Жанр: Триллер
Мозг стоимостью в миллиард долларов
...х?
- Ясно.
Пакет соответствовал размеру как раз такой книжки. Зажатая между страниц и чуть
высовываясь с конца, прощупывалась двухдюймовая пачка, которая вполне могла
оказаться бумажными деньгами.
- Долларовые купюры.
- Возможно.
- Что ты имеешь под этим в виду? Ты же знаешь.
- Да.
- Я должна оставить их в такси на Инкеройнен.
Инкеройнен представлял собой россыпь домов и магазинчиков, сгрудившихся
вокруг небольшой железнодорожной станции. Главная улица носила явно деревенский
характер. В магазинах продавались холодильники из Западной Германии, джазовые
пластинки и стиральные порошки. В маленьком деревянном киоске через дорогу
предлагались сигареты и пресса, а с задней стороны его располагалась стоянка такси.
На ней стояли три новенькие яркие машины. Сигне остановила "фольксваген" на
дальней обочине и приглушила мотор.
- Дай мне пакет, - попросила она.
- Что я получу за него? - спросил я.
Она посмотрела на часики - в четвертый раз за две минуты.
- Мою невинность.
- Ни у кого из нас ее больше нету, - заметил я.
Она натянуто улыбнулась и взяла пакет. Я наблюдал за ней, когда, перейдя дорогу,
Сигне направилась к такси "форд". Открыв заднюю дверцу, она заглянула в машину,
словно в поисках забытой в салоне вещи. Когда она закрыла ее, пакета в руках не было.
Со стороны Котки по дороге подъехал белый "порше", которого основательно
подкинуло на ухабе под железнодорожным мостом. Сбросив скорость, "порше" со
скрежетом тормозов подрулил к такси у киоска. На таких белых "порше" обычно
ездила дорожная полиция.
Я перебрался на место водителя и включил двигатель. Он был еще теплым. И тут
же заработал. Из "порше" вылез полицейский, сразу же водрузив на голову
остроконечную шапку. Сигне увидела его, как только я отъехал от обочины.
Прикоснувшись к козырьку головного убора, тот стал ей что-то говорить. С тыла по
дороге ко мне приближался сельский автобус из Коуволы. Я поддал вперед метров на
двадцать, чтобы он не перекрыл мне путь, притормозив на остановке, после чего
остановился и посмотрел назад. В кабине водителя чья-то рука протерла окошко в
запотевшем стекле.
Шофер полицейского "порше" вылез из машины и, обогнув Сигне, направился к
киоску. Сигне не смотрела в мою сторону. По всем законам и правилам мне следовало
тут же уезжать, но, даже если дорога совершенно свободна, все надо серьезно
обдумать, а если она перекрыта, то тем более уже поздно. Из автобуса возникла
знакомая фигура и направилась прямиком к стоянке такси. Я не сомневался, что он
шел за пакетом. Миновав Сигне и обоих полицейских, он устроился на заднем сиденье
"форда". Водитель "порше" купил две пачки "Кента", протянув одну из них коллеге;
тот взял ее, не прерывая беседы с Сигне, отдал честь, и оба полицейских расселись в
"порше". Человек на заднем сиденье такси ничем не давал понять, что нашел пакет, но,
перегнувшись через спинку переднего сиденья, он нажал клаксон. Полицейская
машина с места набрала скорость и вылетела на дорогу. Я развернул "фольксваген" и
подъехал к Сигне. Она села рядом.
- Ну, доволен, что остался? - ухмыльнулась она.
- Нет, - ответил я. - Все расхлябанно и непрофессионально. Мне полагалось
немедленно уехать.
- Так ты трус! - захихикала она, устраиваясь на сиденье.
- Ты права, - согласился я. - Если бы трусы организовали свой профсоюз, я
вполне мог бы представлять Англию на всемирном конгрессе.
- Ага, - сказала Сигне.
Она еще была в том возрасте, когда верность понятиям чести, отваги и
преданности важнее результата. Мне не стоило бы упоминать Англию, поскольку в
моем кармане лежал ирландский паспорт, но Сигне ничем не дала понять, что заметила
оговорку.
Я неторопливо вырулил на дорогу, не испытывая желания обгонять полицейскую
машину. В зеркальце заднего вида я заметил, что "форд" тут же последовал за мной. По
обочинам высились сугробы, и я вплотную притерся к нему, чтобы пропустить такси.
