Жанр: Триллер
Матрица смерти
...мне.
- Достаточно хорошо, - сказал я, улыбаясь. - Это не имеет значения. В
нынешнем году я был вам не слишком хорошим другом.
- Давайте забудем об этом, Эндрю. Самое главное, что вы здесь, - она казалась
задумчивой. - Все теперь позади, так? - спросила она. - Милн и прочее?
Я помедлил. Я не думал об этом так определенно. Но мне был задан прямой
вопрос. Я понял, что должен ответить прямо.
- Да, - ответил я. - Думаю, что так. Я решил порвать с Дунканом. Я не
собираюсь встречаться с ним, если это возможно.
- Рада это слышать. Ян в последние недели очень о вас беспокоился. У него опять
начались головные боли, и он стал худеть. Врачи его обследовали со всех сторон, но ни
к какому решению не пришли. В промежутках между приступами головной боли он
писал вам длинное письмо. Он мне так и не разрешил посмотреть, что он пишет. Даже
взглянуть на него не давал. Но несколько раз повторил, что вы обязательно должны его
прочитать".
- Понимаю. Вот почему вы хотели, чтобы я вернулся?
Она кивнула:
- Да. У Яна появились какие-то нарушения в мозгу, как будто что-то
преследовало его. Его все время тревожил какой-то сон. По ночам он то и дело
вскрикивал. Я пыталась расспрашивать его, но он молчал. "Я должен поговорить с
Эндрю, я должен поговорить с Эндрю", - вот и все, что он говорил. Вот я и подумала,
что, если вы приедете, то, может быть, успокоите его.
- Простите. Если бы я знал раньше...
- Не думаю, что это изменило бы дело. Вы не смогли бы спасти его жизнь. Никто
бы не сумел. Возможно только, что ваше присутствие немного бы его успокоило.
Трудно сейчас сказать. А, может, и наоборот - ему бы стало от этого только хуже.
- У вас нет никакой догадки, что его так тревожило?
Она покачала головой. Движения ее были скованными, и даже какие-то
деревянными. Я понял. Горе не красит.
- А что же письмо? Он его закончил?
- Не знаю, - сказала она. - Если он и закончил его, то я все равно не смогла его
найти. После его смерти я искала повсюду, просмотрела все его бумаги, но письма и
след простыл.
- Может быть, он отправил его мне по почте?
- Возможно. Поначалу в перерывах между приступами он еще выходил на улицу.
Позднее он вынужден был оставаться дома. Под конец его положили в больницу. Там
он и умер.
Рука ее затряслась, и она быстро поставила чашку, разлив чай по столу. Я
беспомощно смотрел, как она, согнувшись, старалась победить свою душевную боль.
Боль эта, как было мне известно, медленно отступала и забиралась в маленькое темное
логово, собираясь с силами, чтобы выпрыгивать оттуда вновь и вновь.
- Умирал он мучительно, - сказала она, не извинившись. - Успокаивающие
лекарства не действовали, и страдал он ужасно. Результаты вскрытия неопределенные.
Целые участки мозга были покрыты шрамами, а причина таких повреждений неясна.
Ну, сейчас все кончено. Яна не вернуть, а понимание причины смерти ничему не
поможет.
Мы вытерли пролитый чай, и я налил ей нового. Рука ее перестала дрожать.
- Я поищу письмо, - пообещал я. - Он, возможно, послал его на факультет. Или
в Танжер. Если это так, то существует возможность его получить.
- Существует, - подтвердила она, но я видел, что она больше не хотела об этом
разговаривать.
- Вы часто бывали в церкви с тех пор, как... Ян умер?
Она покачала головой:
- Сначала ходила. Думала, это поможет. Раньше церковь всегда меня успокаивала,
умиротворяла. Теперь же все слова утратили для меня всякий смысл. Я почти не хожу
туда. Не могу настроиться на службу. Мои друзья, конечно, в шоке. Быть может, они
правы. Возможно, я со временем и буду опять ходить в церковь.
Мы разговаривали, пока не съели весь кекс и не осушили чайник. На улице стало
темнеть.
