше.
Над деревней, которую Джонатан никогда раньше не видел, занимался
рассвет. Джонатан окончательно проснулся.
Стало совсем светло.
- До дома всего двадцать минут ходу! - весело проговорил Том.
Джонатан пробормотал что-то и снова прикрыл глаза. Теперь Том говорил о
клавесине, о своем клавесине.
- Насчет Баха скажу так: слушая его, тотчас становишься цивилизованным
человеком. Пусть это всего лишь
фраза...
Джонатан открыл глаза. Ему показалось, что он слышит, как играют на
клавесине. Так и есть. Ему это не
приснилось. Да он, в общем, и не спал. Музыка доносилась снизу. Музыкант
сбивался, и все начиналось сначала. Сарабанда,
кажется. Джонатан с трудом поднял руку и взглянул на часы: 8.38. Что-то сейчас
делает Симона? Что она думает?
Джонатан чувствовал изнеможение. Он уткнулся в подушку, стараясь
забыться. Перед тем как лечь, он принял
горячий душ, по настоянию Тома надел пижаму. Том дал ему новую зубную щетку и
сказал: "Поспите хоть пару часов. Еще
очень рано". Это было около семи утра. А теперь надо подниматься. Надо как-то
успокоить Симону, поговорить с ней. Но
Джонатан лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам клавесина.
Теперь Том подбирал что-то на басах, и мелодия звучала правильно. Это
были самые низкие ноты, которые можно
было взять на клавесине. Как сказал Том, тотчас становишься цивилизованным
человеком. Джонатан заставил себя
подняться и вылез из-под бледно-голубых простыней и синего шерстяного одеяла.
Пошатываясь, но стараясь держаться
прямо, он с усилием направился к двери, босиком спустился по лестнице.
Перед Томом стояла нотная тетрадь, он читал с листа. Теперь зазвучали
верхние ноты. Солнечный луч пробивался
сквозь слегка раздвинутые занавески на окнах и падал на левое плечо Тома,
освещая золотой узор на его черном халате.
- Том?
Том тотчас обернулся и поднялся.
- Да?
При виде встревоженного лица Тома Джонатану стало плохо. В следующую
минуту он лежал на желтом диване.
Том вытирал ему лицо мокрым посудным полотенцем.
- Чаю? Или бренди?.. Есть у вас при себе какие-то таблетки?
Джонатан чувствовал себя ужасно, это ощущение было ему знакомо, и
единственное, что могло помочь, - это
переливание крови. Ему не так давно его делали. Беда в том, что сейчас он
чувствовал себя хуже, чем обычно. Может,
потому что не спал всю ночь?
- Что? - переспросил Том.
- Думаю, мне лучше поехать в больницу.
- Поедем вместе, - сказал Том. Он вышел и вернулся с бокалом.
- Это бренди с водой, если захотите. Оставайтесь здесь. Я на минутку.
Джонатан закрыл глаза. На лбу у него лежало мокрое полотенце, конец
которого прикрывал одну щеку. Ему было
холодно, и он чувствовал себя таким обессиленным, что не мог даже пошевелиться.
Казалось, прошла всего минута, когда
вернулся Том. Он переоделся и принес Джонатану его одежду.
- Кстати, если вы наденете ботинки и мое пальто, то вам не нужно будет
переодеваться, - сказал Том.
Джонатан последовал его совету. Они снова сели в "рено" и направились в
Фонтенбло. Одежда Джонатана,
аккуратно свернутая, лежала между ними. Когда они подъехали к больнице, Том
спросил, знает ли Джонатан точно, куда им
ехать, чтобы переливание сделали немедленно.
- Мне нужно переговорить с Симоной, - сказал Джонатан.
- Мы обязательно это сделаем, вернее вы. На этот счет не беспокойтесь.
- Вы не могли бы съездить за ней? - спросил Джонатан.
- Хорошо, - пообещал Том.
До этого момента он не тревожился насчет Джонатана. Симона терпеть его не
может, но ведь она поедет повидать
своего мужа - с Томом или сама по себе.
- У вас дома все еще нет телефона? - Нет.
В больнице Том подошел к регистраторше. Она поздоровалась с Джонатаном
так, будто знала его. Том держал
Джонатана за руку. Передав его на попечение лечащему врачу, Том сказал:
- Я сделаю так, что Симона приедет, Джонатан. Не волнуйтесь.
У регистраторши он спросил:
- Как вы думаете, переливание поможет?
Она дружелюбно кивнула, и Том больше вопросов не задавал, так и не поняв,
знает ли она сама, о чем говорит.
Лучше бы он поинтересовался у врача. Том сел в машину и поехал на улицу СенМерри.
Ему удалось найти место для
парковки в нескольких ярдах от дома. Выйдя из машины, он направился к каменным
ступеням с черными перилами. Он не
спал всю ночь, неплохо было бы побриться, но зато у него есть известие для мадам
Треванни, которое может показаться ей
интересным. Он позвонил в звонок.
Дверь никто не открывал. Том снова позвонил и огляделся, нет ли где
Симоны. Сегодня воскресенье, без десяти
десять, не рыночный день в Фонтенбло, но она вполне могла выйти за покупками или
отправиться с Джорджем в церковь.
Том медленно спустился по ступеням, и, сойдя на тротуар, увидел Симону,
двигавшуюся в его сторону. Рядом с
ней шел Джордж. Симона несла корзинку для продуктов.
- Bonjour, мадам, - вежливо произнес Том, не обращая внимания на ее
очевидную враждебность, и продолжал: - Я
всего лишь хотел передать вам известие о вашем муже. Bonjour, Джордж.
- Мне от вас ничего не нужно, - сказала Симона, - я хочу знать только
одно - где мой муж?
Джордж настороженно и выжидающе смотрел на Тома. Глаза и брови у него
были отцовские.
- С ним, я думаю, все в порядке, мадам, но он... - Тому не хотелось
говорить это на улице. - В настоящий момент он
в больнице. Думаю, предстоит переливание крови.
Вид у Симоны был такой, что она вот-вот выйдет из себя, - как будто Том в
этом виноват.
- Пожалуйста, могу я поговорить с вами у вас в доме, мадам? Так будет
гораздо легче.
Немного поколебавшись, Симона согласилась. Наверное, из любопытства,
подумал Том. Она открыла дверь
ключом, достав его из кармана пальто. Том заметил, что пальто не новое.
- Что с ним? - спросила она, когда они очутились в небольшом холле.
Том вздохнул и заговорил спокойным тоном.
- Мы вынуждены были ехать всю ночь. Думаю, он просто устал. Но... я
подумал, что вас нужно известить. Я только
что отвез его в больницу. Ходить он может. Я уверен, он вне опасности.
- Папа! Хочу видеть папу! - произнес Джордж довольно нетерпеливо, будто
папа требовался ему со вчерашнего
вечера.
Симона поставила корзинку.
- Что вы сделали с моим мужем? Он теперь не такой, как раньше - он стал
другим, с тех пор как познакомился с
вами, мсье! Если вы снова встретитесь с ним, я... я вас...
По-видимому, только присутствие сына удерживало ее от того, чтобы
сказать, что она убьет его, - так решил Том.
- Как он оказался в вашей власти? - спросила она с горечью, стараясь
взять себя в руки.
- Он не в моей власти, и ничего подобного никогда не было. Ну а теперь, я
думаю, дело сделано, - ответил Том. -
Объяснить что-либо сейчас невозможно.
- Какое дело? - спросила Симона.
И прежде чем Том успел открыть рот, продолжала:
- Вы, мсье, мошенник, и вы портите других людей! В какой шантаж вы его
втянули? И зачем?
Шантаж - это так далеко от того, что произошло на самом деле, что Том
стал запинаться, когда заговорил:
- Мадам, никто не берет у Джонатана деньги. У него вообще никто ничего не
отнимает. Совсем наоборот. И он не
сделал ничего такого, чтобы кто-то получил над ним власть.
Том говорил с искренним убеждением, ему только так и следовало говорить,
потому что Симона являла собою
образец добродетельной и честной жены, ее красивые глаза сверкали, и, сдвинув
брови, она взирала на него с величием
Ники Самофракийской"Мраморная статуя богини победы, созданная около 190 г. до н.
э. Хранится в Лувре.".
- Мы просто ночью убрали за собой, - нехотя признался Том.
По-французски он мог бы выразиться и красноречивее, но этот дар
неожиданно покинул его.
Его слова звучали оскорбительно для стоявшей перед ним добродетельной
супруги.
- Убрали что? - Она наклонилась, чтобы взять корзинку. - Мсье, я буду вам
признательна, если вы покинете этот
дом. Благодарю вас за сведения о местонахождении моего мужа.
Том кивнул.
- Я бы с радостью отвез вас и Джорджа в больницу, если пожелаете. Моя
машина рядом.
- Merci, non"Спасибо, нет (фр.).".
Она стояла вполоборота к нему посреди прихожей и ждала, когда он уйдет.
- Пойдем, Джордж.
Том открыл дверь и вышел. Он сел в машину, подумал, не съездить ли в
больницу, чтобы узнать, как там
Джонатан, ведь Симона доберется туда на такси или пешком не раньше, чем через
десять минут. Но он решил, что лучше
будет позвонить из дома, и поехал домой. Приехав, он передумал звонить. Симона,
наверное, уже в больнице. Кажется,
Джонатан говорил, что переливание займет несколько часов. Том надеялся, что это
не кризис, не начало конца.
Он включил для поднятия настроения радиостанцию "Франс Мюзик", раздвинул
пошире портьеры, чтобы в
комнату проникли солнечные лучи, и прибрался на кухне. Налив стакан молока,
поднялся наверх, снова надел пижаму и лег
в постель. Побриться можно будет и потом.
Том надеялся, что Джонатан все уладит с Си-моной. Но проблема оставалась
та же: как на них вышла мафия и нет
ли связи между мафией и двумя немецкими врачами?
Эта неразрешимая проблема начала убаюкивать Тома. А Ривз? Что с Ривзом в
Асконе? Ох уж этот Ривз. Где-то в
глубине души Том испытывал к нему симпатию. Время от времени Ривз совершал
необдуманные, безумные поступки, но у
него все-таки есть сердце.
Симона сидела возле кровати, на которой под капельницей лежал Джонатан.
Как обычно, он старался не смотреть
на банку с кровью. Вид у Симоны был суровый. Она переговорила с сестрой, отойдя
подальше, чтобы Джонатан их не
слышал. Джонатан полагал, что теперь его состояние не внушает серьезных опасений
(даже если Симона и слышала что-то),
иначе она была бы с ним полюбезнее и больше бы за него волновалась. Джонатан
полулежал, обложенный подушками,
прикрытый до пояса белым одеялом, чтобы не было холодно.
- Ты в его пижаме? - с удивлением произнесла Симона.
- Дорогая, мне ведь нужно было что-то надеть, чтобы лечь спать. Когда мы
вернулись, было около шести...
Джонатан умолк. Им овладела безысходность, он устал. Симона сказала, что
Том заходил к ним домой и сообщил,
где он находится. Реакцией Симоны на это был гнев. Джонатан никогда не видел ее
такой суровой. Она ненавидела Тома
так, как если бы тот был Ландрю или Свенгали"Анри Ландрю - один из самых
известных серийных убийц в криминальной
истории Франции. Казнен в 1922 г. Свенгали - персонаж романа Дж. Дюморье
"Трилби" (1894), музыкант, злодей,
обладающий магическим воздействием на людей.".
- А где Джордж? - спросил Джонатан.
- Я позвонила Жерару. Они с Ивонн зайдут к нам в половине одиннадцатого.
Джордж им откроет.
Они дождутся Симону, подумал Джонатан, потом все вместе поедут в Немур на
воскресный обед.
- Меня здесь продержат часов до трех, - заметил Джонатан. - Еще будут
брать анализы.
Он знал, что ей это известно. Возможно, возьмут еще один анализ костного
мозга, на что уйдет десять-пятнадцать
минут, но есть еще и анализ мочи, и пальпирование селезенки. Джонатан чувствовал
себя все еще плохо, а главное, не знал,
чего ожидать. Суровость Симоны еще больше его обескураживала.
