Жанр: Триллер
Доллангенджеры 3. Сад теней
.... Даже я, скрепя сердце, вынуждена была
признать, что она обворожительна. Она была настоящая принцесса, кинозвезда, королева.
Весь дом с восхищением следил за ней. О, мы испытывали такую гордость, особенно
Малькольм.
Рано утром Коррин весело прощебетала: "С Рождеством, папочка!" и обняла Малькольма,
а из-за его спины подмигнула Кристоферу. Тут я поймала взгляд Джона Эмоса, устремленный
на нее. Ага, Джон Эмос просто ревновал его к ней. Я подошла к нему, взяла его под руку и
повела в большой зал.
- Давайте, Джон Эмос, проверим, как идут приготовления. Гости прибудут с минуты на
минуту.
Вечер удался на славу. Коррин, уже молодой женщине, обученной этикету, великолепно
удалась роль хозяйки. Малькольму доставляло истинное удовольствие следить за ней, когда она
приветствовала гостей, шутила, делала комплименты, очаровывала старых и молодых. Я видела
восхищенные улыбки на лицах гостей и нескрываемое обожание. У нее были те достоинства,
которых не было у меня.
Рядом с ней был Кристофер, которого она представляла всем, как давным-давно
пропавшего дядю. Он вот-вот станет знаменитым врачом, которым будет гордиться вся семья и
страна.
Кристофер тоже был неотразим: для каждого он находил доброе слово, и оно всегда было
искренним. Я даже слышала, как миссис Бранли доказывала кому-то, что у такой женщины как
я не может быть такой красивой дочери. Но на сей раз я была так счастлива, что оставила эти
слова без внимания. Меня переполняла гордость: во всем округе не было более красивых
молодых людей.
Наша семья пережила все ненастья, и как могучий корабль выстояла в бурю. Теперь мы
были украшением общества.
Как только раздались первые такты вальса, Кристофер пригласил Коррин. Они танцевали
вальс, и танец их был захватывающим. Кристофер кружил Коррин так плавно, словно они оба
родились в танце. Все засмотрелись на них, то и дело раздавались аплодисменты. Вдруг
Малькольм, гордый и великолепный, решил принять эстафету. Коррин улыбнулась. Малькольм
провальсировал с Коррин. Но он разрушил прежнее очарование, его танец показался натянутым
и неестественным. Пытаясь конкурировать с Кристофером в танце, он проиграл. Тут я поняла,
что Малькольм состарился. Куда-то исчез его молодой задор. Он стал смешон. Кристофер
тихонько попросил у меня разрешения вмешаться. Под аплодисменты гостей он похлопал
Малькольма по плечу, и Коррин снова заскользила по залу со своим дядей. Это был наш
лучший рождественский вечер.
На втором году обучения в Йелльском колледже Кристофер обнаружил блестящие
способности. Он получил академический грант и в своем взволнованном письме сообщил нам о
том, что закончит обучение за три года вместо четырех.
Я случайно узнала о том, что Кристофер навещал Коррин в школе, и она с гордостью
демонстрировала его своим подружкам. Я представила, как она сидит, поджав ноги, на постели,
рассказывает подружкам о Кристофере и о Рождественском бале в Фоксворт Холле. А они
умирали от зависти.
Кристоферу минул двадцать один год. Он стал широк в плечах и вырос еще на три
сантиметра со дня последнего посещения Фоксворт Холла. Во время летних каникул они также
не расставались. Однажды Кристофер предложил мне покататься на лодке. А я в ответ заявила,
что увлекалась этим спортом в юности, когда жила в Нью-Лондоне. И тут Кристофер сказал,
что был в этом городе, и ему очень понравился порт. А Коррин добавила, что она была вместе с
ним.
- Как? - не поверила я. - Я заехал к ней в школу, и мы вместе поехали туда на
выходные, - ответил Кристофер.
- Мы знали, мамочка, - пояснила Коррин, - что это твоя родина, и очень хотели там
побывать.
Они переглянулись, и что-то греховное было в их взоре.
Прошел еще один год, и вновь наступило лето. Оно принесло нам приятные новости.