- Мне пора, - спохватился я. - Я сяду на автобус на Квинсфери-роуд.
Поднимаясь из кресла, я столкнул книгу Элиота. Поднял ее, и она открылась на
стихотворении "Бесплодная земля". В глаза мне бросилась строфа:
Кто он, третий, идущий всегда с тобой?
Посчитано так: нас двое - ты да я,
Но взгляну вперед по заснеженной дороге -
Там он, третий, движется рядом с тобой,
В темном плаще с капюшоном...
Я закрыл книгу и подал ее Генриетте. Она заметила, что я прочитал.
- Это был сон Яна, - сказала она. - Человек в капюшоне, заманивающий его все
глубже в кошмар. Он бормотал это во сне. Днем он никогда об этом не говорил.
Глава 18
Генриетта спросила, писал ли я родителям. И в самом деле, я почти не
поддерживал с ними отношений: писал крайне редко и ни разу не звонил. Из Марокко
я послал им коротенькое письмо, но такое письмо могло быть с успехом написано
посторонним человеком: так далеко было его содержание от действительности, в
которой я тогда жил. По возвращении в Эдинбург я опять не удосужился дать о себе
знать.
Расспросы Генриетты вызвали у меня угрызения совести. В тот же вечер я
отправился на переговорный пункт на Хоум-стрит и набрал их номер.
Трубка сняла мать. Я разговаривал с ней на гэльском языке, надеясь, что это
смягчит мою вину.
- Это Эндрю, - сказал я. - Я вернулся в Эдинбург.
Я задержал дыхание. Мама, как канатом, лучше других могла вытянуть меня и
вернуть к действительности. Я нуждался в ней больше, чем можно выразить словами.
- Эндрю, как я рада. Мы уже беспокоились, что с тобой что-нибудь приключилось
в Африке.
- Нет, - ответил я. - Со мной все в порядке. Я вернулся уже несколько недель
назад. Я хотел сначала прийти в себя, а потом уже звонить вам. Как вы там поживаете?
И мы начали говорить об островной жизни. Сплетни матери, как и Генриеттины
чай с кексом отогнали подальше тревожащие меня тени. Жизнь в Сторновее текла
своим чередом, принося лишь небольшие изменения: у одной из моих кузин родился
ребенок; умер самый старый житель; на остров приехала индийская семья и открыла на
главной улице обувной магазин. Последняя новость была самая экзотическая.
У меня кончились монеты, и мать перезвонила мне сама. Очереди к телефону не
было.
Я немного рассказал о Марокко, обрисовав прошедшее лето как смесь отдыха с
научной работой.
- Я рад, что вернулся домой, - сказал я. - Слишком уж долго я отсутствовал.
- А я рада, что у тебя все хорошо, - ответила она. - Возможно, мы скоро
увидимся. Ну, а теперь с тобой поговорит отец.
Я услышал, как она положила трубку, затем шаги и приглушенные голоса. Через
минуту трубку взял отец:
- Эндрю, наконец-то я слышу твой голос.
Он расспросил меня о моей работе, и я сказал, что жду, не подвернется ли чтонибудь
подходящее.
- Почему бы тебе не приехать в Сторноуэй? - спросил он. - Ты мог бы прожить
здесь зиму и заодно сэкономить на счетах за тепло.
- Спасибо, - поблагодарил я. - Все же я пока останусь здесь. Мне нужно
сначала разобраться с делами. Поехать домой... впрочем, это был бы легкий способ со
всем покончить. Однако не думаю, чтобы это была хорошая идея. Возможно, когда я
покончу с делами, приеду к вам на Рождество.
- Прекрасно. Хотя, послушай, ты не возражаешь, если я тебя навещу? У меня есть
несколько дней отпуска. Могу приехать на следующей неделе.
Первым побуждением моим было сказать "нет", но я тут же одумался. В конце
концов, почему нет? Разве не приятно будет повидаться с отцом? Я очень нуждался в
его неизменном скептицизме.
- Да, - сказал я. - Отличная мысль. Почему бы не приехать вам обоим?