Человек на заднем сиденье в шляпе с загнутыми полями курил сигару. Он с удобством
устроился в углу, читая газету, в которой я безошибочно опознал лондонский выпуск
"Файнэншл таймс". Это был Ральф Пайк. Я предположил, что он опасался, не
собираются ли копы устроить ему какую-то пакость.
По пути я размышлял, почему Ральф Пайк не явился лично в хельсинкский
аэропорт за своей посылкой с яйцами и беспокоит ли его завтрашний сброс с самолета.
Я оставил Сигне с машиной у универмага "Стокманн" и отправился купить
бритвенные лезвия и носки, но больше всего я хотел избежать возвращения в квартиру
вместе с ней - на тот случай, если Харви разгневается из-за ее неподчинения.
Когда я вернулся, Харви стоял на коленях в середине холла, монтируя кронштейн с
маленькими лампочками, который предполагалось установить на крыше машины
Сигне.
- Чертовски холодно, - поежился я. - Как насчет кофе?
- Если нам повезет, то к полуночи мы сбросим их с меньшей высоты. Нам нужен
основательный мороз, чтобы лед стал совсем прочным и смог выдержать посадку
самолета.
Я заметил, что он ждал от меня вопросов, но намеренно воздержался от них, не
выказав никакого интереса к его словам. Зайдя на кухню, я сделал себе кофе. Синий
клочок неба давно исчез, и по мере того, как сгущались сумерки, от снега шло
призрачное свечение.
- Пуржит? - окликнул меня Харви.
- Пока нет.
- Это все, что нам надо, - ободрился Харви.
- А что, если отложить?
- Пилот не станет откладывать вылет. Он полетит даже в самую чертову
круговерть. Больше всего я боюсь, что он потерпит аварию при посадке на лед. И будет
исходить потом, ремонтируя самолет, когда на него как гром с ясного неба свалится
рассвет. Нет, таким образом я не хочу зарабатывать себе на жизнь.
- Меня не надо убеждать. Я тебе и так верю.
- Пассажир явится... уф-ф-ф! - Харви поранил палец отверткой. Он засунул его в
рот, отсосал кровь и потом помахал им в воздухе. - Желательно, чтобы он где-нибудь
передохнул.
- Что ты, имеешь в виду?
- Что я имею в виду? Слушай, ты заставил меня осознать, что через двадцать
четыре часа произойдет с этим бесприютным котом. Я сказал ему, чтобы он где-нибудь
погулял до заката.
- Ко времени появления самолета он порядком вымотается.
- И что, по-твоему, я должен делать? - то ли сказал, то ли спросил Харви. Я
состроил гримасу. - Не дави на меня, парень, - запротестовал он. - Ты - моя удача
месяца. И ты мне нужен, чтобы разобраться в действительности.
- Спасибо, - раскланялся я. - Но не стоит уходить от ответа, доказывая тем
самым, насколько я прав.
- Черт возьми. Да у этого типа столько наличности, что он вполне может снять
себе номер в гостинице и передохнуть.
- Когда он будет звонить сюда?
- Тебе уши заложило? Не будет он сюда звонить. Когда завтра русские выкопают
его из снега, он скажет, что понятия не имеет о наших операциях в Хельсинки, и я
делаю все возможное, чтобы он сказал чистую правду. Он встретит нас в половине
десятого вечера на окраине города.
- А что, если он к тому времени будет без задних ног? А что, если он просто
вывалится из самолета?
- Ну, милый, плакать я по этому поводу не буду; это окажется великолепным
исходом. - Он ввинтил последний патрон в кронштейн и окинул взглядом свою
работу. - Помоги вытащить его в холл. А потом сядем и до девяти будем смотреть
телевизор.
- Меня устраивает, - согласился я. - И я смогу искренне порадоваться за
другого.
Глава 10
Приходит довольно странное ощущение, когда от морских глубин тебя отделяет
только корка льда; еще более странные чувства охватывают, когда пересекаешь
Балтику на "фольксвагене". Даже Сигне слегка нервничала, поскольку вела машину с
четырьмя пассажирами и опасалась, выдержит ли лед. Хотя, когда мы съехали с берега,
Сигне и Харви, изучив трещины на льду, сообщили, что он достаточно прочный.
Четвертым среди нас был Ральф Пайк в головном уборе коричневой кожи и
длинном черном пальто. Он обронил всего лишь несколько слов с того момента, как
мы подобрали его на продуваемом всеми ветрами углу улицы Ханко на окраине
Хельсинки. Очутившись в машине, он распустил шарф, и я увидел под пальто
воротник его комбинезона.