- Не могу понять, не могу, - сказала Симона. - Джон, почему ты
встречаешься с этим чудовищем?
Не такое уж Том и чудовище. Но как ей объяснить? Джонатан попытался
сделать это еще раз.
- Понимаешь, прошлой ночью... эти люди - они убийцы. У них были
пистолеты, удавки. Ти comprends"Понимаешь
(фр.).", удавки?! Они явились к Тому в дом.
- А ты-то зачем там был?
Что толку теперь говорить о картинах, которые Том будто бы хотел вставить
в рамы. Он не собирался помогать
Тому убивать людей, избавляться от трупов, он только хотел помочь ему вставить
картины в рамы. А что за услугу Том
Рипли оказал, чтобы Джонатан так ему помогал? Джонатан закрыл глаза, собираясь с
силами, пытаясь что-нибудь
придумать.
- Мадам... - это прозвучал голос сестры. Джонатан слышал, как сестра
говорила Симоне, чтобы та не утомляла
мужа.
- Обещаю, Симона, я все тебе объясню. Симона уже поднялась.
- Думаю, ты не сможешь объяснить. Скорее всего, ты побоишься. Этот
человек заманил тебя в ловушку, но
почему? Из-за денег. Он платит тебе. Но за что? Ты хочешь, чтобы я и тебя
считала преступником? Как это чудовище?
Сестра ушла. Она не слышала их разговора. Джонатан, прикрыв глаза,
смотрел на Симону. В эту минуту он, в
своем отчаянии, не мог ей возражать. Он был сломлен. Возможно, когда-нибудь он и
докажет ей, что на свете существует
не только черное и белое, как она считает. Но сейчас Джонатан испытывал страх,
предвестие неудачи, смерти.
А Симона между тем уходила, высказав все, что думает, и оставив за собой
последнее слово. В дверях она
остановилась и послала ему воздушный поцелуй, но сделала это машинально - так,
не задумываясь, преклоняют колена в
церкви в нужный момент. Она ушла. Начинавшийся день грозил обернуться дурным
сном. В больнице могут принять
решение оставить его на ночь. Джонатан закрыл глаза и помотал головой из стороны
в сторону.
К часу дня с анализами было почти покончено.
- Вы испытали какое-то напряжение, не так ли, мсье? - спросил его молодой
врач. - Переутомились? - Он вдруг
рассмеялся. - Переезжаете? Или слишком много работали в саду?
Джонатан вежливо улыбнулся. Он чувствовал себя немного лучше. Неожиданно
он рассмеялся, но не над тем, что
сказал врач. А что, если утренний упадок сил - начало конца. Джонатан был
доволен собой, потому что справился с ним, не
теряя головы. Может, он так же будет вести себя и в тот день, когда все случится
в последний раз. Для заключительной
процедуры - пальпирования селезенки - он направился по коридору в другой
кабинет.
- Мсье Треванни? С вами хотят поговорить по телефону, - остановила его
сестра. - Раз уж вы рядом...
Она показала ему на стоявший на столе телефонный аппарат со снятой
трубкой. Джонатан был уверен, что звонит
Том.
- Алло?
- Привет, Джонатан. Это Том. Как дела?.. Должно быть, неплохо, если вы
уже ходите... Вот и отлично.
Судя по голосу, Том и вправду был доволен.
- Симона была у меня. Спасибо, - сказал Джонатан. - Но она...
Хотя они и разговаривали по-английски, Джонатан с трудом подбирал слова.
- Я понимаю, вам пришлось нелегко. Фраза банальная, а между тем Том
почувствовал в голосе Джонатана тревогу.
- Сегодня утром я сделал все от себя зависящее, но хотите... я попробую
еще раз с ней поговорить?
Джонатан облизнул губы.
- Не знаю. Дело, конечно, не в том, что она... Он хотел сказать
"угрожала", например, забрать Джорджа и оставить
его.
- Не знаю, что вы можете сделать. Она настолько...
Том понял.
- Может, попробовать? Хорошо, я так и сделаю. Не унывайте, Джонатан! Вы
сегодня поедете домой?
- Не уверен. Но возможно, поеду. Кстати, Симона обедает сегодня с родными
в Немуре.
Том обещал до пяти часов вечера не пытаться с ней встретиться. Если
Джонатан к тому времени будет дома, то это
даже к лучшему.
Тому казалось несколько неудобным, что у Симоны нет телефона. С другой
стороны, будь у нее телефон, она,
вероятно, ответила бы решительным "нет" на его предложение зайти к ней.
Поскольку в его саду еще ничего приличного не
выросло, он купил цветы возле замка в Фонтенбло - неестественно желтые георгины.
Том позвонил в дверь дома Треванни
в 17.20.
Послышались шаги, потом голос Симоны:
- Quiest-ce?"Кто там? (фр.)"
- Том Рипли. Пауза.
Затем Симона открыла дверь. У нее было каменное лицо.
- Добрый день... bonjour, encore"Добрый день, еще раз (фр.).", - произнес
Том. - Я бы хотел поговорить с вами,
мадам. Это займет несколько минут. Джонатан вернулся?
- Он будет дома в семь. Ему опять делают переливание крови, - ответила
Симона.
- Вот как?
Том смело вошел в дом, не зная, как к этому отнесется Симона.
- Я купил это для вашего дома, мадам.
Он с улыбкой преподнес цветы.
- Bonjour, Джордж.
Том протянул руку, и ребенок ухватился за нее, глядя на него снизу вверх
и улыбаясь. Том собирался купить
Джорджу конфеты, но боялся переусердствовать.
- Что вам угодно? - спросила Симона.
За цветы она наградила Тома холодным "merci".
- Мне хотелось бы вам все объяснить. Я должен объяснить, что произошло
минувшей ночью. Вот почему я здесь,
мадам.
- То есть вы... вы способны что-то объяснить? В ответ на ее издевку он
приветливо и широко улыбнулся.
- Насколько можно объяснить то, что касается мафии. Да, конечно! Да! Если
подумать, я мог бы дать им
отступного - мне так кажется. Что им еще нужно, кроме денег? Однако в этом
случае я не настолько уверен, поскольку они
были очень злы на меня.
Симона слушала с интересом. И вместе с тем ее антипатия к Тому не
уменьшилась. Она отступила от него на шаг.
- Мы не можем пройти... скажем, в гостиную? Симона пошла первой, Джордж
последовал за ними, не сводя с Тома
глаз. Симона указала Тому на диван. Том сел на "честерфилд", слегка похлопал по
черной коже и хотел было похвалить его
Симоне, но вовремя остановился.
- Да, очень злы, - продолжал Том. - Я... видите ли, вышло так... я
случайно оказался с вашим мужем в одном
поезде, когда он возвращался из Мюнхена. Вы ведь помните.
- Да.
- Мюнхен! - воскликнул Джордж. По его лицу было видно, что он ожидает
услышать интересную историю.
Том улыбнулся ему.
- Да, Мюнхен. Alors"Так вот (фр.).", в этом поезде... не стану скрывать
от вас, мадам, что ради собственных
интересов я иногда беру закон в свои руки - точно так же, как это делает мафия.
Разница в том, что я не шантажирую
честных людей, мне не нужны деньги от тех, кто не нуждается в защите, если
только мне самому не угрожают.
Это звучало очень туманно. Том был уверен, что Джордж его не понимает,
хотя и смотрит на него во все глаза.
- К чему вы клоните? - спросила Симона.
- К тому, что в поезде я убил одного из этих животных и чуть не убил
второго - я его вытолкнул из поезда, - а
Джонатан был рядом и все видел. Понимаете...
Том лишь на секунду испугался выражения ужаса на лице Симоны, когда она
опасливо взглянула на Джорджа. Тот
жадно слушал рассказ и, наверное, думал, что "животные" и в самом деле звери, -
а может, Том все это выдумывал.
- Понимаете, у меня было время объяснить ситуацию Джонатану. Мы стояли на
площадке мчавшегося поезда.
Джонатан только подстраховал меня, вот и все. Но я ему благодарен. Он помог. И я
надеюсь, вы понимаете, мадам
Треванни, что дело того стоило. Вспомните, как французская полиция борется в
Марселе с мафией, с торговцами
наркотиками. Ведь с мафией борются все! То есть пытаются бороться.
Но от мафиози можно ожидать возмездия, и вы это знаете. Вот именно это и
произошло прошлой ночью. Я...
Надо ли ему сказать, что он обратился к Джонатану за помощью?
- Это исключительно моя вина, что Джонатан оказался у меня в доме, потому
что это я попросил его помочь мне
еще раз.
У Симоны был озадаченный вид, в то же время она смотрела на Тома с
большим подозрением.
- За деньги, разумеется.
Том ожидал этого и спокойно возразил.
- Нет. Нет, мадам.
Вопрос чести, хотел было сказать Том, но это абсолютно ничего не значило,
даже для него. Дружба - но понравится
ли это Симоне?
- Со стороны Джонатана это было любезностью, но не только. Он проявил
смелость. Вам не следует его упрекать.
Симона медленно покачала головой, не веря ему.
- Мой муж - не полицейский агент, мсье. Почему бы вам не сказать мне
правду?
- Но это правда, - просто сказал Том, разведя руками.
Симона напряженно сидела в кресле и перебирала пальцами.
- Совсем недавно, - начала она, - мой муж получил довольно большую сумму.
Вы будете утверждать, что это не
имеет к вам никакого отношения?
Том откинулся на диване и скрестил ноги. На нем были его самые старые,
почти сношенные высокие армейские
ботинки.
- Ах да. Он что-то мне рассказывал, - ответил Том с улыбкой. - Немецкие
врачи заключили пари, а деньги
достанутся Джонатану. Разве не так? Я думал, он говорил вам об этом. Симона
слушала, но ждала продолжения.
- Кроме того, Джонатан сказал мне, что ему выдали бонус, или что-то вроде
премии. Ведь, в конце концов, они
проводят на нем эксперимент.
- Он мне сказал еще, что... препараты совершенно безопасны, так за что же
ему платят? - Она покачала головой и
усмехнулась. - Нет, мсье.
Том молчал. На его лице было написано разочарование - именно то, что он и
хотел изобразить.
- Есть более странные вещи, мадам. Просто я говорю вам, что рассказал мне
Джонатан. У меня нет повода думать
иначе.
Больше говорить было не о чем. Симона беспокойно заерзала в кресле, потом
поднялась. У нее было миловидное
лицо, чистые, красивые глаза, очертание губ то мягкое, то суровое, в зависимости
от душевного состояния. Сейчас в уголках
рта затаилась суровость. Она вежливо улыбнулась.
- А что вам известно о смерти мсье Готье? Хоть что-то вы знаете? Как я
понимаю, вы часто делали покупки у него
в магазине?
Том уже был на ногах. По крайней мере на эти вопросы он может ответить с
чистой совестью.
- Я знаю только, что его сбила машина, мадам, а водитель скрылся.
- Это все, что вы знаете? - голос у Симоны дрогнул, когда она задавала
этот вопрос.
- Это был несчастный случай.
Лучше бы этот разговор шел не по-французски, подумал Том. Он чувствовал,
что теряет способность ясно
выражать свои мысли.
- Этот несчастный случай не имеет ко мне никакого отношения. Если вы
думаете, что я... что я в этом каким-то
образом замешан, мадам... тогда, может, скажете, с какой целью? Право, мадам...
Том бросил взгляд на Джорджа, который потянулся к игрушке, лежавшей на
полу. Смерть Готье - это что-то из
греческой трагедии. Впрочем, нет, в греческих трагедиях все имеет свою причину.
Она горько усмехнулась.
- Я полагаю, Джонатан вам больше не понадобится?
- Если мне и нужна будет помощь, то к нему я не обращусь, - любезно
ответил Том. - Как бы...
- Мне всегда казалось, - прервала она его, - что за помощью обращаются в
полицию. Вы не согласны? Или вы уже
состоите в тайной полиции? Не в американской ли?