Вначале состоялся выпускной вечер Коррин в школе, а вслед за тем - выпускная церемония
Кристофера в Йелльском колледже. Ему была оказана честь произнести выпускную речь. Все
родители прослезились от его трогательных слов. Он говорил о том, что при утрате надежд,
мечтаний или любимого человека необходимо не отступать от поставленной цели и воплотить
свою мечту в жизнь. Радостные крики молодых людей не смолкали.
По случаю выпускного бала Малькольм сделал дочери роскошный подарок - кремовый
кадиллак с откидывающимся верхом. Мы вели его по очереди, но чаще всего Малькольм и
Кристофер. Коррин и Кристофер были на редкость спокойны. Мы сделали остановку в
Атлантик-Сити, и Малькольм предложил устроить небольшую вечеринку в ресторане.
- Я хотел бы кое-что вам показать, дети, - объявил Малькольм. - Здесь есть
танцевальный зал, отделанный золотом.
- О, папочка, не надо, прошу тебя, - взмолилась Коррин. - Мы с Крисом так устали,
что кажется, могли бы проспать целый год.
- Да, - согласился Кристофер, - вчерашняя речь здорово измотала меня.
- Ну, может быть, устроим небольшую вечеринку в гостинице? - не сдавался
Малькольм.
- Нет, нет, нет, папочка, - настаивала Коррин, - сходите куда-нибудь с мамой. Ну,
представьте, что это вы - выпускники, а мы останемся дома и будем ждать вас. И берегись,
малыш, тебе не сдобровать, если ты опоздаешь, - погрозила пальчиком Коррин.
Я понимала, что они действительно устали, и предложила Малькольму провести вечер
вдвоем в небольшом ресторане. Мы едва притронулись к еде, как Малькольм произнес тост:
- Пусть наша чудесная дочь, возвратится домой и останется с нами навсегда.
- Давай выпьем за то, чтобы Коррин обрела все, что ей необходимо, и в любви, и в
жизни, - поправила я его.
Мы вернулись в Фоксворт Холл поздно ночью. Дети сразу легли спать, они очень устали.
Кристоферу не терпелось узнать, принят ли он в медицинский колледж. Он подал документы в
несколько учебных заведений и был принят в колледж, где обучался его отчим. Коррин хотела
поступить в Брин-Мавр, но я настойчиво рекомендовала ей колледжи Вассар и Коннектикут -
колледж в моем родном Нью-Лондоне.
Утром, обойдя дом вместе с Джоном Эмосом, я направилась в свою комнату, чтобы
разобрать почту. Вдруг из вороха газет выпал огромный конверт, на котором было написано
мистеру Кристоферу Фоксвор-ту младшему и обратный адрес: Медицинский колледж
Гарвардского университета. Я была взволнована, но не хотела открывать его. Это должен был
сделать Кристофер. Но я, на мой взгляд, тоже имела право узнать важные новости. Мои пальцы
дрожали, когда я разорвала конверт.
"Уважаемый мистер Фоксворт, С глубоким удовольствием сообщаю Вам, что Вы
зачислены на медицинский факультет Гарвардского университета. С глубоким уважением.
Декан..."
Письмо выпало у меня из рук, на него капали мои слезы. Слезы радости. Прижав письмо к
груди, я направилась к Кристоферу. Но его нигде не было видно. Комната была закрыта.
Комната Коррин тоже была закрыта. Вдруг я услышала приглушенный шум в конце коридора.
Шум нарастал. Он был похож на смех.
- Коррин, - услышала я шепот, - что бы стало со мной, не найди я тебя? Как я смог бы
жить? Ты - моя жизнь. Ты - смысл моей жизни.
- Шшш, - сказала Коррин, - нас могут услышать.
- Я не боюсь. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы все знали об этом.
Свет излучался из двойных дверей лебединой комнаты. Сжав в руке письмо, я приоткрыла
дверь. На постели лежали полуобнаженные Коррин и Кристофер. Они обнимались и тесно
прижимались друг к другу. Ее голова была откинута назад, губы были искусаны до крови и
слегка разжаты. Кристофер целовал ее обнаженную грудь!