Мы ехали по поверхности замерзшего моря минут десять или около того, и
наконец Харви приказал: "Веем выйти". Стояла непроглядная ночь. Лед слегка
фосфоресцировал, и в холодном воздухе тянуло запахом гниющих водорослей. Харви
подключил к стоящему на крыше кронштейну с лампочками две батарейки и проверил
соединение. Лампочки вспыхнули, но бумажные колпачки не позволяли заметить их с
берега. Мне показалось, что с юго-западной стороны я вижу свечение Порккалы, ибо
тут берег уходил к югу, но Сигне решила, что до нее слишком далеко. С помощью
маленького флюгера Харви проверил силу ветра и переместил "фольксваген" так,
чтобы огоньки указывали пилоту его направление. Два светильника он потушил, дабы
летчик имел представление о силе ветра у земли.
Ральф Пайк спросил у Харви, можно ли закурить. Я понимал, в каком он сейчас
состоянии, ибо в подобных операциях нервы предельно напряжены и ты до такой
степени зависишь от организатора, что, кажется, даже дышишь лишь с его разрешения.
- Последнюю сигару на прощание. - Ральф ни к кому не обращался, и никто ему
не ответил.
Харви посмотрел на часы.
- Время. Готовьтесь.
Я заметил, что Харви забыл о своем решении не дать Пайку присмотреться к нему
и все время держался рядом с ним. Харви вытащил из машины брезентовый мешок, в
который Ральф, плотно свернув, засунул свое пальто. Другой конец длинной веревки,
затянувшей горловину мешка, был привязан к поясу его комбинезона, спецодежды
довольно сложной конструкции, с массой молний. Под мышкой у Пайка висели
кожаные ножны с длинным лезвием в них. Ральф снял шапку и засунул ее за пазуху,
после чего туго затянул молнию до самой шеи. Харви вручил ему шлем с резиновыми
прокладками, который используют парашютисты во время тренировочных прыжков.
Осмотрев Пайка со всех сторон, он потрепал его по плечу и заверил:
- Все будет в порядке. - Казалось, он успокаивает самого себя. Убедившись, что
пока все идет так, как и предполагалось, он вытащил из машины сумку "Пан-Ам" и
порылся в ней. - Я получил указание вручить вам вот это, - как бы нехотя произнес
Харви, но не думаю, что он действительно испытывал какие-то эмоции - просто
стремился все делать строго по инструкции.
Первым делом он протянул Пайку пачку русских бумажных денег, чуть потолще,
чем стопка визитных карточек, и несколько звякнувших монет. Я слышал его слова:
- Золотые луидоры, не разбрасывайтесь ими.
- Я вообще не разбрасываюсь, - сердито сказал Пайк.
Харви всего лишь кивнул и вытянул шелковый шарф, демонстрируя напечатанную
на нем карту. Мне пришло в голову, что шелк будет несколько бросаться в глаза в
России, но моего мнения никто не спрашивал. Затем Харви вручил Пайку
призматический компас, сделанный в виде старинных часов-луковицы (вместе с
маркированной цепочкой, которой можно измерять расстояние на карте), после чего
они приступили к проверке наличия всех документов.
- Военная книжка.
- Есть.
- Паспорт.
- Есть.
- Пропуск в погранзону.
- Есть.
- Трудовая книжка.
- Есть.
Харви вытащил из нагрудного кармана еще два предмета. Первым оказалась
пластиковая авторучка. Харви вручил ее Пайку для осмотра.
- Вы знаете, что это такое? - спросил он у Пайка.
- Игла с ядом.
- Да, - коротко бросил Харви и дал Пайку коровинский пистолет тульского
производства калибра 6,35 мм. Русские называли его "медсестринским".
- Весь набор на месте? - спросил Харви.
- Весь набор на месте, - ответил Пайк, как бы выполняя некий странный ритуал.
- Вроде я слышу, как он летит, - сказала Сигне.
Мы все прислушались, но прошло не менее двух минут прежде, чем донесся гул
мотора. Внезапно он стал громким и отчетливым, словно с западной стороны
горизонта к нам направлялся трактор. Самолет шел над самым льдом, и рокот
двигателя отражался от него. Навигационные огни были потушены, но в морозном
воздухе четко выделялся силуэт "Цессны". Когда он приблизился, стало заметно белое
пятно лица пилота, на которое падали отсветы от контрольной панели; приветствуя
нас, самолет покачал крыльями. Приближаясь, он чуть набрал высоту, чтобы, как я
прикинул, определиться по огонькам на крыше автомобиля, после чего круто пошел
вниз, притираясь ко льду. Лыжи скользнули по его поверхности, и самолет затрясло на
торосистых ухабах. Летчик заглушил двигатель, и со странным шипящим звуком
"Цессна" подрулила к нам.