Том понял, что ее сарказм имеет очень глубокие корни. Ему с ней не
совладать. Том едва заметно улыбнулся, хотя
и чувствовал себя слегка уязвленным. Ему в жизни доводилось слышать вещи и
похуже, но жаль, что не удалось убедить
Симону. А так хотелось!
- Нет, в тайной полиции не состою. Время от времени я попадаю в разного
рода переделки, как, полагаю, вы уже
знаете.
- Да, это я знаю.
- Переделки? Что такое переделки? - спросил Джордж, переводя взгляд с
Тома на мать. Он поднялся и теперь стоял
совсем близко.
Том употребил французское слово "petrins", которое вспомнил не сразу.
- Веди себя тихо, Джордж, - сказала ему мать.
- Но вы должны признать, что принимать вызов мафии - не такое уж плохое
дело.
На чьей вы стороне? - хотел было спросить Том, но это означало еще больше
вывести ее из себя.
- Вы, мистер Рипли, чрезвычайно зловещая фигура. Это все, что я знаю. Я
была бы весьма признательна, если бы
вы оставили нас в покое.
Цветы Тома лежали на столике в прихожей. Она так и не поставила их в
воду.
- Как сейчас Джонатан? - спросил Том, когда они вышли в холл. - Надеюсь,
лучше.
Том даже не решился высказать надежду, что Джонатан придет сегодня домой,
чтобы Симона не подумала, будто
он собирается снова его использовать.
- Думаю, с ним все в порядке... ему лучше. Прощайте, мсье Рипли.
- До свидания и спасибо вам, - сказал Том. - Аи revoir, Джордж.
Том погладил мальчика по голове, Джордж улыбнулся.
Том направился к своей машине. Готье! Знакомое лицо, лицо соседа, теперь
его не увидишь. Тома задело, что
Симона решила, будто он имеет к его гибели какое-то отношение, будто он это
устроил, хотя Джонатан и говорил ему
несколько дней назад, что Симона так считает. Боже мой, это же пятно! Что ж, он
действительно опозорился. Хуже того -
убил человека, и не одного. Это так. Дикки Гринлифа. Вот это было пятно, самое
настоящее преступление. Юношеская
горячность. Чепуха! Жадность, зависть, чувство обиды, но во всем виноват Дикки.
И, разумеется, смерть Дикки - вернее,
его убийство - она-то и заставила Тома убить этого негодяя, американца Фредди
Майлза. Все это в далеком прошлом. Но он
это сделал, да, он. Власти и его подозревали, но доказать ничего не смогли. Вся
эта история растеклась в общественном
сознании, как чернила на промокашке. Тому было стыдно. Юношеский порыв, ужасная
ошибка. Если подумать, роковая
ошибка, просто потом ему удивительно повезло. Он сумел выкрутиться. И,
разумеется, последующие убийства -
Мёрчисона, например, - он совершал определенно не только ради себя, но и ради
других.
Симона, как и любая другая женщина на ее месте, была шокирована, увидев
два трупа на полу, когда прошлым
вечером явилась в Бель-Омбр. Но разве он не защищал ее мужа так же, как себя?
Если бы мафия схватила его и стала
пытать, разве не назвал бы он фамилию и адрес Джонатана Треванни?
Все это заставило его вспомнить Ривза Мино. Как он там поживает? Том
подумал, что надо бы ему позвонить. Он
вдруг поймал себя на том, что недоуменно смотрит на дверцу машины. Дверца даже
не закрыта, и ключ зажигания
оставлен, как это за Томом обыкновенно водится.
Анализ костного мозга, сделанный врачом в воскресенье днем, оказался
плохим, поэтому Джонатана решили
оставить на ночь и подвергнуть процедуре под названием Vincainestine, что
означало полную замену крови. Джонатану это
уже делали.
Симона пришла навестить его вскоре после семи вечера. Джонатану уже
говорили, что она звонила. Но тот, кто
разговаривал с ней, не сообщил, что его оставляют на ночь, и Симона была
удивлена.
- Так значит... завтра, - произнесла она, и, казалось, не могла найти
других слов.
Голову Джонатана подпирали подушки. Пижаму Тома заменили на свободный
халат. Обе руки были под
капельницами. Джонатан чувствовал, что они с Симоной ужасно отдалились друг от
друга. Или это ему кажется?
- Завтра утром, я думаю. Не беспокойся, не надо за мной приезжать, я
возьму такси. Как прошел день? Как твои
родственники?
Симона пропустила вопросы мимо ушей.
- Ко мне сегодня заходил твой друг Рипли.
- Вот как?
- Все, что он говорит, - сплошная ложь, даже не знаешь, можно ли хоть
чему-то верить. Скорее всего, ничему.
Симона обернулась, но они были не одни. В палате стояло много кроватей,
заняты были не все, однако по обе
стороны от Джонатана лежали больные, и к одному из них пришел посетитель.
Они не могли свободно разговаривать.
- Джордж расстроится, что ты не вернешься сегодня, - сказала Симона.
После этого она ушла.
Джонатан отправился домой на следующее утро, в понедельник. Он пришел
около десяти утра, Симона была дома.
Она гладила вещи Джорджа.
- Ты хорошо себя чувствуешь?.. Завтракал?.. Хочешь кофе? Или чаю?
Джонатан чувствовал себя гораздо лучше, как обыкновенно бывает после этой
процедуры, пока, подумал он,
болезнь опять не даст о себе знать и снова не испортит кровь. Единственное, чего
ему хотелось, это принять ванну. Он
принял ванну, потом сменил одежду - надел бежевые вельветовые брюки, два
свитера, потому что утро выдалось холодное
или, возможно, он мерз больше обычного. На Симоне было шерстяное платье с
короткими рукавами. На кухонном столе,
как всегда, лежала утренняя газета, "Фигаро", первой страницей наружу, но судя
по измятости, Симона ее уже просмотрела.
Джонатан взял газету, и, поскольку Симона не поднимала головы от вещей,
которые гладила, ушел в гостиную.
Внизу, на второй странице, он нашел заметку в две колонки:
В МАШИНЕ СОЖЖЕНЫ ДВА ТРУПА
Речь шла о том, что произошло 14 мая в Шомоне. Фермер по имени Рене Го,
пятидесяти пяти лет, рано утром в
воскресенье нашел еще дымившийся "ситроен" и тотчас известил полицию. В
несгоревших документах, найденных при
покойниках, значилось, что одного из них звали Анджело Липпари, тридцати трех
лет, подрядчик, а другого - Филиппо
Туроли, тридцати одного года, торговец, оба из Милана. Липпари умер от черепномозговой
травмы, Туроли - от
неизвестных причин, хотя, возможно, когда машину подожгли, он был без сознания
или мертв. Пока никаких улик не
обнаружено, полиция проводит расследование.
Джонатан надеялся, что удавка полностью сгорела, а Липпо так обгорел, что
следы того, что он был задушен,
уничтожены.
В дверях появилась Симона со стопкой выглаженной одежды.
- Ну и как? Я это тоже читала. Про двух итальянцев.
- Да-да.
- И ты помог мсье Рипли это сделать. Это и называется "убрать за собой"?
Джонатан ничего не ответил. Он вздохнул, опустился на роскошно
поскрипывавший "честерфилд", но сел прямо,
чтобы Симона не подумала, будто он уходит от ответа потому, что слаб.
- Что-то ведь нужно было с ними делать.
- А ты обязательно должен был помочь, - сказала она. - Джон, пока здесь
нет Джорджа, думаю, нам надо об этом
поговорить.
Она положила вещи на невысокий книжный шкаф, стоявший возле дверей, и
присела на краешек стула.
- Ты не говоришь мне правду, как и мсье Рипли. Интересно, чем еще ты ему
обязан и что еще для него сделаешь?
В последних словах прозвучали истеричные нотки.
- Ничем.
Уж в этом-то Джонатан был уверен. А если Том попросит его о чем-нибудь
еще, он просто-напросто откажется. В
данную минуту это казалось Джонатану совсем несложным делом. Но за Симону ему
надо держаться любой ценой. Она для
него значит больше, чем Том Рипли, больше всего, что Том мог бы ему предложить.
- Это выше моего понимания. Ты ведь знал, что делаешь... прошлой ночью?
Ты помог убить этих людей, разве не
так?
Голос у нее упал и задрожал.
- Нужно было защищаться... потому что раньше кое-что произошло.
- Ах да. Мсье Рипли мне это объяснил. Ты случайно оказался в поезде, на
котором ехал и он, так? И ты... помог
ему... убить двух человек?
- Мафия, - ответил Джонатан. Интересно, что ей рассказал Том?
- Ты... обыкновенный пассажир, помогаешь убийце? Ты хочешь, чтобы я в это
поверила, Джон?
Джонатан молчал, пытаясь думать и одновременно чувствуя себя несчастным.
В ответ он мог бы сказать "нет".
"Похоже, ты не понимаешь, что эти люди - мафиози, - хотелось еще раз сказать
Джонатану. - Они напали на Тома Рипли".
Еще одна ложь. Во всяком случае о том, что было в поезде. Джонатан сжал губы и
откинулся на широком диване.
- Я и не жду, что ты в это поверишь. Я хочу сказать лишь две вещи, и
больше ничего говорить не буду. Те, кого мы
убили, - преступники и убийцы. Это ты должна признать.
- Ты случайно в свободное время не служишь тайным полицейским агентом?
Почему тебе за это платят, Джон?
Ты... убийца!
Она стиснула руки и поднялась.
- Я тебя не понимаю. Никогда не знала тебя таким.
- Ну же, Симона, - пробормотал Джонатан, тоже поднимаясь.
- Ты мне не нравишься, я не могу тебя любить.
Джонатан заморгал. Она сказала это по-английски.
Потом продолжила по-французски:
- Ты чего-то недоговариваешь. Но я и знать не хочу, чего. Понимаешь? Ты
каким-то ужасным образом связан с
Рипли, с этой одиозной личностью - но вот каким? - прибавила она с горьким
сарказмом. - Очевидно, это нечто настолько
отвратительное, что ты не хочешь мне сказать, да я и знать не хочу. Ты, скорее
всего, прикрыл еще какое-то его
преступление, и тебе за это платят, вот почему ты в его власти. Что же, очень
хорошо, но я не хочу...
- Я не в его власти! Ты еще убедишься в этом!
- Я уже во всем убедилась!
Захватив с собой выглаженную одежду, она отправилась наверх.
Когда пришло время обеда, Симона заявила, что не голодна. Джонатан сварил
себе яйцо. Затем отправился в свой
магазин. Он не снял с двери табличку "Feme", потому что официально по
понедельникам не работал. С полудня субботы
ничего не изменилось. Он видел, что Симона сюда не заходила. Неожиданно Джонатан
вспомнил об итальянском
револьвере. Раньше он лежал в ящике, а теперь был у Тома Рипли. Джонатан собрал
раму, вырезал для нее стекло, но когда
дело дошло до того, чтобы забивать гвозди, приуныл. Как поступить с Симоной? А
что, если выложить ей все начистоту?
Джонатан, впрочем, знал, что, убив человека, он нарушил главную христианскую
заповедь. Не говоря уже о том, что
Симона сочла бы сделанное ему первое предложение "фантастическим" и
"отвратительным" одновременно. Любопытно,
что мафия состоит из одних католиков и на человеческую жизнь им наплевать. Но
он, муж Симоны, не должен быть таким.
Ему не следовало лишать человека жизни. И если он скажет ей, что с его стороны
это было "ошибкой", что он сожалеет об
этом, - значит, все, ситуация безвыходная. Прежде всего, он не очень-то верил в
то, что это ошибка, так стоит ли лгать еще
раз? Джонатан снова решительно взялся за работу, склеил раму, вбил гвозди и
аккуратно заклеил ее с обратной стороны
коричневой бумагой. Потом приколол бумажку с фамилией заказчика к веревке, за
которую крепится картина. После этого
просмотрел, какие еще имеются заказы, и поработал еще с одной картиной, для
которой, как и для других, не нужно было
делать паспарту. Он работал до шести часов вечера. Затем купил хлеба и вина, а
также ветчины в charcuterie, чтобы им
хватило на троих, если Симона не ходила в магазин.