Я была ошеломлена и с шумом закрыла дверь. Голова у меня закружилась от ярости и
ужаса. Кристофер и Коррин! Они были любовниками! О, Боже, они ведь были брат и сестра!
Что я наделала! Что все мы наделали! Я упала на пол, теряя сознание. Что делать? Должна ли я
бороться с ними? Или мне следует рассказать им всю правду? Покарает ли их Господь за
содеянное!
Вдруг надо мной склонилась фигура Джона Эмоса:
- Что случилось, Оливия? Почему ты лежишь на полу?
И вдруг его проницательные глаза увидели свет, исходящий из лебединой комнаты.
Он ворвался туда и увидел Кристофера с Коррин на лебединой кровати.
Казалось, Джон Эмос воплотил весь гнев Божий в своих проклятиях.
- Грешники! Осквернители! Как вы посмели опорочить этот дом? Весь гнев Божий
выльется на вас. Это мерзкое, похотливое святотатственное кровосмешение. Бог сошлет ваши
души в ад!
Я попыталась подняться, но Джон Эмос быстро захлопнул дверь - Ты - сумасшедшая
женщина. Сколько раз я говорил тебе о том, что происходит прямо у тебя перед глазами, но ты
и слушать не хотела.
Ты приютила дьявола в своем доме, женщина. Ты пригласила его, накормила его,
пригрела его, а теперь он пришел, чтобы забрать твою жизнь.
ПЛАТА ЗА ГРЕХ
Меня уносило в водоворот смятения и ужаса. Я чувствовала, что меня предали и ощущала
себя злой, обиженной и истерзанной. И все же было во мне столько любви - но, боже мой, это
была греховная, не угодная Богу любовь. Кто стал этому причиной? Была ли в том моя вина?
Или случилось это из-за Малькольма и его похотливой родословной, которая теперь
приближалась к своему конечному осуществлению?
Меня обуревала то ярость, то бесконечная жалость к ним. Я знала, что должна все
рассказать Малькольму. Собрав все свои силы, я поднялась на ноги и сказала Джону Эмосу,
чтобы он ушел. Затем, медленно, держась за дверь, дабы не упасть, я вошла в Лебединую
комнату, и голосом таким странным и слабым, что я едва узнавала его, сказала Кристоферу и
Коррин через пятнадцать минут быть в библиотеке Малькольма. Коррин старалась спрятать
свою наготу за спиной Кристофера, а он стоял завернувшись в простыню. Глаза у них обоих
покраснели от слез. Затем я тихо затворила за собой дверь и, пошатываясь, пошла искать
Малькольма.
- Пожалуйста, возьми себя в руки, - сказала я, открывая дверь библиотеки, -
случилось нечто ужасное.
- С детьми? О, Господи, неужели опять? - сказал Малькольм, поднимаясь во весь рост.
- Сын твоего отца соблазнил нашу дочь! - проинформировала я его.
Словами невозможно описать муку, которая исказила лицо Малькольма. Наблюдая за
ним, я ощущала, будто вижу зеркало, в котором отражаются мои собственные чувства; и в то
время, как в нем пытались взять верх ярость, горечь, ненависть и любовь к дочери. Но все же
было одно чувство, проявляющее себя сильней других и подавляющее все остальные: ярость.
Ярость, какой я никогда не видела раньше.
- Ну-ну, Малькольм, - сказала я, пытаясь предостеречь его.
При этом его неспособность контролировать себя помогла мне обрести свое собственное
присутствие духа.
- Мы должны оставаться спокойными. Мы должны понять, что лучше всего сейчас нам
сделать. Многое поставлено на карту. Ты это знаешь, и я это знаю. Они через минуту будут
здесь. Пожалуйста, Малькольм, ну, пожалуйста, найди в себе силы с тем, чтобы мы могли
положить конец этой неслыханной мерзости.
В этот момент мы оба услышали, как дверь со скрипом отворилась, и в библиотеку вошел
Кристофер, ведя за собой Коррин, в любую минуту готовый защитить ее. У них было всего
несколько минут, чтобы набросить на себя одежду, и некоторые пуговицы оставались
незастегнутыми.