- Я, кажется, подхватил какой-то вирус, - сказал Харви, плотнее затягивая шарф.
- Температура поднимается.
То были едва ли не первые слова за вечер, обращенные ко мне. Он повернулся в
мою сторону, как бы ожидая возражений, вытер нос и легонько шлепнул Пайка по
спине, давая ему понять, что пора двигаться.
Самолет еще не завершил скольжение по льду, как пилот распахнул дверцу и
махнул Пайку, чтобы тот поторапливался.
- С ним все в порядке? - спросил он у Харви, словно с Пайком не имело смысла
разговаривать.
- Готов в дорогу, - заверил его Харви.
Пайк кинул на лед последнюю недокуренную сигару.
- В такую ночь он вполне мог бы добраться и пешком, - заметил летчик. - Всю
дорогу сплошной лед.
- Так и будет, - кивнул Харви. - Придется только в резиновой лодке пересечь
проходы во льду, проломанные судами.
- Резиновой лодке я бы не доверился, - возразил летчик. Он помог Пайку
вскарабкаться на место второго пилота и застегнул на нем пристежные ремни.
- Да они всего тридцати футов в ширину, вот и все, - сказал Харви.
- И двух миль в глубину, - дополнил летчик. Двигатель чихнул, и он весело
крикнул: - Поезд отправляется, следующая остановка - Москва.
Из выхлопной трубы вылетел язык желтого пламени, и мы отступили назад.
- Поехали отсюда. - Харви, будто досадуя, вздохнул и подобрал окурок сигары.
Мы забрались в машину, но я продолжал смотреть на самолет. Он все не мог
оторваться от льда; нескладная костлявая конструкция, которая, казалось, не в
состоянии держаться в воздухе. Развернувшись хвостом, она уходила от нас, и были
видны желтые огоньки выхлопов, уменьшившиеся, когда самолет сменил направление
и поднялся в небо. Порыв ветра было снова прижал его к земле, но лишь на секунду.
Поднявшись, он выровнялся и пошел на небольшой высоте, чтобы его не могли засечь
радары.
Харви тоже провожал самолет взглядом.
- Следующая остановка - Москва, - с сарказмом повторил он.
- Может, он и прав, Харви. Лубянская тюрьма, как известно, находится в Москве.
- Ты специально меня злишь?
- Нет, с чего бы?
- Стоит тебе только подумать о деле, которым занимаешься, так тебе обязательно
надо куснуть того, кто рядом. А сегодня вечером ближе всех я.
- Да я и не собирался тебя подкусывать, - запротестовал я.
- Вот и хорошо. - Харви заметно нервничал. - Ибо если ты даже уедешь, мы
все равно будем работать вместе.
- Уеду? - переспросил я.
- Не морочь мне голову. Ты уедешь, и сам это отлично понимаешь.
- Понятия не имею, о чем ты ведешь речь.
- В таком случае прошу прощения, - сказал Харви. - Я думал, что ты в курсе.
Нью-йоркская контора просит тебя незамедлительно прибыть.
- Правда? Вот уж чего не знал.
- Ты шутишь.
- Харви, откровенно говоря, я понятия не имею, на кого мы, черт возьми,
работаем.
- На эту тему поговорим попозже, - отложил разговор Харви. - И, может быть,
завтра ты представишь мне отчет о своих расходах, а я дам тебе денег. Пятьсот
пятьдесят долларов тебя пока устроят?
- Отлично, - сказал я, подумав, позволит ли Доулиш оставить их у себя.
- И конечно, оплата текущих расходов.
- Конечно.
Когда мы добрались до "Кемп-отеля" на эспланаде, Харви остановил машину,
вышел и, наклонившись к окну, распорядился:
- А вы вдвоем езжайте домой.
- Куда ты идешь? - с заднего сиденья спросила Сигне.
- Пусть тебя это не волнует. Делай, что тебе сказано.
- Хорошо, Харви, - ответила Сигне.
Я перебрался на место водителя, и мы двинулись. Я слышал, как она роется в своей
сумочке.
- Чем ты занимаешься?