- Я ужасно боюсь, что полиция в любой момент постучится в дверь и спросит
тебя, - сказала Симона.
Накрывая на стол, Джонатан какое-то время молчал.
- Этого не будет. Зачем им это?
- Такого не бывает, чтобы не осталось улик. Найдут мсье Рипли, и он
расскажет о тебе.
Джонатан был уверен, что она целый день ничего не ела. В холодильнике он
нашел остатки пюре и стал сам
готовить ужин. Из своей комнаты пришел Джордж.
- Что с тобой сделали в больнице, папа?
- У меня теперь совсем новая кровь, - с улыбкой ответил Джонатан, сгибая
и разгибая руки. - Подумай только. Вся
кровь новая - литров, наверное, восемь.
- А сколько это? - Джордж так же развел руки.
- В восемь раз больше этой бутылки, - ответил Джонатан. - На это ушла вся
ночь.
Как Джонатан ни пытался, ему не удавалось ни развеять мрачное настроение
Симоны, ни разговорить ее. Она
неохотно ела и ничего ему не отвечала. Джордж не мог понять, в чем дело. После
нескольких неудачных попыток Джонатан
тоже погрузился в мрачное настроение и за кофе молчал, не в силах даже поболтать
с Джорджем.
Интересно, подумал Джонатан, успела ли она переговорить со своим братом
Жераром. Он отправил Джорджа в
гостиную, чтобы тот посмотрел новый телевизор, который привезли несколько дней
назад. Передачи - было лишь два канала
- в это время вряд ли могли вызвать интерес у ребенка, но Джонатан надеялся, что
Джордж на какое-то время оставит их
одних.
- Ты случайно не разговаривала с Жераром? - спросил Джонатан, не в силах
больше откладывать этот вопрос.
- Конечно нет. Неужели ты думаешь, что я могу ему об этом рассказать?
Она курила, что бывало редко. Симона взглянула на дверь, ведущую в холл,
чтобы убедиться, что Джордж не
возвращается.
- Джон... мне кажется, нам бы лучше расстаться.
Какой-то французский политик говорил по телевизору о профсоюзах.
Джонатан снова опустился в кресло.
- Дорогая, я понимаю... для тебя это удар. Давай подождем несколько дней.
Я уверен, что сумею сделать так, чтобы
ты все поняла. Правда.
Джонатан говорил с искренним убеждением, и тем не менее он понимал, что и
сам не верит тому, что говорит. Ему
казалось, что он держится за Симону, как другие инстинктивно держатся за жизнь.
- Да, конечно, ты так думаешь. Но я-то себя знаю. Ты ведь понимаешь - я
не какая-нибудь там эмоциональная
девчонка.
Она смотрела ему прямо в глаза - взгляд решительный и отрешенный, и
совсем не злой.
- Меня больше совершенно не интересуют твои деньги, совсем не интересуют.
Я сама со всем справлюсь... мы с
Джорджем.
- О боже, Симона... Джордж... я буду обеспечивать Джорджа!
Джонатан не верил своим ушам. Он поднялся и довольно грубо притянул к
себе Симону, сидевшую на стуле. Из ее
чашки выплеснулось на блюдце немного кофе. Джонатан обнял ее и хотел поцеловать,
но она отстранилась.
- Nonl"Нет! (фр.)"
Она потушила сигарету и стала прибираться на столе.
- Мне жаль это говорить, но я и спать с тобой в одной постели не буду.
- Ну да, я так и думал.
А завтра пойдешь в церковь и помолишься за мою душу, подумал Джонатан.
- Симона, пусть пройдет немного времени. Не говори сейчас лишнего.
- Я не изменюсь. Спроси у мсье Рипли. Уж он-то знает.
Вернулся Джордж. Телевизор был забыт, и он непонимающе уставился на
обоих.
Джонатан коснулся пальцами головы Джорджа и направился в прихожую. Он
хотел было подняться в спальню, но
теперь это уже не их спальня, и потом - что ему там наверху делать? Телевизор
продолжал жужжать. Джонатан послонялся
по прихожей, потом взял плащ и шарф и вышел из дома. Он дошел до улицы Франс,
повернул налево и зашел в кафе-бар на
углу. Ему захотелось позвонить Тому Рипли. Номер телефона Тома он помнил.
- Алло? - ответил Том.
- Это Джонатан.
- Ну, как вы?.. Я звонил в больницу, слышал, что вас оставили на ночь. Вы
уже вышли?
- Да, утром. Я... - тяжело дыша, проговорил Джонатан.
- Что случилось?
- Мы не могли бы увидеться на несколько минут? Если сочтете это
безопасным. Я... думаю, что я мог бы взять
такси. Да-да, возьму такси.
- Где вы находитесь?
- Бар на углу... новый, рядом с "Черным орлом".
- Я могу за вами заехать? Нет?
Том подумал, что у Джонатана, наверное, неприятности с Симоной.
- Я подойду к памятнику. Хочется немного пройтись. Там и увидимся.
Джонатану стало легче. Конечно, ненадолго, выяснение отношений с Симоной
лишь откладывается, но сейчас это
не имело значения. Он почувствовал себя как человек, которого подвергали пыткам
и вдруг дали передышку, и он был
благодарен за несколько минут облегчения.
Джонатан закурил сигарету и медленно побрел по улице. У Тома наверняка
уйдет почти пятнадцать минут, чтобы
добраться до места. Джонатан зашел в кафе "Спорт", сразу за гостиницей "Черный
орел", и заказал пива. Он пытался
вообще ни о чем не думать. Потом одна мысль всплыла сама собой: Симона
передумает. Поразмыслив над этим, он
испугался, что ничего подобного не случится. Теперь он один. Джонатан знал, что
он один, что даже Джорджа у него почти
отняли, Симона ведь наверняка оставит его себе. Джонатан подумал, что до конца
он ничего еще так и не осознал. На это
уйдет несколько дней. Сначала человека охватывают чувства, потом приходят мысли.
Правда, не всегда так.
Из лесной темноты выехало несколько машин и среди них - темный "рено"
Тома. Джонатан узнал его в свете
фонарей вокруг обелиска, иначе называемого памятником. Сейчас чуть больше
восьми. Джонатан стоял на углу, на левой
стороне дороги, по правую руку от Тома. Тому нужно будет сделать полный круг,
чтобы снова попасть на дорогу к дому -
если они поедут к Тому. Джонатан предпочел бы вместо бара отправиться к нему.
Том остановился и открыл дверцу.
- Добрый вечер! - сказал Том.
- Добрый вечер! - ответил Джонатан, захлопнув дверцу, и Том тронулся с
места. - Мы можем поехать к вам? Мне
сегодня не по душе переполненные бары.
- Конечно.
- У меня был скверный вечер. Да, боюсь, и день тоже.
- Я так и подумал. Симона?
- Похоже, с ней все кончено. Но разве я могу ее винить?
Джонатан чувствовал себя неловко. Он полез было за сигаретой, но даже и
это показалось ему ненужным, поэтому
курить он не стал.
- Я сделал все возможное, - сказал Том. Он старался ехать как можно
быстрее, не привлекая при этом внимания
полицейских на мотоциклах, которые прятались здесь в лесу на краю дороги.
- Деньги... трупы, о господи! Что касается денег, я сказал, что на меня
поставили немцы.
Джонатану вдруг все это показалось нелепым - деньги, пари. Деньги всетаки
такая конкретная вещь, такая
осязаемая, такая нужная, и все же не настолько осязаемая и не столь значимая,
как два мертвеца, которых видела Симона.
Том ехал довольно быстро. Джонатану было все равно - врежутся они в дерево или
улетят в кювет.
- Проще говоря, - продолжал Джонатан, - все дело в трупах. Для нее имеет
большое значение, что я помогал... или
убивал. Не думаю, что она изменит свое мнение.
"Ибо какая польза человеку?.."""Ибо какая польза человеку, если он
приобретет весь мир, а душе своей повредит?"
(Евангелие от Марка. 8, 36)" Джонатан готов был рассмеяться. Мир он не завоевал,
однако и душу не потерял. В
существование души Джонатан в общем-то не верил. Для него важно было
самоуважение. Но он не самоуважение потерял,
а Симону. Симона, однако, олицетворяла собою нравственность, а разве
нравственность не сродни самоуважению?
Том не думал, что Симона изменится по отношению к Джонатану, но
промолчал. Возможно, он еще раз поговорит
с ней, однако что можно ей сказать? Слова утешения, слова надежды, примирения, а
ведь он знал, что никакого примирения
не будет. Но разве женщин можно понять? Иногда кажется, будто у них более
сильная нравственная позиция, чем у
мужчин, а иногда - особенно, когда они закрывают глаза на явное надувательство и
свинство, - Тому казалось, что
женщины более изворотливы, более способны на двоедушие, чем мужчины. К
сожалению, Симона являла собою образец
несгибаемой нравственности. Джонатан, кажется, говорил, что она и в церковь
ходит? Между тем мыслями Тома
постепенно завладел Ривз Мино. Ривз нервничал, и Том не совсем понимал, почему.
Неожиданно они оказались на
повороте в Вильперс. Том медленно повел машину по спокойным, тихим улицам.
Вот и Бель-Омбр за высокими тополями, над дверью горит свет - все
нормально.
Том только что приготовил кофе. Джонатан сказал, что выпьет вместе с ним
чашку. Том лишь слегка подогрел
кофейник и вместе с бутылкой бренди поставил на столик.
- Возвращаясь к нашим проблемам, - сказал Том, - Ривз хочет приехать во
Францию. Я звонил ему сегодня из
Санса. Он в Асконе. Живет в гостинице под названием "Три медведя".
- Я помню, - сказал Джонатан.
- Он вообразил, будто за ним следят, и не кто-нибудь, а прохожие на
улицах. Я пытался ему сказать - наши враги на
подобное времени не тратят. Уж он-то должен это знать. Я старался отговорить его
даже от поездки в Париж. И тем более
сюда, ко мне домой. Я бы не назвал Бель-Омбр самым безопасным местом на свете, а
вы? Естественно, я даже не намекал
на то, что произошло в субботу вечером, хотя это, возможно, и расхолодило бы
Ривза. Я хочу сказать, что мы, по крайней
мере, избавились от двух итальянцев, которые видели нас в поезде. Сколько
продлится мир и покой, я не знаю.
Том подался вперед и, опершись о колени, всмотрелся в молчаливые окна.
- Ривз ничего не знает о том, что произошло в субботу ночью. Во всяком
случае, он ничего на это счет не говорил.
Может, даже и не догадается, если прочитает что-то в газетах. Я полагаю, вы
видели сегодняшние газеты?
- Да, - ответил Джонатан.
- Улик никаких. И по радио сегодня вечером ничего не сообщали, а по
телевизору кое-что сказали. Улик нет.
Том улыбнулся и потянулся к своим маленьким сигарам. Он протянул коробку
Джонатану, но тот покачал головой.
- Соседи вопросов не задают, а это тоже хорошие новости. Я сегодня купил
хлеб, потом пошел в лавку мясника -
пешком, не торопясь, просто чтобы посмотреть, что к чему. А примерно в половине
восьмого явился Говард Клег, один из
моих соседей, и принес мне большой пластиковый мешок с конским навозом. Время от
времени он покупает у одного
знакомого фермера кролика, у него же берет и навоз. - Том выпустил облачко дыма
и довольно хохотнул. - Это Говард
останавливался на машине за воротами в субботу вечером, помните? Он решил, что у
нас с Элоизой гости, а это не лучший
момент для доставки конского навоза.
Том пытался заполнить время разговором, надеясь, что Джонатан немного
расслабится.
- Я сказал ему, что Элоиза уехала на несколько дней, а я развлекал друзей
из Парижа, потому и машина с
парижскими номерами стояла возле дома. Думаю, он воспринял это как нужно.
Часы на камине чисто и звонко пробили девять.
- Вернемся, однако, к Ривзу, - продолжал Том. - Я хотел написать ему,
сказать, что у меня есть основания думать,
что ситуация улучшилась, но меня остановили две вещи. Во-первых, Ривз может
выехать из Асконы в любой час, а вовторых,
для него ситуация не улучшилась, если он по-прежнему нужен итальяшкам.