Кристофер был без ботинок, в одних носках. Позади них я увидела Джона Эмоса, который
маячил на верхних ступенях лестницы, глядя на нас сверху с выражением обреченности.
Казалось, что он с каждым моментом молчания увеличивался все больше и больше, так как он
раньше знал, он всегда знал об этом; а я отказывалась верить. В памяти моей возникли его
пророческие слова: "Никто так не слеп, как те, кто отказываются верить".
И я знала, что гнев господний тяжело и безоговорочно пал на дом Фоксворта.
Каждая тень, призрак каждого потомка стонали во флигелях дома. Все, что оставалось,
было услышать слова. Малькольм сделал шаг вперед и захлопнул за ними двери.
- Папа, - начала разговор Коррин, схватив Кристофера за руку, в то время как они
подходили к Малькольму. - Мы влюблены друг в друга. Мы влюблены уже долгое время, и
мы собираемся пожениться.
Она посмотрела на Кристофера, чтобы собрать все свое мужество. Он улыбнулся ей своей
обаятельной, сочувствующей улыбкой, которая так очаровывала всех в Фоксворт Холле эти
последние три года.
- Мы с Кристофером собирались пожениться почти с того самого дня, когда мы впервые
встретились, мы ждали, когда мне исполнится восемнадцать. Мы даже думали о том, чтобы
сбежать, потому что не знали, выразите ли вы нам свое одобрение. Но мы очень хотели
обвенчаться в церкви, благословить священный долг нашей любви.
Каждое слово, произнесенное Коррин, глубже и глубже вгоняло нож в мое сердце. Она
сказала все то, чего я больше всего боялась. Малькольм выглядел так, словно он ничего не
слышал. Он странным образом, не отрываясь, смотрел на Коррин. Похоже было, что он не
видел ее, а вместо нее видел Алисию или, возможно, даже свою мать." Затем его лицо страшно
исказилось. Таким я его еще никогда не видела. От ярости, охватившей его, лицо его вздулось,
щеки воспалились, плечи поднялись так, что он казался теперь гигантом. Я быстро подошла к
нему и встала рядом.
- Мы надеялись, что вы порадуетесь за нас, - сказала Коррин, и голос ее задрожал, - и
дадите нам ваше благословение. Конечно, если бы вы захотели устроить нам ширркую свадьбу
и пригласили бы сотни гостей, а затем если бы у нас здесь в Фоксворт Холле организовать
прекрасный вечер, мы были бы в восторге. Мы хотим, чтобы вы были так же счастливы, как
счастливы мы, - добавила она.
- Счастливы? - сказал Малькольм, произнеся это слово так, будто оно было самым
странным словом, которое он когда-либо слышал. - Счастливы, - повторил он и засмеялся
фальшивым дьявольским смехом.
Внезапно он сделал шаг вперед, и его правая рука напряженно вытянулась; указательным
пальцем он грозил им, обвиняя их...
- Счастливы? Вы двое совершили самый отвратительный грех. Как же кто-нибудь может
быть счастлив? Ты ведь знаешь, он твой дядя, а он знает, что ты его племянница. То, что вы
сделали - кровосмесительно. Я никогда не дам вам своего благословения, и Бог тоже не даст.
Вы насмехаетесь над самим смыслом брака, - метал он громы и молнии, и его палец делал в
воздухе зигзаги, словно Малькольм стремился тотчас же уничтожить их любовь.
- Это не кровосмесительство, - произнесла Коррин мягко, - и наша любовь слишком
чиста и хороша, чтобы быть греховной. Ты приводишь не законы Божьи, а законы
человеческие. Во многих обществах браки между двоюродными братьями и сестрами, а также
между близкими родственниками даже предполагаются. Почему...
- Кровосмесительство! - пронзительно закричал Малькольм; он все еще стоял с
вытянутой рукой.
Все его тело содрогалось от напряжения, в лицо ему бросилась кровь.
- Греховная! Ужасная! Неблагочестивая! - кричал он, нагнетая воздух рукой вслед за
каждым обвинением.
- Вы меня предали, предали!