- Накладываю крем на руки, - ответил она. - От холодного ветра они грубеют,
а крем смягчает кожу. Держу пари, что и не представляешь, кого я встретила сегодня
днем. Смотри, какие мягкие они стали.
- Будь хорошей девочкой и не суй мне руки под нос, когда я за рулем.
- Того, кто сел в самолет. Я позволила ему прицепиться ко мне у "Марски". И
думаю, могла бы подсказать ему, как спустить деньги.
- Этим кремом ты и голову мажешь?
Сигне засмеялась.
- А ты знаешь, что он платит по пять марок за сигару и не выбрасывает окурки?
- Кто, Харви? - удивился я.
- Да нет, тот тип. Он считает, что чувствует их острее, когда снова раскуривает.
- Неужто?
- Но деньги, что мы оставили в такси, предназначались не для него. Он только
положил их на закрытый банковский счет. Для этого необходимо быть иностранцем; я
вот не могу открыть его.
- В самом деле? - Я крутанул руль, чтобы не налететь на одинокого пьяницу,
который, ни на кого не обращая внимания, сонно брел по дороге.
- Этот человек, что сегодня улетел, научил меня нескольким словам по-латыни.
- Он всех учит.
- Ты не хочешь услышать их?
- Сгораю от желания.
- Amo ut invenio. Это означает что-то вроде "Люблю, когда нахожу". Он уверен,
что все самое важное в жизни определено в латинском языке. Правда? Англичане тоже
говорят все самое важное по-латыни?
- Только те, кто не раскуривает заново пятимарковые сигары, - сказал я.
- Amo ut invenio. Я теперь тоже буду говорить самое главное по-латыни.
- Если это услышит Харви, тебе бы лучше выучить по-латыни выражение:
"Пожалуйста, Харви, не разбрасывай свою скирду". Ты не должна и виду подавать, что
узнала этого человека. Он ведь даже еще не ушел на покой.
("Ушел на покой" - этим выражением определяется период, когда за человеком
нет слежки. С тем, кто "ушел на покой", контакты не представляют трудностей. Тут не
идет речь об обусловленном периоде времени: он длится, пока вы уверены, что слежка
отсутствует, или же пока вы не убедитесь, что за вами хвост. О человеке, который
находится под наблюдением или под подозрением, говорят, что за ним "кровавый
след".)
- В последнее время Харви ведет себя как противный старый ворчун. Я его просто
ненавижу.
Такси рядом с нами остановилось у красного сигнала. В его салоне светился экран
маленького телевизора, некоторые таксисты устанавливают их на спинке переднего
сиденья. Пара пассажиров, вытянув шеи, всматривалась в него, и на их улыбающиеся
лица падал голубоватый отсвет. Сигне с завистью уставилась на них. Я смотрел на нее
в зеркальце заднего вида.
- Противный старый ворчун. Он учит меня русскому, а когда я путаюсь в этих
ужасных прилагательных, он жутко злится. Сущий грубиян.
- С Харви все в порядке, - заверил ее я. - Он не святой, но и не грубиян. Просто
порой у него портится настроение, вот и все.
- А ты знаешь другого человека, у которого бы так менялось настроение, как у
него? Ну-ка, расскажи мне!
- Другого с таким переменчивым настроением не существует. Это и отличает
человека от машины, тем он и интересен - все люди разные.
- Ты мужчина. А вы, мужчины, все поддерживаете друг друга. - Светофор
моргнул, и я переключил скорость. Спорить с Сигне, когда она уже завелась, не имело
смысла. - Кто стирает, готовит и смотрит за домом? - спросила она с заднего
сиденья. - Кто поддерживал его и вытаскивал из неприятностей, когда контора в
Нью-Йорке жаждала его крови?
- Ты, и только ты, - покорно согласился я.
- Да! - гордо воскликнула она. - Именно я. - Голос у нее поднялся на три
октавы, она громко фыркнула, и я слышал, как Сигне щелкнула замком сумочки. - А
все деньги достанутся его жене. - Она снова фыркнула.
- Неужто? - с неподдельным интересом спросил я.
Она рылась в сумочке, разыскивая носовой платок, губную помаду и тушь для век,
без которых женщина не может обойтись даже в минуту скорби или гнева.
- Да! Все тринадцать тысяч долларов...
- Тринадцать тысяч долларов! - Мое удивление придало ей новые силы.