Неподалеку много гостиниц, я вас там устрою.
Я дал ему свой новый адрес. Мне уже и в самом деле не терпелось повидаться с
ними.
- Эндрю, вот еще что я хотел тебе сказать. Пока ты был в отъезде, звонил человек
из городского совета Глазго. Он хотел связаться с тобой. Я сказал, что ты в Марокко,
но что я сообщу тебе о его звонке, как только ты вернешься. Он хочет, чтобы ты
позвонил ему. Его фамилия - Макферсон. У меня есть номер его телефона.
- А ты не знаешь, о чем он хочет говорить со мной?
- Он мне ничего не сказал. Но мне кажется, это что-то связанное с могилой
Катрионы. Похоже, там побывали вандалы.
- Дай мне его телефон. Я позвоню ему завтра утром.
Джэми Макферсон работал в отделе горсовета, занимающемся парками и
кладбищами. В голосе его послышалось облегчение, когда я объяснил, кто я такой.
- Доктор Маклауд, ну наконец-то вы приехали. Я писал вам в университет, на ваш
факультет, и в Танжер, но, по всей видимости, письма не дошли.
- Нет, мне о вас сообщил мой отец.
- Правильно. Он говорил, что попросит вас мне позвонить, как только вы
вернетесь.
- А что случилось? Отец так понял, что это имеет отношение к могиле моей
жены.
Повисла пауза, во время которой он старался принять официальный тон.
- Да, - произнес он. На этот раз голос его звучал тише и торжественнее. -
Правильно. Дело в том... - Он колебался, я чувствовал, что он старается подобрать
слова. - Случилась неприятность. На кладбищах у нас время от времени бывают
случаи вандализма. Обычно этим занимаются молодые оболтусы, в субботу вечером.
Когда они проходят мимо кладбища, кого-то из них тянет забраться на стену, а после
они совсем распоясываются. Кидают камни, сшибают украшения. В прошлом году
разрисовали несколько еврейских могил. Свастики и тому подобное.
- И ее надгробие разбили? Вы это хотите мне сказать?
- По правде говоря, нет. Дело обстоит хуже. В августе могила ее была разрыта.
Сожалею, но уж придется вам сказать. Останки вашей жены похищены.
На ближайшем же поезде я отправился в Глазго и провел весь день, мотаясь между
отделением полиции и городским советом. Инцидент произошел в ночь на
девятнадцатое августа. Утром могильщики обнаружили вскрытую могилу. Гроба уже
не было.
Полиция немедленно начала расследование, которое зашло в тупик. Похищение
гроба стало таким уникальным явлением, что полиция Глазго оказалась совершенно
беспомощной. Это было не обычное преступление, вроде распространения наркотиков
или изнасилования. Поэтому к нему оказалось невозможным подобрать ключи: ни
списков подозреваемых, ни прецедента, ни свидетелей, готовых за несколько фунтов
дать важные показания. У полиции на подозрении были лишь молодежные шайки,
которые могли сделать это ради развлечения, да несколько потенциальных сатанистов.
Я решил умолчать о своих научных интересах. В полиции я представился как
социолог и дальше не распространялся. Нет нужды говорить, что я им не сообщил
ничего о своих подозрениях.
Я понимал, что персонально Дункан не мог участвовать в этой операции. Однако у
него были друзья, кому он мог перепоручить дело. Девятнадцатого августа я выехал из
Феса и отправился в Марракеш, я тогда закончил занятия с шейхом Ахмадом. Я
вспомнил, как говорил ему: "Катриона умерла. Тело ее гниет в могиле".
Возвратившись в Эдинбург, я заехал на бывший свой факультет. Секретарша еще
не ушла: она задержалась, чтобы напечатать какие-то документы. Спросил, не
приходила ли на мое имя почта. Обнаружились разные записки. Большей частью, это
были напоминания о семинарах и публичных лекциях. Я просмотрел все, однако
письма Яна среди них не оказалось.
С самого приезда спал я плохо, но в эту ночь сон не шел ко мне несколько часов.