Сейчас он скрывается под именем
Ральф Платт, но они знают и его настоящее имя, и как он выглядит. Если мафия и
дальше будет его преследовать, то Ривзу
не останется ничего, кроме Бразилии. Но даже в Бразилии... - Том улыбнулся, на
этот раз невесело.
- Он что, ко всему этому не привык? - спросил Джонатан.
- Ко всему этому? Нет. Думаю, мало кто привыкает к мафии и доживает до
того дня, когда можно о ней рассказать.
Уцелеть можно, но комфортно чувствовать себя все равно не будешь.
Ривз сам привлек к себе их внимание, думал Джонатан. Заодно и его втянул.
Нет, он оказался вовлеченным по
собственной воле, он позволил себя убедить - за деньги. Даже если Том с самого
начала затеял эту смертельную игру,
именно он попытался помочь ему взять все деньги. Джонатану вспомнились те
несколько минут в поезде между
Мюнхеном и Страсбургом.
- Мне жаль, что с Симоной так вышло, - сказал Том.
Длинная сгорбленная фигура Джонатана, склонившаяся над чашкой кофе, была
похожа на статую,
символизирующую неудачу.
- Что она собирается предпринять?
- М-м, - Джонатан пожал плечами. - Говорит, надо расстаться. Джорджа,
конечно, забирает себе. У нее есть брат в
Немуре. Не знаю, что она ему скажет и что скажет своим родным. Она совершенно
шокирована. И потом, ей стыдно.
- Я понимаю.
Так, значит, и Элоизе стыдно, подумал Том. Но ведь Элоиза более склонна к
двоедушию. Она знала, что он
замешан в убийстве, в преступлении, - но было ли это преступлением? Если взять
только то, что случилось в последнее
время, - история с Дерваттом, а теперь эта проклятая мафия. Том на минуту
отбросил моральную сторону вопроса и тотчас
поймал себя на том, что стряхивает пепел с колена. Как Джонатан справится один?
Без Симоны он совсем упадет духом.
Может, попробовать еще раз поговорить с Симоной, подумал Том. Но при
воспоминании о вчерашней встрече у него
опустились руки. Ему очень не хотелось затевать с ней новый разговор.
- Все кончено, - сказал Джонатан.
Том начал было что-то говорить, но Джонатан перебил его.
- У меня все кончено с Симоной... или у нее со мной. И потом, эта старая
история - сколько я еще проживу? Стоит
ли тянуть лямку? Так что, Том... - Джонатан поднялся. - Если я могу чем-то
служить, я в вашем распоряжении, даже на
самоубийство пойду, если понадобится.
Том улыбнулся.
- Бренди?
- Да, немного. Спасибо. Том налил бренди.
- Последние несколько минут я пытался объяснить, почему мне кажется - мне
кажется, - что самое страшное
позади. Это я про итальяшек. Разумеется, опасность возникнет снова, если они
поймают Ривза и станут его пытать. Он
может рассказать про нас обоих.
Джонатан уже думал об этом. Для него это попросту не имело значения, а
для Тома, конечно же, было важно. Том
хотел остаться в живых.
- Могу я чем-нибудь быть полезен? В качестве приманки, например? Как
жертва? - Джонатан рассмеялся.
- Мне не нужны никакие приманки, - ответил Том.
- Разве вы как-то не говорили, что мафия может возжелать крови в качестве
возмездия?
Том определенно думал об этом, но не был уверен, что говорил на эту тему.
- Если мы ничего не предпримем, они могут схватить Ривза и покончить с
ним, - сказал Том. - Это называется
"пустить все на самотек". Эту идею - убить мафиози - я, да и вы тоже, в голову
Ривза не вкладывали.
Хладнокровная позиция Тома озадачила Джонатана. Он снова сел.
- А как насчет Фрица? Есть какие-то новости? Я хорошо помню Фрица.
Джонатан улыбнулся, будто вспомнил безмятежные дни, когда Фриц явился в
гамбургскую квартиру Ривза, с
кепкой в руке, с дружеской улыбкой на лице, тогда он принес маленький, но очень
эффективный пистолет.
Тому пришлось с минуту подумать, чтобы вспомнить, кто такой Фриц:
доверенный слуга, гамбургский таксист,
выполнявший разного рода поручения.
- Нет, никаких новостей. Будем надеяться, что Фриц вернулся в деревню к
своим родственникам, как говорил Ривз.
Надеюсь, он там и останется. А может, они с ним разделались.
Том поднялся.
- Джонатан, вы должны сегодня же вернуться домой, и будь что будет.
- Я знаю.
Все же Том помог - ему стало легче. Том был реалистом, даже относительно
Симоны.
- Смешно, но проблема для меня теперь заключается не в мафии, а в Симоне.
Том знал, что это так.
- Я поеду с вами, если хотите. Попробую еще раз с ней поговорить.
Джонатан снова пожал плечами. Он поднялся и стоял, переминаясь с ноги на
ногу. Он бросил взгляд на висевшую
над камином картину Дерватта под названием "Мужчина в кресле" и вспомнил
квартиру Ривза, там тоже над камином
висела картина Дерватта, возможно, уже не существующая.
- Думаю, что бы ни случилось, устроюсь сегодня на ночь на "честерфилде",
- сказал Джонатан.
Том хотел было включить радио, чтобы послушать новости. Но в это время
вряд ли что-то можно услышать, даже
из Италии.
- Вы сами-то как думаете? Симона ведь запросто может указать мне на
дверь. Как вы думаете, вам не будет хуже,
если я буду с вами?
- Хуже уже некуда. Хорошо. Да, я хочу, чтобы вы поехали со мной. Но что
мы скажем?
Том засунул руки в карманы своих старых серых фланелевых брюк. В правом
кармане он нащупал маленький
итальянский револьвер, который был у Джонатана в поезде. С субботней ночи Том
спал, держа его под подушкой. Да, что
сказать? Обычно Том полагался на вдохновение, но с Симоной он, кажется, исчерпал
все доводы. Каким еще боком он
может повернуть проблему так, чтобы та ослепила ее глаза, ее мозг, и Симона
увидела бы вещи в другом свете?
- Единственное, что можно сделать, - задумчиво произнес Том, - это
попытаться убедить ее, что теперь нет никакой
опасности. Согласен - сделать это трудно. Это все равно что перешагивать через
трупы. Но вы и сами знаете - проблема
заключается главным образом в том, что она чересчур тревожится.
- А что - опасности никакой нет? - спросил Джонатан. - Разве мы можем
быть в этом уверены, а? Думаю, все дело в
Ривзе.
Они прибыли в Фонтенбло в десять вечера. Джонатан первым поднялся на
крыльцо, постучал, потом вставил ключ
в замок. Но дверь оказалась закрытой изнутри на засов.
- Кто там? - спросила Симона.
- Джон.
Она отодвинула засов.
- О, Джон, я так волновалась!
Это уже не безнадежно, подумал Джонатан. В следующее мгновение Симона
увидела Тома, и выражение ее лица
изменилось.
- Да... Том со мной. Мы можем войти?
Казалось, Симона скажет "нет", но она уступила, хотя и неохотно. Джонатан
с Томом вошли в дом.
- Добрый вечер, мадам, - сказал Том.
В гостиной работал телевизор, на черном кожаном диване лежало пальто, к
которому она, по-видимому,
пришивала подкладку. Джордж возился на полу с игрушечным трактором. Картина
домашнего уюта, подумал Том. Он
поздоровался с Джорджем.
- Да садитесь же, Том, - предложил Джонатан.
Однако Том не садился, потому что не садилась Симона и, судя по всему, не
собиралась.
- И какова причина этого визита? - спросила она у Тома.
- Мадам, я... - запинаясь, заговорил Том. - Я пришел, чтобы взять всю
вину на себя и попытаться уговорить вас...
быть немного снисходительнее к вашему мужу.
- Вы хотите мне сказать, будто мой муж... - Она вдруг спохватилась,
поскольку Джордж был рядом, и с
раздраженным видом схватила его за руку. - Джордж, тебе нужно пойти наверх.
Слышишь меня? Пожалуйста, дорогой.
Джордж направился к двери, оглянулся, потом вышел в прихожую и неохотно
стал подниматься по лестнице.
- Depeche-toi!"Поторопись! (фр.)" - крикнула ему вслед Симона и закрыла
дверь гостиной.
- Вы хотите мне сказать, - продолжила она, - будто мой муж ничего не знал
об этих... событиях, пока его в них не
вовлекли. Что эти презренные деньги получены в результате пари двух врачей!
Том вздохнул.
- Это моя вина. Возможно... Джон допустил ошибку, когда мне помог. Но
неужели нельзя ему это простить? Ведь
это ваш муж...
- Он стал преступником. Вероятно, вследствие вашего чудесного влияния, но
факт остается фактом. Разве не так?
Джонатан опустился в кресло.
Том решил устроиться на краешке дивана - пока Симона не выставит его из
дома. Он заговорил смелее.
- Джон сегодня зашел ко мне, чтобы все это обсудить, мадам. Он очень
расстроен. Брак - святое дело, вы это
хорошо знаете. Его жизнь, самообладание - все рухнет, если он лишится вашей
любви. Вы ведь прекрасно это понимаете.
Вы должны подумать и о вашем сыне, которому нужен отец.
Симону слегка тронули слова Тома, но она ответила:
- Да, отец. Настоящий отец, достойный уважения. Я согласна!
Том услышал шаги на каменных ступеньках и быстро взглянул на Джонатана.
- Ты ждешь кого-нибудь? - спросил Джонатан у Симоны. Она, вероятно,
звонила Жерару, подумал он.
Она покачала головой.
- Нет.
Том и Джонатан вскочили на ноги.
- Заприте дверь на засов, - прошептал Том по-английски Джонатану. -
Спросите, кто это.
Сосед, подумал Джонатан, направляясь к двери. Он неслышно задвинул засов.
- Quiest-ce, s'il vous plait?"Кто там? (фр.)"
- Мсье Треванни?
Джонатан не узнал голос и взглянул через плечо на Тома, стоявшего в
холле. Он там не один, подумал Том.
- Что теперь будем делать? - спросила Симона.
Том прижал палец к губам. Затем, не думая как это воспримет Симона, он
направился через холл на кухню, где
горел свет. Симона шла за ним следом. Том поискал глазами что-нибудь тяжелое. В
кармане брюк у него была удавка.
Разумеется, она не пригодится, если пришел сосед.
- Что вы делаете? - спросила Симона.
Том открыл узкую желтую дверь в углу кухни. Это был шкафчик, где
хранились всякие швабры, и там среди
безобидных метелок и щеток он увидел то, что могло ему понадобиться, - молоток и
стамеску.
- Здесь от меня, возможно, будет больше пользы, - сказал Том, беря в руки
молоток.
Он ждал, что в дверь вот-вот выстрелят или попытаются ее выбить. И тут он
услышал слабый стук отодвигаемого
засова. Джонатан что - с ума сошел?
Симона тотчас смело ринулась в холл, и Том услышал, как она судорожно
глотает воздух. В холле послышался шум
борьбы, и вслед за тем дверь захлопнулась.
- Мадам Треванни? - произнес мужской голос.
Симона закричала, но ее крик был тотчас придушен. Шум борьбы приближался
к кухне.
Показалась Симона. Она скользила каблуками по полу. Плотного сложения
мужчина в темном костюме тащил ее,
одной рукой зажимая рот. Когда он вошел на кухню, Том оказался от него слева.
Том сделал шаг и ударил его молотком в
шею чуть пониже поля шляпы. Сознания тот не потерял, но выпустил Симону,
выпрямился немного, так что у Тома
появилась возможность ударить его по носу, а вслед за тем - шляпа свалилась с
головы мужчины - Том нанес ему удар по
лбу, с размаху, от души, будто перед ним был бык на бойне. У мужчины подкосились
ноги.