- Пожалуйста, Малькольм, послушай, - начал Кристофер, - мы с Коррин чувствовали
любовь друг к другу с того самого дня, когда я переступил порог Фоксворт Холла. Так должно
было случиться.
- Иуда! - отпарировал Малькольм, обернувшись к Кристоферу. - Я дал тебе жизнь. Я
дал тебе надежду и шанс. Я тратил на тебя деньги, поверил в тебя. Я отворил тебе двери своего
дома, а ты соблазнил мою дочь.
- Он меня не соблазнял, - сказала Коррин, сразу же пытаясь защитить Кристофера.
Она даже еще больше прижала его к себе.
- Того, что с нами случилось, мне хотелось не меньше, чем ему, - сказала она. - В
самом деле, именно я ходила за ним по пятам; я преследовала его и умоляла его взглянуть на
меня так же, как он глядел бы на любую другую женщину. Я заполняла каждую его свободную
минуту, когда только это было возможно, своим присутствием, своей болтовней, смехом и
своей любовью. Он всегда вел себя, как джентльмен, всегда говорил, чего хотите ты и моя
мама.
Я боялась, что вы сначала можете не понять, поэтому я ждала, когда мне будет
восемнадцать лет. Я вас не предавала. Я и сейчас люблю вас и хочу жить здесь с Кристофером.
Здесь у нас будут наши дети и ...
- Дети? - повторил вслед за ней Малькольм, будто ужаленный самим этим понятием. А
у меня по спине пробежал мороз.
- Если бы ты только послушал, - сказала Коррин.
- Мне нечего слушать, - отозвался Малькольм. - Ты говоришь о детях. Твои дети
родятся с рогами, с горбатыми спинами, с раздвоенными хвостами, с копытами вместо ступней;
они будут изуродованными существами.
Он говорил это, а в глазах его стояла ненависть. Коррин и Кристофер попятились,
услышав его осуждающие слова. На лице Коррин появился ужас, и она теснее прижалась к руке
Кристофера.
- Нет, - сказала Коррин, качая головой, - это неправда, этого не произойдет.
- Обманщица, - сказал Малькольм. - Лживая, похотливая тварь, красивая, но коварная
и порочная, - продолжал он говорить, оттесняя ее назад все дальше и дальше. - Я хочу,
чтобы вы оба исчезли из моего дома, из моей жизни, из моей памяти, - сказал он. - Уходите
из этого дома, - произнес он, указывая на дверь, - и никогда больше, начиная с этого дня, не
переступайте его порога. Вы для меня умерли, мертвы как...
Малькольм посмотрел на меня, и мои глаза удержали его от попытки сказать что-то еще.
- Нет, ты не можешь говорить это серьезно, - закричала Коррин; слезы текли ручьями
по ее щекам, подбородок дрожал.
Кристофер взглянул на меня, прося помощи, но я отвернулась.
Я чувствовала почти так же остро, как Малькольм, что меня предали. Я любила
Кристофера, как своего родного сына, а он предал меня.
В те счастливые годы, когда я верила в его преданность и любовь, как оказалось, все это
было адресовано не мне, а Коррин.
Красота и его, как когда-то Малькольма, заманила в ловушку. Да, это правда, все
мужчины одинаковы. Я ответила на его взгляд взглядом, от которого веяло холодом, и,
надеюсь, он заморозил его сердце. Теперь же, не откладывая, мне захотелось уничтожить их,
раскрыв правду, но новое ощущение холодности и ясности подсказало мне, что уничтожу я
всего лишь себя.
- Я подтверждаю каждое свое слово, - наконец, ответил Малькольм.
Голос его был резкий, сухой, холодный и ломкий, как лед.
- Уходите из этого дома и знайте, что вы лишены наследства! Ни ты, ни твой Иуда
никогда не получите от меня ни единого пенни. Я проклинаю вас. Я проклинаю вас обоих и
обрекаю вас на жизнь во грехе и страхе.
- Мы не будем прокляты. - Кристофер встал во весь рост, бросая вызов Малькольму. -
Мы уйдем из твоего дома, но мы не унесем с собой твое проклятие. Мы хотим оставить твои
проклятия в дверях.