Могилу Катрионы я не посещал: в этом не было смысла. Ее засыпали и снова
установили надгробный камень. Перед моим мысленным взором снова и снова
прокручивалась сцена ограбления. Могильщики, явившиеся в полночь, безглазые люди
в капюшонах, разрывающие почву, поднимающие гроб и вытаскивающие его из
могилы. А потом ускользающие под покровом ночи со своей добычей.
Перед рассветом я начал засыпать. Сначала снов не было, потом начались видения,
навеянные мучившими меня мыслями.
А затем как будто подняли занавес. Я спал и в то же время полностью сознавал все,
что видел и слышал. Я шел ночью по крутой узкой улице в незнакомом городе. Судя по
аркам, изгибавшимся над тяжелым деревянными дверями, я сразу же догадался, что это
либо Фес, либо какой-то другой город в Северной Африке.
Улица круто спускалась к центру города. Шел я уже долго, но ни разу не встретил
ни одного человека. Вокруг меня были полная тишина и заброшенность. Темные,
мрачные фасады слепых домов по обеим сторонам, темные, угрожающие переулки,
через равное расстояние отходящие от главной улицы. Я не имел никакого понятия,
куда направляюсь, но знал, что нечто в темноте поджидает и притягивает меня.
Я миновал ворота старинной мечети. На портале была сделана надпись арабскими
буквами. Через несколько ярдов от мечети узкий проход вел в темную, плохо
вымощенную аллею. Ноги мои свернули туда, как бы подчиняясь собственному
инстинкту, и повлекли меня дальше, в лабиринт города.
Внезапно в темноте передо мной возникла высокая фигура, одетая в белую
джеллабу с капюшоном. Эта мрачная фигура стояла неподвижно спиной ко мне. Когда
я приблизился, незнакомец стал медленно поворачиваться. Голова его была закрыта
широким капюшоном, и я не мог рассмотреть черты лица. Мне хотелось повернуться и
бежать от него, но ноги меня не слушались. Против желания я подходил все ближе к
человеку. Когда я был от него на расстоянии нескольких футов, он поднял руки и начал
откидывать капюшон с лица. Капюшон упал, и незнакомец поднял лицо к лунному
свету.
Я вскрикнул и проснулся. Было раннее утро. Я лежал в собственной кровати.
Простыни были скручены, как будто я бился в агонии. Тело мое было покрыто потом,
и я дрожал.
Я плотно укрылся одеялом, уткнулся в подушки и сжался, стараясь согреться.
Через окно пробивался солнечный луч. На улицах зашумели машины, слышны были
голоса играющих детей. Залаяла собака. Медленно пролетел самолет. Постепенно
видения из моего сна стали таять. Но в комнате что-то было не так.
Я напряг слух, но ничего не разобрал, кроме уличного шума. Глаза мои,
привыкшие к полумраку, тоже не увидели ничего необычного. Но я знал: что-то не так,
как должно быть.
И затем, когда я уже решил, что это лишь мое больное воображение, и
приготовился вставать, я понял, что это такое. Я ощущал запах духов. Запах был
слабый, но очень хорошо знакомый. "Джики". Любимые духи Катрионы.
Я не мог больше оставаться в этой квартире. Одна лишь мысль, что я засяду дома и
буду вдыхать этот запах, была мне отвратительна. За окном позднее осеннее солнце
желтой воздушной тканью стлалось по улице. Я накинул куртку и вышел вон, не имея
никакой определенной цели, кроме одной - убраться отсюда на какое-то время.
Когда моя мать гостила у меня, мы несколько раз ходили в Ботанический сад, и
сейчас мне подумалось, что это - идеальное место, где я смогу избавиться от ночных
теней. Автобус доставил меня в Канонмилс, а оттуда было рукой подать до сада.
Я провел там все утро, то гуляя вдоль цветочных клумб, то сидя возле озера.
Окружали меня по преимуществу семьи, решившие провести здесь субботний
выходной. Смеющиеся дети, студенты, влюбленные - обыкновенный мир, занятый
собой. Это был мир, который я страстно мечтал обрести вновь.