Симона вскочила на ноги, и Том оттащил ее к угловому шкафчику, который из
холла не просматривался. Том
предполагал, что в доме есть еще кто-то. Тишина заставила его вспомнить об
удавке. С молотком в руке Том пересек
прихожую и приблизился к входной двери. Как ни старался он двигаться тише, его
все-таки услышал итальянец, который не
спускал глаз с Джонатана, лежавшего на полу гостиной. В ход уже была пущена
удавка. Занеся над головой молоток, Том
бросился на бандита. Итальянец - серый костюм, серая шляпа - отпустил удавку и
полез за пистолетом. В этот момент Том
ударил его по скуле. По точности удара молоток ничуть не хуже теннисной ракетки.
Не успев выпрямиться, мужчина
подался вперед, тогда Том левой рукой скинул с его головы шляпу, а правой еще
раз ударил молотком.
Хрясь! Темные глаза несостоявшегося Левиафана закрылись, розовые губы
раздвинулись, и он со стуком грохнулся
на пол.
Том склонился над Джонатаном. Нейлоновый шнур уже впился в его шею. Том
повернул голову Джонатана из
стороны в сторону, пытаясь уцепиться за удавку, чтобы ослабить ее. Зубы у
Джонатана оскалились, он пытался дотянуться
пальцами до удавки, но не мог.
Неожиданно рядом с ними оказалась Симона. У нее в руках было что-то вроде
ножа, каким вскрывают письма.
Кончик его она просунула под удавку на шее Джонатана, и шнур подался.
Том, сидевший на корточках, присел было на пол, но тотчас вскочил на
ноги. Подойдя к окнам, он задернул
занавески, между которыми оставалась щель в шесть дюймов. Тому показалось, что с
того времени, как в доме появились
итальянцы, прошло полторы минуты. Он взял с пола молоток, подошел к входной
двери и снова закрыл ее на засов.
Снаружи ничего не было слышно, кроме обычных шагов прохожих, идущих мимо дома по
тротуару, и шума проезжающих
машин.
- Джон, - позвала Симона.
Джонатан кашлянул и потер шею. Потом попытался сесть.
Свиноподобный мужчина в сером недвижно лежал на полу. Его голова случайно
оказалась у ножки кресла. Том
крепче сжал молоток и хотел было ударить его еще раз, но остановился, потому что
на ковер уже сочилась кровь. И все же
Тому казалось, что мужчина еще жив.
- Свинья, - пробормотал Том. Схватив мужчину за рубашку и пижонский
галстук, он подтащил его ближе к себе и
ударил молотком в левый висок.
В дверях с широко раскрытыми глазами стоял Джордж.
Симона стояла перед Джонатаном на коленях со стаканом воды.
- Уходи, Джордж! - сказала она. - С папой все хорошо! Иди... ступай
наверх, Джордж!
Но Джордж не двигался. Он стоял на месте, очарованный сценой, которую,
пожалуй, и по телевизору не увидишь.
Кроме того, он не воспринимал ее всерьез. Глаза у него были широко раскрыты, он
старался ничего не пропустить, но
напуганным не выглядел.
Поддерживаемый с двух сторон Томом и Симоной, Джонатан подошел к дивану.
Он присел, и Симона приложила
к его лицу мокрое полотенце.
- Со мной правда все в порядке, - пробормотал Джонатан.
Том продолжал прислушиваться к шагам, которые могли раздаться и перед
домом, и позади него. А он-то
собирался произвести на Симону мирное впечатление, подумал Том!
- Мадам, выход в сад закрыт?
- Да, - ответила Симона.
Том вспомнил, что по верху железной двери идут декоративные пики. Он
сказал по-английски Джонатану:
- Возможно, в машине сидит еще как минимум один.
Том надеялся, что Симона поймет сказанное, но по ее лицу было это не
определить. Она смотрела на Джонатана,
для которого все самое страшное было, похоже, уже позади. Потом подошла к
Джорджу, по-прежнему стоявшему в дверях.
- Джордж! Да когда же ты... - Она еще раз велела ему отправляться наверх,
подхватила на руки, донесла до
середины лестницы и шлепнула. - Иди в свою комнату и закрой дверь!
Симона великолепна, подумал Том. Если там есть еще один мафиозо, то у
него уйдет несколько секунд на то, чтобы
подойти к двери, как это было в Бель-Омбр, подумал Том. Он попытался представить
себе, о чем думает тот, в машине: ни
шума, ни криков, ни выстрелов, значит - все идет по плану. Он или они ожидают,
что их приятели в любую минуту выйдут
из двери, миссия выполнена, чета Треванни задушена или забита насмерть.
Наверное, Ривз заговорил, подумал Том, должно
быть, назвал им имя Треванни и его адрес. Тому пришла в голову дикая мысль: они
с Джонатаном надевают шляпы
итальянцев, выскакивают из двери, подбегают к машине (если она есть) и застают
их врасплох с одним небольшим
револьвером. Но попросить Джонатана составить ему компанию он не мог.
- Джонатан, я лучше выйду, пока не поздно, - сказал Том.
- Что значит - не поздно?
Джонатан уже вытер лицо мокрым полотенцем, и его светлые волосы торчали
надо лбом.
- Нужно застать их прежде, чем они подойдут к двери. У них возникнет
подозрение, если их приятели не выйдут из
дома в ближайшее время.
Если бы итальянцы видели, что здесь произошло, они бы перестреляли их
всех троих и удрали в машине, думал
Том. Он подошел к окну и, перегнувшись через подоконник, выглянул наружу. Том
прислушался, не слышно ли
поблизости шума мотора, одновременно всматриваясь, не стоит ли где машина с
включенными габаритными огнями. В
этот день парковка была разрешена на противоположной стороне улицы. Том увидел
ее - возможно, это была именно она -
слева, ярдах в двенадцати наискосок. Виднелись габаритные огни большой машины,
но работал ли двигатель, Том не был
уверен, потому что на улице было слишком шумно.
Джонатан поднялся и подошел к Тому.
- Мне кажется, я их вижу, - сказал Том.
- Что будем делать?
Том думал, что если бы он оказался один в доме, то постарался бы
пристрелить каждого, кто будет ломиться в
дверь.
- Надо подумать еще и о Симоне с Джорджем. Здесь нам перестрелка не
нужна. Думаю, надо взять их там. Иначе
они возьмут нас здесь, а если они попадут в дом, начнется стрельба. Я сам
справлюсь, Джон.
Джонатана охватила внезапная ярость, желание защитить свой дом и семью.
- Хорошо... мы пойдем вместе!
- Что ты задумал, Джон? - спросила Симона.
- Мы полагаем, там еще есть люди... и они могут прийти сюда, - ответил
Джонатан по-французски.
Том отправился на кухню. Он поднял шляпу, лежавшую рядом с убитым, надел
ее, но шляпа села ему на уши. Тут
он вдруг вспомнил, что у итальянцев, у обоих, были в кобурах пистолеты. Он
вернулся в гостиную.
- Вот что нам нужно! - сказал он и взял пистолет у мужчины, лежавшего на
полу.
Том засунул пистолет под пиджак. Он поднял валявшуюся на полу шляпу,
примерил - впору. Шляпу итальянца,
лежавшего на кухне, он протянул Джонатану.
- Наденьте это. Если мы сойдем за них, пока переходим через улицу, это
даст нам небольшое преимущество. Не
ходите со мной, Джон. Если выйдет один человек, это уже нормально. Просто я
хочу, чтобы они уехали!
- Тогда я пойду вместо вас, - сказал Джонатан.
Он знал, что ему делать: надо их спугнуть и, если получится, первым
пристрелить одного из мафиози, прежде чем
пристрелят его.
Симоне Том протянул маленький итальянский револьвер.
- Может, это вам пригодится, мадам.
Но она не решилась взять револьвер, и Том, сняв с предохранителя, положил
его на диван.
Джонатан тоже снял с предохранителя пистолет, который держал в руке.
- Вы не видели, сколько их в машине?
- Ничего не смог разглядеть.
Едва Том произнес эти слова, как услышал на ступеньках шаги. Кто-то
осторожно поднимался, стараясь не шуметь.
Том кивнул Джонатану, чтобы тот следовал за ним.
- Закройте за нами дверь на засов, мадам, - прошептал он Симоне.
Том и Джонатан, оба в шляпах, прошли через прихожую, и Том отодвинул
засов и раскрыл дверь. Перед ним стоял
какой-то мужчина. Не теряя времени, Том кинулся к нему, схватил за руку и
потянул вниз по ступеням. Джонатан схватил
незнакомца за другую руку. Стояла почти полная темнота. Тома и Джонатана на
первый взгляд можно было принять за
приятелей пришельца, но Том знал, что эта иллюзия больше двух секунд не
продлится.
- Налево! - приказал Том Джонатану.
Человек, которого они держали, пытался вырваться, но не кричал, однако
сопротивлялся так, что Том едва держался
на ногах.
Джонатан успел заметить машину с зажженными габаритными огнями. У нее
зажглись фары, мотор взвыл, и
машина отъехала немного назад.
- Валите его! - крикнул Том.
Они с Джонатаном будто отрепетированным движением толкнули итальянца
вперед, так что тот ударился головой
о медленно двигавшуюся машину. Том услышал, как стукнулся об асфальт выпавший из
кармана итальянца пистолет.
Машина остановилась, и перед Томом открылась дверца: мафиози, очевидно, хотели
заполучить своего приятеля обратно.
Том вытащил из кармана брюк пистолет и выстрелил в водителя. Водитель в это
время пытался с помощью человека,
сидевшего на заднем сиденье, затащить потрясенного итальянца на переднее
сиденье. Увидев бежавших к ним со стороны
улицы Франс людей, Том не стал больше стрелять. В одном из домов открылось окно.
Том увидел, или ему показалось, что
задняя дверца машины открылась, и кого-то выталкивают на тротуар.
С заднего сиденья машины выстрелили раз, другой. Джонатан то ли
споткнулся, то ли случайно оказался перед
Томом. Машина как раз отъезжала.
Том увидел, что Джонатан падает, и прежде чем он успел его подхватить,
Джонатан упал на то место, где только
что стояла машина. Черт побери, подумал Том, если он и попал в водителя, то,
наверное, только в руку. Машина уехала.
Подбежал молодой человек, потом мужчина с женщиной.
- Что здесь происходит?
- Он убит?
- Police!"Полиция! (фр.)" - закричала молодая женщина.
- Джон!
Том решил, что Джонатан просто споткнулся, но тот не поднимался и не
шевелился. С помощью одного из
молодых людей Том усадил Джонатана на обочину, тот совсем обмяк.
Джонатану выстрелили в грудь, решил он, но пока наверняка знал только
одно - Джонатан не двигается. По телу
Джонатана прошла дрожь. Скоро он потеряет сознание, а может, случится что-нибудь
и похуже. Вокруг суетились, кричали
люди.
Только сейчас Том узнал того, кто стоял на тротуаре - Ривз! У Ривза был
измученный вид, он едва переводил дух.
- ..."скорую помощь"! - слышался женский голос. - Надо вызвать "скорую
помощь"!
- У меня есть машина! - крикнул мужчина. Том бросил взгляд на окна дома
Джонатана и увидел темный силуэт
Симоны, выглядывавшей из-за занавесок. Там ее нельзя оставлять, подумал Том.
Джонатана нужно отвезти в больницу, а
на своей машине он доберется туда быстрее, чем приедет "скорая помощь".
- Ривз! Постой здесь, я вернусь через минуту.
- Oui, мадам, - сказал Том какой-то женщине (теперь вокруг было человек
пять-шесть), - я сейчас же отвезу его в
больницу на своей машине!
Том перебежал на другую сторону улицы и забарабанил в дверь.
- Симона, это Том!
Когда Симона открыла дверь, Том сказал:
- Джонатан ранен. Надо немедленно ехать в больницу. Возьмите пальто и
идемте. И Джорджа возьмите с собой!
Джордж стоял в холле. Симона не стала тратить время на пальто, только
вынула ключи из кармана, после чего
поспешила к Тому.
- Ранен? В него стреляли?