В то время, как он это говорил, он больше походил на Малькольма, чем Малькольм
походил сам на себя.
- Эти проклятия принадлежат не Малькольму, - заговорила я, - это проклятия,
которые сам Бог возложит на вас за то, что вы сделали... Это кровосмесительство, и вы
пожнете только ужас, - предсказала я.
Кристофер посмотрел на меня глазами, полными боли. Теперь он почувствовал мое
предательство.
- Ну, тогда мы пойдем, - сказал Кристофер.
Он повернул Коррин в другую сторону от нас, и они вдвоем направились к парадной
двери. Он один раз вызывающе оглянулся, а Коррин, все еще плача, казалась потерянной и
испуганной.
Через минуту их уже не было видно.
И тут прорвалась ярость Малькольма. Он воздел руки к потолку, и из самых глубин его
существа раздался стон. Это было похоже на вой зверя в смертельной агонии. Его стон сотряс
Фоксворт Холл, разносясь эхом по коридорам и пронизывая призраков. Казалось, что стон этот
ширится и набирает силу по мере того, как он распространяется все дальше и дальше.
По-видимому духи его предков стонали вместе с ним. На какой-то момент зазвучал хор
Малькольмов, выплакивающих свою боль и мучение.
Пронзительный крик, внезапно возникнув, быстро утих. Когда Малькольм повернулся ко
мне, глаза у него были выпучены, и он хватал ртом воздух, колыхая его рукой, чтобы вдохнуть
побольше кислорода. Он ухватился за грудь, ноги у него подкашивались.
Когда он упал на пол, я услышала позади себя голос Джона Эмоса:
- Сегодня в этот дом пришел гнев Господний, - пробормотал он.
Затем он подошел к Малькольму и встал рядом со мной. Малькольм лежал
распластавшись на животе, его правая рука находилась у него под головой. Джон перевернул
его, и мы увидали, как перекосился его рот. Правая сторона лица ослабла и сплющилась.
Уголки губ опустились, обнажив сомкнутые зубы. Глаза закатились так, будто он пытался
заглянуть в свою собственную голову. Он сделал усилие, чтобы заговорить, но ничего нельзя
было услышать или понять.
- Позовите врача, - закричала я.
Врач настоял, чтобы Малькольма отправили в больницу. Я увидела в его глазах
сопротивление; он отрицательно качал головой и молча умолял меня не подчиняться
приказаниям врача.
- Конечно, доктор, - сказала я, - Я желаю своему мужу только хорошего. Вызовите
санитарную машину.
Позднее я узнала, что врач рассказывал обо мне, как об одной из самых сильных женщин,
которых ему когда-либо приходилось видеть в минуты ужасного кризиса.
Явились санитары и забрали Малькольма, стараясь как можно скорее доставить его в
больницу. Там он пробыл около месяца, находясь в отдельной палате под круглосуточным
надзором медицинского персонала. Каждый раз, когда мы с Джоном Эмосом навещали его, он
умолял нас взять его домой.
Вначале он мог умолять только глазами, так как перенес удар и сердечный приступ, в
результате чего у него была парализована вся правая сторона тела.
К тому времени, когда мы привезли его домой, у него восстановилось управление
некоторыми мышцами, и он мог произносить искаженные звуки, которые напоминали слова.
Иногда, как мне казалось, я слышала, что он зовет Коррин.
Дни монотонно тянулись один за другим. Похоже само время ослабло и едва могло
двигаться от часа к часу. Малькольм оставался прикованным к инвалидной коляске и не мог
ходить в свои конторы. Всю его работу передали мне. И я была благодарна за каждую
малейшую ее часть, потому что пока у меня было что-то, чем занять себя, я не бродила по
Фоксворт Холлу, мучая себя воспоминаниями и размышляя над тем, как бы я смогла сделать
так, чтобы все закончилось иначе.
Дом был похож на гигантскую гробницу. Наши шаги эхом отдавались в пустоте. Из кухни
через большое фойе доносился звон посуды.