Сейчас я чувствовал себя отгороженным от него пуленепробиваемым стеклом.
Затем у меня был легкий ланч в кафе. На небе начали собираться тучи, и я решил
возвратиться домой. Эта мысль нагоняла на меня депрессию. Мне необходимо было
повидаться с кем-нибудь, излить душу. Вспомнив, что от Ботанического сада совсем
недалеко до Дин-Виллидж, я зашел в телефонную будку и позвонил Генриетте. Она
была дома и не возражала против моего визита. Она хотела мне что-то показать.
- Пойдемте на улицу, - сказала она, когда я приехал. - Я не могу все время
оставаться запертой в четырех стенах.
Я вспомнил, что они с Яном часто по выходным совершали длительные прогулки.
Должно быть, ей было тоскливо одной, когда острота потери поутихла, а у ее друзей по
выходным находились другие дела, и им было не до нее.
Мы медленно пошли вдоль ручья, протекавшего через всю деревню и далее, до
самого моря. Небо к этому часу слегка очистилось. То и дело над нашими головами
кружили стаи перелетных птиц, готовившихся к долгому путешествию в Африку.
Казалось, у них были дурные намерения, и им хотелось принести весть обо мне в такие
места, которые я предпочитал забыть.
Я рассказал Генриетте о могиле Катрионы, а потом и о запахе ее любимых духов.
Потом перешел к рассказу о Дункане Милне и об африканских событиях. Я однако не
стал обвинять Милна в смерти Яна и не сказал ничего о шарфе, который обнаружил в
его чемодане. Но мне кажется, она догадалась, что такого рода мысли бродят в моей
голове. Мне думалось, она меня успокоит, найдет причину моих страхов, и я
избавлюсь от них навсегда. Но пока я говорил, она становилась все серьезнее.
Добродушное подшучивание, с помощью которого мы пытались подбодрить друг
друга, куда-то ушло. Мы осознали, что столкнулись с чем-то опасным и страшным.
- Вы, думаю, не поверите многому из того, что я рассказал, - сказал я, закончив
свое повествование.
- Напротив, - возразила она, - это многое объясняет. Мне хотелось бы сказать,
что все это ерунда, но думаю, что это не так. Ян перед смертью рассказал мне кое-что,
отчего я не на шутку встревожилась. А с тех пор...
Она помедлила, и я понял, что она намерена сказать то, что ее больше всего
волновало. Мы уже дошли до колодца и повернули обратно. Набежавшие тучи стерли с
неба последние солнечные лучи. Поверхность ручья была неподвижной и бесцветной.
- Я хотела показать вам вот это, - сказала она. Она достала из кармана пальто
фотографию. - Это мы с Яном, - пояснила она. - Снимок сделан в день нашей
свадьбы, шесть лет назад.
Она протянула мне фотографию. Рука слегка дрожала. Над нами, как пятно,
пронеслась стая черных птиц. Одна из них вскрикнула, как будто ее поразили в самое
сердце.
На фотографии они были в свадебных нарядах. Сначала я посмотрел на Генриетту.
Фата невесты была откинута, в руках - букет из роз и ирисов, на губах - сияющая
улыбка. Возле нее стоял худой, согнутый человек. Сначала я подумал, что это ее отец.
Но потом, присмотревшись, узнал в нем Яна.
- Не понимаю, - изумился я. - Разве Ян был уже болен, когда вы поженились?
Он что же, умер от последствий какой-то давней болезни?
Она покачала головой.
- Когда эта фотография была сделана, - медленно проронила она, - Ян
выглядел на ней таким же здоровым, как и во время вашего с ним знакомства. Если не
здоровее. Фотография эта попалась мне на глаза уже после его смерти: как-то раз я
решила посмотреть старый альбом. И не только эта. Все фотографии, на которых он
снят, изменились. Везде он выглядит, как за несколько дней до смерти.
Я в недоумении уставился на снимок.
- Да ведь этого не может быть, - сказал я.
- Ну, а то, что вы только что мне рассказали, могло быть?