- Боюсь, что да. Моя машина слева. Зеленая. Его автомобиль стоял в
двадцати футах от того места, с которого
уехала машина итальянцев. Симона хотела броситься к Джонатану, но Том убедил ее,
что самое полезное, что она может
сделать, это открыть дверцу машины. Собралось еще больше народу, но полиции пока
не было, а один настырный
коротышка спросил у Тома, какого черта он тут распоряжается?
- Заткнись! - процедил сквозь зубы Том по-английски.
Вместе с Ривзом он с трудом поднял Джонатана, стараясь делать это как
можно осторожнее. Было бы разумнее
подогнать машину поближе, но, поскольку они уже подняли Джонатана с земли, то
понесли его к машине, при этом им
помогали два человека, так что, когда они сделали несколько шагов, им стало
легче. Они посадили Джонатана на заднее
сиденье.
Том сел в машину. Во рту у него пересохло.
- Это мадам Треванни, - сказал Том Ривзу. - Симона, это Ривз Мино.
- Здравствуйте, - произнес Ривз с американским акцентом.
Симона села сзади рядом с Джонатаном. Ривз посадил Джорджа рядом с собой,
и Том поехал, взяв курс на
больницу Фонтенбло.
- Папа потерял сознание? - спросил Джордж.
- Oui, Джордж, - проговорила Симона сквозь слезы.
Джонатан слышал их голоса, но говорить не мог. И двигаться не мог, даже
пальцем пошевелить был не в
состоянии. Он видел перед собой серое море - берег, кажется, английский, - и он
тонул в этом море, погружался в его воды.
Он уже был далеко от Симоны, на грудь которой откинул голову, - так ему
казалось. А вот Том был жив. Джонатану
казалось, что Том ведет машину как бог. Где-то застряла пуля, но теперь это не
имеет никакого значения. Теперь время
думать о смерти. Он и раньше пытался смотреть ей в лицо, но так и не столкнулся
близко, пытался приготовиться к ней, но
так и не смог. Да к ней и невозможно приготовиться, речь может идти только о
капитуляции, вот и все. И, чтобы он ни
сделал, что бы ни совершил, к чему бы ни стремился - все казалось нелепым.
Мимо Тома проехала "скорая помощь" с сиреной. Он вел машину крайне
осторожно. Ехать надо было всего
четыре-пять минут. Молчание в машине внушало Тому суеверный страх. Казалось,
будто страх сковал всех - его самого,
Ривза, Симону, Джорджа, Джонатана, если тот еще оставался в сознании, - и не
отпускал их.
- Да ведь он умер! - с удивлением произнес молодой врач.
- Но... - Том не поверил. Но он не мог произнести ни слова.
Одна только Симона вскрикнула.
Они стояли на бетонной площадке у входа в больницу. Джонатана положили на
носилки, и два санитара стояли,
точно не знали, что делать дальше.
- Симона, хотите...
Но Том и сам не знал, что намеревался сказать. Но Симона уже побежала к
Джонатану, которого вносили в
больницу, Джордж следовал за ней. Том бежал за Симоной, думая, как бы взять у
нее ключи, чтобы удалить из дома два
трупа, или хоть что-то сделать с ними, но вдруг резко остановился, заскользив
подошвами по бетону. Полиция явится в
дом Треванни раньше него. Полиция, наверное, уже пытается попасть в дом, потому
что люди на улице рассказали, что
беспорядки начались в сером доме, что после выстрелов один человек (Том) бегом
вернулся в дом, потом вышел оттуда
вместе с женщиной и маленьким мальчиком, и все сели в машину.
Симона скрылась за углом, следуя за носилками, на которых несли
Джонатана. Тому показалось, что он словно бы
видит ее в похоронной процессии. Он повернулся и направился назад к Ривзу.
- Уезжаем, - сказал Том, - пока еще можно.
Ему хотелось уехать прежде, чем кто-то начнет задавать вопросы или
запишет номер его машины.
Они сели в машину Тома. Тома поехал в сторону памятника, к дому.
- Джонатан действительно умер? Как ты думаешь? - спросил Ривз.
- Да. Ты же слышал, что сказал врач.
Ривз откинулся на сиденье и стал тереть глаза.
Они еще не осознали в полной мере, что произошло, подумал Том. Том
следил, не преследует ли их машина из
больницы, может, даже полицейская машина. Так ведь не бывает, что привозят
мертвого человека и уезжают, не ответив на
вопросы. Что скажет Симона? Сегодня, может, ее и не будут расспрашивать, а
завтра?
- Ну а ты как, мой друг, - спросил Том сдавленным голосом. - Кости не
сломаны, зубы не выбиты?
Он проболтался, подумал Том, и, наверное, сразу.
- Одни только ожоги от сигарет, - произнес Ривз смиренным тоном, будто
ожоги от сигарет - ничто по сравнению с
пулей. У Ривза была рыжеватая бородка длиной с дюйм.
- Я полагаю, ты знаешь, что в доме Треванни два трупа.
- О боже. Да, конечно, знаю. Итальянцы зашли в дом и не вернулись.
- Я бы отправился туда и попытался что-нибудь сделать, но там, наверное,
сейчас полиция.
Звук сирены, донесшийся сзади, заставил Тома схватиться в страхе за руль,
но оказалось, что это всего лишь белая
карета "скорой помощи" с голубой "мигалкой" на крыше. Машина обогнала Тома около
памятника и, быстро повернув
направо, скрылась в направлении Парижа. Том подумал, что хорошо бы там оказался
Джонатан, которого везут в
парижскую больницу, где ему скорее помогут. Том подумал, что Джонатан специально
встал между ним и тем, кто стрелял
из машины. Правильно ли он поступил? На участке дороги до Вильперса никто их не
обгонял и не включал сирену, чтобы
они остановились. Ривз уснул, прислонившись к дверце, но едва машина
остановилась, как он проснулся.
- Вот мы и дома, - сказал Том.
Они вышли из машины в гараже. Затем Том закрыл ворота гаража и открыл
ключом дверь в дом. Все было
спокойно. В это даже не верилось.
- Хочешь, поваляйся на диване, пока я приготовлю чай, - предложил Том. -
Чай - вот что нам нужно.
Они выпили чаю и виски, потом еще чаю и еще виски. Ривз своим обычным
извиняющимся тоном спросил, нет ли
у Тома мази от ожогов, и Том отыскал что-то внизу в ванной, в аптечке. Ривз
прилег с намерением обработать раны. Все
они, по его словам, были на животе. Том закурил сигару, не столько потому, что
ему сильно этого хотелось, а потому, что
сигара придает уверенность, пусть и призрачную, но важен подход к существующим
проблемам. Чтобы их решить,
обязательно нужна уверенность.
Войдя в гостиную, Ривз обратил внимание на клавесин.
- Да, - сказал Том. - Новое приобретение. Собираюсь брать уроки в
Фонтенбло... или в другом месте. Может, и
Элоиза тоже будет брать уроки. Не можем же мы тренькать на нем, как обезьяны.
Том чувствовал страшное раздражение, но не против Ривза. Ни на что
конкретное оно не было направлено.
- Расскажи, что произошло в Асконе. Ривз отхлебнул чаю, потом виски,
помолчал какое-то время как человек,
вынужденный шаг за шагом вспоминать то, что было в другом мире.
- Я думаю о Джонатане. Умер... Мне бы не хотелось, чтобы это было так, ты
знаешь.
Том поменял позу, скрестив ноги. Он тоже думал о Джонатане.
- Так что Аскона? Что там случилось?
- Ах да. Я уже говорил тебе, что мне показалось, будто меня выследили.
Пару дней назад - да, именно так - один из
этих парней подошел ко мне на улице. Молодой человек в летней спортивной одежде,
похожий на итальянского туриста. Он
сказал по-английски: "Соберите чемодан и расплатитесь за гостиницу. Мы ждем".
Естественно, я... я знал, какой у меня
выбор... то есть, если бы я собрал свои вещи и бежал. Это было около семи вечера
в воскресенье. Вчера?
- Да, вчера было воскресенье.
Ривз неотрывно смотрел на кофейный столик. Он сидел прямо, осторожно
прижимая одну руку к животу, где, повидимому,
были ожоги.
- Кстати, чемодан я так и не взял. Он все еще в вестибюле гостиницы в
Асконе. Они просто жестом дали мне знать,
чтобы я выходил, и сказали: "Оставьте".
- Ты можешь позвонить в гостиницу, - сказал Том, - из Фонтенбло,
например.
- Да. Мне стали задавать вопросы. Они хотели знать, кто все это затеял. Я
сказал им, что никто. Не мог же я все это
выдумать! - Ривз невесело рассмеялся. - Я не собирался говорить о тебе, Том. В
самом деле, ведь не ты хотел, чтобы в
Гамбурге не было мафии. Потом они стали тушить на мне сигареты. Меня спрашивали,
кто был в поезде. Боюсь, я оказался
не таким крепким как Фриц. Старина Фриц...
- Он-то хоть не умер? - спросил Том.
- Нет. Насколько мне известно. Так вот, заканчивая эту пренеприятную
историю... Я назвал им имя Джонатана и
сказал, где он живет. Я рассказал все это... потому что они держали меня в
машине в каком-то лесу и тушили об меня
сигареты. Помню, я думал о том, что если закричу, меня никто не услышит. Потом
мне зажали нос, давая понять, что
собираются задушить.
Ривз поежился.
Том готов был выразить ему сочувствие.
- Мое имя они не упоминали? - Нет.
А что, если ложный ход с Джонатаном все-таки удался, подумал Том.
Возможно, семейство Дженотти и вправду
считает, что Том Рипли - это ложный след?
- Полагаю, они из семейства Дженотти?
- Логически рассуждая, да.
- А ты сам не знаешь?
- Том, помилуй, да не станут же они говорить, из какой они семьи!
И то правда.
- Об Энджи или Липпо тоже речи не было? Или о шефе по имени Луиджи?
Ривз задумался.
- Луиджи... кажется, я слышал это имя. Боюсь, что я был до ужаса
перепуган, Том...
Том вздохнул.
- Энджи и Липпо - это те двое, с которыми мы с Джонатаном разделались в
субботу вечером, - произнес Том тихим
голосом, точно кто-то мог их услышать. - Оба из семьи Дженотти. Они явились сюда
в дом, и мы... Они сгорели в своей
машине за много миль отсюда. Джонатан был здесь и держался отлично. Видел бы ты,
что писали газеты! - прибавил Том с
улыбкой. - Мы заставили Липпо позвонить его боссу Луиджи и сказать, что я не тот
человек, который им нужен. Вот
почему я спрашиваю тебя про Дженотти. Меня интересует, успешно закончилось наше
дело или нет.
Ривз пытался напрячь память.
- Твоего имени не называли, это точно. Надо же, убили здесь двоих. В
доме! Это нечто, Том!
Ривз откинулся на диване, довольно улыбаясь, точно в первый раз
расслабился за несколько дней. А может, так оно
и было.
- Им, однако, известно мое имя, - сказал Том. - Не уверен, что эти двое в
машине узнали меня сегодня. Это...
одному Богу известно.
Он и сам удивился выражению, слетевшему с его губ. Тому хотелось сказать
- "пятьдесят на пятьдесят", или что-то
в этом роде.
- Я хочу сказать, - продолжал Том более твердым голосом, - что не знаю,
удовлетворятся они тем, что достали
сегодня Джонатана, или нет.
Том поднялся и отвернулся от Ривза. Джонатан мертв. А ведь Джонатану
вовсе не нужно было идти с Томом к
машине. Неужели Джонатан намеренно выскочил перед ним, встал между Томом и
направленным на него из машины
пистолетом? Впрочем, Том не совсем был уверен, что целились именно в него. Все
произошло так быстро. Джонатан так и
не помирился с Симоной, так и не услышал от нее слова прощения - ничего. Она
уделила ему лишь несколько минут
внимания только после того, как его чуть не задушили.
- Ривз, как ты насчет того, чтобы поспать? А может, хочешь сначала чегонибудь
перекусить?
- Мне кажется, я слишком устал, чтобы есть, спасибо. А вот вздремнуть не
прочь. Спасибо, Том. Не думал, что ты
меня приютишь.
Том рассмеялся.