Слуги обменивались информацией по мере того, как каждый из них узнавал какую-нибудь
пикантную новость, перешептываясь, жадно слушая. Никто из них, как правило, ничего не
спрашивал о Коррин и Кристофере прямо, но я знала, что Джон Эмос снабжал их достаточными
сведениями, чтобы ярко разгорелись тлеющие угольки их любопытства.
Обеды наши представляли собой мимические сцены. Как только Малькольма подвозили к
столу в его инвалидной коляске, мы замолкали. Ел он механически, уставившись прямо перед
собой, глядя мимо меня. Я была уверена, что он разглядывал картины, которые он видел в
своем внутреннем взоре. Его сны наяву были как паутина, которая легко рвалась в клочья по
мере того, как он, путаясь, пробирался сквозь воспоминания, пытаясь нащупать нечто такое,
что бы помогло ему понять предательство Коррин.
Бывало по целым дням ни он сам, ни кто-либо в его присутствии не произносили ее
имени. Если он и говорил что-нибудь, он всегда перед этим вставлял:
- Когда это кончится...
Я могла себе представить его кошмары, кошмары, которые омрачали его дни.
Призрачно красивое лицо Коррин овладело им всем, оно влекло его в бесконечные
видения потерь и поражений. Они задерживались на поверхности его кожи до тех пор, пока он
сам не превратился в призрака.
Мы с Джоном Эмосом бывало доставали Библию, открытую на страницах, которые он
хотел прочитать, и клали ее Малькольму на грудь. Я тоже, как и Малькольм, с помощью Джона
Эмоса, подверглась превращениям. Теперь я знаю, что полностью верю в его соединение с
Богом, потому что даже не зная тайны о том, кто была Коррин, он инстинктивно видел правду и
пытался привести меня к ней пока было не поздно. Но я была слишком слепа, чтобы видеть.
Сейчас я твердо решила никогда больше не быть слепой.
- Оливия, - пытался успокоить меня Джон Эмос, - пути Господни неисповедимы, но
всегда справедливы. Я знаю, что Он даст тебе возможность искупить ужасный грех твоей
дочери и ее дяди.
Его слова заставляли стынуть мое сердце.
- У нашего Господа всегда найдешь правду, - продолжал он. - Опустись на колени,
женщина, и спасай свою душу.
- Я не могу опуститься на колени, ибо я не была честной с Господом. Ты не знаешь всей
правды.
- Давай же, Оливия, исповедуйся во всем. Я встала на колени возле него.
- О, Джон. Все это гораздо хуже, чем ты воображаешь.
Я чувствовала, как Дьявол сжимает мое горло, но я с трудом выдавила слова сквозь его
зловещие пальцы.
- Кристофер на самом деле не сводный единокровный дядя Коррин. Он ее единокровный
брат.
- Что?! Бог мой, женщина, как это могло случиться?!
- Видишь ли, Джон Эмос, Малькольм был влюблен в Алисию, и она от него
забеременела после смерти Гарланда; потом он заставил ее отдать Коррин нам. Затем Алисия
уехала. И никто никогда не знал, что на самом деле я не мать Коррин.
Я смотрела в пол, на лице у меня отразился стыд такой сильный, что я не в силах была
взглянуть на Джона Эмоса.
- Поднимись, женщина, - сказал он тоном приказа. - Так как ты сознаешь силу своего
греха - ты сама не так уж много и грешила, грешили против тебя, и Бог уже послал на землю
свой карающий меч, чтобы поразить твоего мужа. Он сделает то же и с его детьми, я уверяю
тебя. Он с ними сделает то же самое. Теперь мы должны следить за Малькольмом, Оливия,
взять под контроль этот варварский дом и снова возвратить его Господу. Давай молиться,
Оливия. Отче наш, который есть на небесах...
Речь Малькольма начала улучшаться, словно моя исповедь вернула надежду в Фоксворт
Холл.
Врач объяснил нам, что, хотя может наступить еще большее улучшение, все равно он
никогда не будет говорить нормально. Из-за того, что произошел коллапс его лицевых мышц,
он выглядел так, будто постоянно счастливо улыбался. Каким-то странным,
сверхъестественным путем это искаженная улыбка напоминала то очарование и красоту,
которыми
...Закладка в соц.сетях