Я отдал ей карточку, и мы продолжили путь. Мне вспомнились Дункан и граф
д'Эрвиль, ощупывавшие фотографию Катрионы. Но ведь Катриона мертва, до нее им
было не добраться. Какова же была их цель? Зачем понадобилось выкапывать из
могилы ее тело?
- Для Яна я сейчас уже ничего не смогу сделать, - сказал я. - Но этому должен
быть положен конец. А вы... быть может, и вас подстерегает опасность.
- Если бы я по-прежнему была прилежной прихожанкой, я бы заказала в церкви
службу по изгнанию бесов или что там они еще делают в таких случаях. Но сейчас я не
знаю, что и думать. За Яна я молилась день и ночь, и вся община молилась за него, но
от смерти его это не спасло. Думаю, это уже не по силам обычным верующим.
- Есть ли кто-нибудь в церкви, к кому бы вы могли обратиться? Если простым
смертным это не под силу, может, кто-то другой поможет?
- Не знаю. Может быть. Мне надо подумать. А как ваши дела? Стало ли вам легче
без Милна?
Я пожал плечами. Об этом я не задумывался. То, что я избегал Милна, было,
разумеется, хорошо. Но этого, возможно, было недостаточно.
- У меня все еще хранятся книги, - вспомнил я. - Несколько книг я купил сам,
несколько мне подарил Дункан. Наверное, следует избавиться от них.
- Правильная мысль. Избавьтесь от всего. От записей, фотографий, всего, что
имеет к этому отношение. Если вы обрубите все концы, ни Милну, ни кому-то другому
к вам будет не подобраться.
Мы дошли до дверей ее дома. Она снова пригласила меня на чай, но я решил, что
она устала от моего общества.
- Пожалуй, мне пора домой, - сказал я. - Чем скорее избавлюсь от этого
барахла, тем лучше. Когда мы теперь увидимся?
- Прошу прощения, но мне надо на несколько дней уехать. Я обещала родителям
Яна, что проведу с ними половину каникул в Сент-Эндрюсе. Они и места в гостинице
на неделю уже забронировали. Я должна была уехать сегодня, но задержалась по
делам. Так что вам повезло, что вы застали меня дома.
- Когда вы вернетесь?
- Не раньше следующей субботы. Но воскресенье я хочу провести одна: мне
нужно будет как следует отдохнуть перед работой. Моя свекровь очень любит пешие
прогулки. Но я позвоню нескольким знакомым из церкви и узнаю их мнение.
Свяжитесь со мной в субботу вечером.
- Вам не следует впутывать себя в эти дела, Генриетта. Я должен действовать
один.
Она покачала головой:
- Для меня это имеет большое значение. Я хочу помочь. Пожалуйста, не
отвергайте мою помощь.
Я вспомнил, как третировал ее весной.
- Хорошо, - согласился я. - Я приму вашу помощь.
В Толкросс я доехал на автобусе. Так как я все еще не привык к новому месту
жительства, то проехал лишнее расстояние и вышел на Брунтсфилд-Плейс. Пришлось
идти назад.
Дома в этом районе были построены в прошлом веке, и выглядели они старыми и
мрачными. Облупившиеся стены, грязные окна, через которые не мог пробиться
солнечный свет. Так как вид улицы вгонял меня в депрессию, я решил сделать крюк и
пройти по боковым переулочкам. На следующем углу я свернул и попал в лабиринт
незнакомых узких улиц, оказавшихся еще более темными и старыми.
Прохожих почти не встречалось. Обычно я только приветствовал тишину и
спокойствие субботнего вечера, однако здесь, на этих незнакомых и безжизненных
улицах, тишина и безлюдность действовали мне на нервы. Я почувствовал себя
совершенно одиноким. Меня охватило чувство, близкое к отчаянию. Жизнь казалась
бесполезной, далекой от планов, которые строил себе когда-то. Катриона была мертва,
карьера, едва начавшись, рухнула, будущее было похоже на эти улицы с серыми
облупленными домами. Мастерство, о котором я мечтал еще совсем недавно,
обратилось вдруг в ночной кошмар, разрушавший меня день ото дня.