- Я тоже так не думал.
Том показал Ривзу комнату для гостей наверху, извинился за то, что в
кровати несколько часов назад спал
Джонатан, и предложил поменять простыни, но Ривз заверил его, что это пустяки.
- Выспаться в этой кровати - блаженство, - сказал Ривз, шатаясь от
усталости, и начал раздеваться.
Если мафиози попытаются предпринять сегодня ночью еще одно нападение,
думал Том, то у него есть итальянский
пистолет большего калибра, плюс ружье, да еще и "люгер", а также усталый Ривз
вместо Джонатана. Но он не думал, что
мафия явится сегодня. Скорее всего, они предпочтут убраться подальше от
Фонтенбло. Том надеялся, что хотя бы водителя
ему удалось подстрелить.
На следующее утро Том дал Ривзу выспаться. Он сидел в гостиной с чашкой
кофе. Радио было настроено на
французскую популярную программу, которая каждый час передавала новости. К
сожалению, было только начало десятого.
Интересно, что Симона сейчас говорит полицейским и что она сказала вчера? Она не
станет упоминать о нем, подумал Том,
потому что тем самым обнаружится участие Джонатана в устранении мафиози.
Впрочем, возможно, он и не прав. Разве она
не может сказать, что Том Рипли уговорил ее мужа... Но как? Какое давление он на
него оказывал? Нет, скорее, Симона
скажет что-нибудь вроде: "Ума не приложу, зачем мафиози (или итальянцы) явились
в мой дом". - "А кто тот человек, что
был с вашим мужем? Свидетели говорят, что видели еще одного мужчину -
говорившего с американским акцентом". Том
надеялся, что никто из очевидцев не обратил внимания на его акцент, а вдруг
обратили? "Не знаю, - возможно, ответит
Симона. - Это кто-то из знакомых мужа. Забыла, как его зовут..."
Пока все было неясно.
Ривз спустился вниз, когда не было десяти часов. Том приготовил еще кофе
и сделал ему яичницу.
- Я должен уехать ради твоей безопасности, - сказал Ривз. - Ты можешь
довезти меня до... скажем, до Орли. И еще
я хочу позвонить насчет чемодана, но не от тебя. Можешь отвезти меня в
Фонтенбло?
- Я могу отвезти тебя и в Фонтенбло, и в Орли. Куда ты собрался?
- Думаю, в Цюрих. Потом заверну в Аскону и заберу чемодан. Но если я
позвоню в гостиницу, они могут выслать
чемодан в Цюрих через "Американ экспресс". Просто скажу, что я его забыл!
Ривз рассмеялся по-ребячески, беззаботно - или, лучше сказать, выдавил из
себя этот смех.
Тут же возник денежный вопрос. Дома у Тома было около тысячи трехсот
франков наличными. Он сказал, что Ривз
может запросто взять часть на билет, а остальное поменять на швейцарские франки,
когда доберется до Цюриха. В чемодане
у Ривза были дорожные чеки.
- А паспорт? - спросил Том.
- Здесь, - Ривз похлопал по нагрудному карману. - Оба. Ральф Платт с
бородой и я без бороды. Меня с липовой
бородой один приятель в Гамбурге сфотографировал. Представляешь, итальянцы не
взяли мои паспорта? Повезло, а?
Еще как. Ривза не так-то просто прикончить, подумал Том, увертлив, как
ящерица. Его схватили, тушили о его тело
сигареты, угрожали бог знает чем, били, а он сидит себе и ест яичницу, - оба
глаза целы, даже нос не разбит.
- Воспользуюсь своим паспортом. Поэтому сбрею сегодня бороду, да и ванну
приму, если можно. Я поторопился
спуститься вниз, потому что решил, что заспался.
Пока Ривз принимал ванну, Том узнал по телефону расписание самолетов на
Цюрих. В этот день их было три,
первый улетал в 13.20, и сотрудница аэропорта в Орли сказала, что одно место
вполне вероятно найдется.
Том с Ривзом приехали в Орли за несколько минут до полудня. Он
припарковал свою машину. Ривз позвонил в
гостиницу "Три медведя" в Асконе и договорился, чтобы ему выслали чемодан в
Цюрих. Ривз не очень-то волновался, во
всяком случае, Том волновался бы на его месте больше, если бы оставил где-то
незакрытый чемодан, в котором лежит
небезынтересная книжка с адресами. Скорее всего, Ривз получит свой чемодан
нетронутым, со всем содержимым, завтра в
Цюрихе. Том настоял, чтобы Ривз взял у него небольшой чемодан с запасной
рубашкой, свитером, пижамой, носками и
бельем, и своей собственной зубной щеткой и пастой - Том считал, что с этими
последними предметами чемодан выглядит
так, как положено. Том почему-то не хотел давать Ривзу новую зубную щетку,
которой Джонатан пользовался лишь
однажды. Еще Том дал Ривзу плащ. Без бороды Ривз выглядел бледнее.
- Не провожай меня дальше, Том, я справлюсь. Огромное спасибо. Ты спас
мне жизнь.
Это было не совсем так, если только итальянцы не собирались пристрелить
Ривза прямо на улице, в чем Том
сомневался.
- Если не дашь о себе знать, - сказал Том с улыбкой, - то буду считать,
что с тобой все в порядке.
- Ладно, Том!
Он махнул рукой и исчез за стеклянными дверями.
Том сел в машину и поехал домой, чувствовал он себя отвратительно. Его
все больше одолевала тоска. Встречаться
вечером со знакомыми, чтобы от нее избавиться, ему вовсе не хотелось - опять эти
Грэ, да и Клеги не лучше. И кино в
Париже не поможет. Часов в семь он позвонит Элоизе и узнает, поехала ли она в
Швейцарию. Если так, то ее родители
будут знать номер телефона в швейцарском домике или другой способ, как ее можно
разыскать. Элоиза всегда думала о
таких вещах и оставляла свой номер или адрес, по которому ее можно найти.
И потом, его, разумеется, может навестить полиция, а это положит конец
его попыткам избавиться от депрессии.
Что он может сказать полиции - что был дома весь минувший вечер? Том рассмеялся,
и ему стало легче. Надо, конечно,
прежде всего узнать, если можно, что успела рассказать Симона.
Однако полиция не приходила, и Том не предпринимал попытки поговорить с
Симоной. У него было такое
предчувствие, будто полиция, прежде чем нагрянуть к нему, занимается сбором
свидетельских показаний и улик. Том
купил кое-что на ужин, поупражнялся на клавесине и написал дружеское письмо
мадам Аннет на адрес ее сестры в Лионе:
"Дорогая мадам Аннет! Вас здесь ужасно не хватает. Но я надеюсь, Вы
отдыхаете и наслаждаетесь этими
прекрасными летними днями. Дома все в порядке. Я позвоню как-нибудь вечером,
чтобы узнать, как Вы поживаете. С
наилучшими пожеланиями,
любящий Вас Том".
По парижскому радио сообщили о "перестрелке" на одной из улиц Фонтенбло,
три человека убиты, фамилии не
называли. В газете за вторник (Том купил в Вильперсе "Франс суар") оказалась
заметка в пять дюймов длиной: застрелен
Джонатан Треванни из Фонтенбло, а в доме у Треванни убиты два итальянца. Том
скользнул глазами по их именам, не
стараясь их запомнить, хотя и знал, что они надолго задержатся у него в памяти:
Альфиори и Понти. Мадам Симона
Треванни сообщила полиции, что не знает, зачем итальянцы явились в дом. Они
позвонили в дверной звонок, затем
вломились в дом. Не названный мадам Треванни знакомый помог ее мужу и позднее
отвез их обоих, вместе с маленьким
сыном, в больницу в Фонтенбло, по прибытии куда обнаружилось, что ее муж мертв.
"Помог", - весело повторил Том, вспомнив двух мафиози в доме Треванни с
проломленными черепами. Ловко же
этот знакомый умеет обращаться с молотком, а может, это сам Треванни разделался
с ними, если принять во внимание то
обстоятельство, что против них выступили четверо мужчин с пистолетами. Том
расслабился, даже посмеялся. Смех
получился немного истерический, но разве можно его за это винить? Он знал, что в
газетах появится еще много
подробностей, и если он узнает о них не через газеты, то от полицейских -
подробности сообщат прямо Симоне, а может, и
ему. Но Том был уверен, что мадам Симона постарается защитить честь своего мужа
и свои сбережения в Швейцарии,
иначе немало бы им порассказала. Она могла бы упомянуть Тома Рипли, сказать, что
подозревает его. Газеты сообщили бы,
что мадам Треванни пообещала сделать позднее более подробное заявление. Но она,
очевидно, молчала.
Похороны Джонатана Треванни должны были состояться днем в среду, 17 мая,
в три часа, в церкви святого
Людовика. Когда настала среда, Том собрался было пойти, но почувствовал, что
именно этого делать не стоит - из-за
Симоны, ведь похороны, в конце концов, для живых, а не для мертвых. Том провел
это время в тишине, за работой в саду.
(Надо бы поторопить этих чертовых рабочих закончить парник.) Том все больше и
больше убеждался в том, что Джонатан
специально встал перед ним, защищая его от пули.
Полицейские наверняка будут расспрашивать Симону, захотят узнать фамилию
знакомого, который помог ее
мужу. Может, и итальянцы, если теперь уже известно, что это мафиози, разыскивают
не Джонатана Треванни, а этого
знакомого. Полиция даст Симоне несколько дней на то, чтобы она пришла в себя
после постигшего ее горя, а потом ее снова
станут расспрашивать. Том предположил, что Симона еще крепче будет
придерживаться той версии, которой следовала с
самого начала: знакомый не хочет, чтобы его имя стало известно, это не близкий
друг семьи, он действовал в пределах
самообороны, как и ее муж, и она хочет забыть весь этот кошмар.
Примерно месяц спустя, в июне, когда Элоиза уже давно вернулась из
Швейцарии и ожидания Тома по делу
Треванни оправдались - от мадам Треванни не последовало больше заявлений в
газетах, - Том увидел Симону: она шла
навстречу ему по той же стороне улицы Франс, что и он. Том нес тяжелый вазон для
сада, который только что купил. Он
удивился, увидев Симону, потому что слышал, что она купила дом в Тулузе и
переехала туда вместе с сыном. Том услышал
эту новость от молодого, крайне любопытного владельца нового дорогого
гастрономического магазина, разместившегося в
помещении лавки Готье. Руки у него совсем онемели от груза (надо было бы
поручить доставку продавцу цветочного
магазина), да тут еще неприятное воспоминание о celeri remoulade"Сельдерей в
остром соусе (фр.)." и селедке в сметане
вместо тюбиков с краской и новеньких кистей и холстов, которые он привык видеть
во владении Готье, плюс уверенность в
том, что Симона давно уже находится где-то в сотнях милях отсюда, - все это
вызвало у него чувство, будто перед ним -
призрак, видение. Том был в рубашке с короткими рукавами, которая выбилась из
брюк, и, если бы не Симона, он,
возможно, поставил бы вазон, чтобы заправить ее и немного передохнуть. Его
машина стояла за углом. Симона увидела его
и тотчас пришла в ярость, направив на него всю свою ненависть. Поравнявшись с
ним, она приостановилась, и, когда Том
тоже замедлил шаг, собравшись сказать хотя бы "Bonjour, мадам", плюнула в него.
В лицо она не попала - вообще не попала
в него - и двинулась дальше по улице Сен-Мерри.
Пожалуй, это можно было приравнять к мести мафии. Том надеялся, что тем
дело и кончится - и со стороны
мафии, и со стороны Симоны. По сути, плевок был чем-то вроде гарантии,
неприятной, конечно, и неважно, достиг он цели
или нет. Но если бы Симона не держалась за свои деньги в Швейцарии, она не стала
бы просто плеваться, а он уже давно
сидел бы в тюрьме. Симоне стыдно за себя, думал Том. Многие в ее положении
чувствовали бы себя так же. Вообще-то Том
понимал, что на душе у нее намного спокойнее, чем было бы у ее мужа, если бы тот
остался жив.
Поділитися у соцмережах