Я шел, преисполнившись жалостью к самому себе. Не знаю, что заставило меня
взглянуть на этот магазин. Перед этим я забрел в короткий мрачный тупик, думая, что
оттуда можно пройти на улицу, которую я несколько минут назад покинул. На углу я
заметил паб и решил заглянуть туда. Но тут внимание мое привлекло маленькое
торцевое окно, слева от низкой двери, а над ней - вывеска, очень старая, покрытая
многолетней копотью. Разобрать надпись было совершенно невозможно.
Во мне проснулось любопытство: что же это за магазин, который совершенно не
заинтересован в привлечении покупателей? Приблизившись к темному окну,
покрытому в нескольких местах паутиной, я заглянул внутрь. К своему удивлению, за
покрытым грязью стеклом я разглядел несколько книжных стеллажей; в глубине
магазина горел тусклый желтый свет. Получалось, что я случайно набрел на лавку
букиниста, столь удаленную от центра города, что ни разу о ней не слышал.
Сначала я подумал, что магазин закрыт, и пошел прочь, задумав на следующей
неделе сюда заглянуть. Вид этих старых книг напомнил мне о моем решении
избавиться от оккультной коллекции. Идеальное место для такого намерения. Выручу я
за книги очень мало, но все же это лучше, чем просто их уничтожить. Я вернулся к
двери, чтобы взглянуть, нет ли расписания рабочего дня. Расписания не оказалось, и я
дернул ручку. Дверь, к моему удивлению, открылась.
В магазин вели три невысокие ступеньки. Там было почти темно, и глазам
понадобилось полминуты, чтобы освоиться в помещении. Дверь с легким стуком
захлопнулась за мной. Я разглядел несколько стеллажей, забитых книгами, на полу
лежали груды пока не разобранных томов и журналов. Обои на стенах, там, где их не
закрывали стеллажи, были желтовато-коричневого цвета, местами отсыревшие; в углах
комнаты и на потолке висела черная паутина. В помещении ощущался запах сырости и
разложения.
Обстановка была настолько неприятная, что мне захотелось уйти. Вдруг в глубине
магазина открылась дверь, и оттуда вышла согбенная фигура. Владельцем лавки
оказался старик в выцветшем фиолетовом халате, надетом поверх серых брюк. Седые
волосы спускались на сутулые плечи. Он опирался на черную трость с набалдашником
из слоновой кости.
Я ожидал, что это будет маразматик с засохшими яичными пятнами на одежде,
астматичный пьяница, приложившийся с утра ко второй бутылке виски, небритый
неудачник с огромными мешками под глазами. Ничего подобного я не обнаружил: ни
следа неряшливости, вялости и рассеянности. Глаза его были ярко-голубыми и
проницательными; казалось, это глаза молодого человека. Печально-созерцательное
лицо избороздили глубокие морщины. Темная родинка на щеке контрастировала с
бледностью кожи, цветом напоминавшей старинную слоновую кость.
Слегка опираясь на трость, он медленно приблизился и встал против меня. В глазах
его я не прочел ни приветствия, ни недовольства и поспешил объяснить цель своего
прихода.
- Извините, если побеспокоил, - сказал я. - Но дверь была открыта и...
- Не беспокойтесь, - ответил он. - По субботам я всегда работаю допоздна. -
Выговор у него был английский, голос мягкий, мелодичный и размеренный, с легким
оттенком... чего? Угрозы? Презрения? Я не разобрал. Но когда он говорил, оба эти
оттенка ощущались и тревожили меня. Он продолжил: - Я живу здесь же. Магазин
обычно открыт, когда я не сплю и не ушел куда-нибудь, и закрыт в другое время. У
меня мало посетителей, мало покупателей. Время от времени я рассылаю каталоги. У
вас какая-то определенная цель?
- Дело в том, что я коллекционер, но... - Я помедлил. Вряд ли ему захочется
брать мри разрозненные книги в свой без того уже переполненный магазин. - Видите
ли, - решился я, - у меня есть некоторое количество книг, в
...Поділитися у соцмережах