- Да, вся сумма, которую утром я оставила в такси. Их взял этот человек и перевел
на счет миссис Ньюбегин в Сан-Антонио в Техасе. Харви понятия не имеет, что мне
все известно, это секрет, но я сумела его раскопать. И могу ручаться, нью-йоркская
контора с удовольствием ознакомится с некой небольшой информацией.
- Может, так и есть.
Мы подъехали к дому. Выключив двигатель, я повернулся к ней. Она наклонилась
с заднего сиденья, почти сползая с него. Растрепанные волосы падали на лицо,
прикрывая его подобно створкам золотых дверей. Все пуговицы и пряжки на ее пальто
были застегнуты и затянуты; в таком виде я впервые увидел ее у дверей Каарны.
- Так и есть, - буркнула она из-за золотого полукруга волос. - И это не первые
деньги, которые Харви присвоил.
- Подожди, - вежливо возразил я. - Ты не можешь бросаться такими
обвинениями без стопроцентных доказательств их подлинности. - Я замолчал,
прикидывая, удалось ли спровоцировать ее на дальнейшие откровения.
- Я никогда попусту не бросаюсь обвинениями, - всхлипнула Сигне. - Я люблю
Харви. - И из-под спутанной копны волос донеслись слабые звуки, напоминающие
попискивание канарейки.
- Брось! Нет такого мужчины на свете, из-за которого стоило бы плакать, -
утешил я.
Она послушно подняла глаза и улыбнулась сквозь слезы. Я вручил ей большой
носовой; платок.
- Высморкайся.
- Я люблю его. Он дурак, но я готова умереть ради него.
- Ясно, - поставил я точку, и она вытерла нос.
Следующим утром завтракали мы все вместе. Сигне из кожи вон лезла, дабы
создать у Харви впечатление, что он дома в Америке. На столе стоял грейпфрутовый
сок, ветчина, блинчики с кленовым сиропом, тосты с корицей и слабый кофе. Харви
был в хорошем настроении: он жонглировал тарелками и говорил: "Кое-что эти
русские делают чертовски хорошо" и еще "пип-пип".
- Только чтобы просветить тебя, Харви, - заметил я. - Никто из англичан,
которых я встречал, не говорит "пип-пип".
- Правда? - удивился Харви. - А вот когда я играл англичан на сцене, они
почти все время говорили "пип-пип".
- На сцене? - удивился я. - Вот уж чего не знал, что ты еще и актер.
- По сути, я не актер. Просто после окончания колледжа ездил с бродячими
театрами. В то время я довольно серьезно относился к этому занятию, но чем голоднее
я становился, тем больше таяла моя решимость. Потом один приятель из колледжа
устроил меня на работу в министерство обороны.
- Даже не могу тебя представить актером, - пожал я плечами.
- А я могу, - вмешалась Сигне. - Он носится как коростель на дороге. - В
словах ее легко распознавалась манера говорить Харви.
- Ребята, до чего классные были времена, - улыбнулся он. - Никто из нас
ничего не понимал и не знал. Только наш менеджер кое в чем разбирался, но мы его
буквально с ума сводили. Каждое утро вся компания тащилась на сцену. И он говорил:
"Вы у меня, задницы, будете работать до упаду, весь день. Потому что я сукин сын и
жестокий тиран. Критики - невежественные сукины дети, зрители - сукины детимещане,
а вы просто тупые сукины дети. Единственная стоящая вещь в мире - это
театр". И каждое утро он говорил нам это. Каждое утро! Ребята, до чего я был счастлив
тогда. Только я об этом не догадывался, вот и все.
- А разве сейчас ты не счастлив? - обеспокоенно спросила Сигне.
- Конечно, милая, конечно. - Харви обнял ее и притянул к себе.
- Вытри лицо, - сказала Сигне. - У тебя ореховое масло на подбородке.
- До чего романтичная баба, не так ли? - расхохотался Харви.
- Не называй меня бабой, - запротестовала Сигне и попыталась шутливо
шлепнуть его по лицу, но Харви перехватил ее руку, а когда она пустила в ход другую,
между ними завязалась веселая возня. Как бы Сигне ни старалась, Харви успевал
поставить блок ее ладошкам, пока наконец он не развел руки, и она оказалась в его
объятиях.
- Теперь мы должны поговорить о делах, милая. Не сходить ли тебе в город
купить туфли, которые ты так хотела? - Он вытянул из пачки денег банкнот в сто
марок.
Сигне радостно схватила ее и выпорхнула из комнаты с криком:
- Намек поняла! Намек поняла!
Харви посмотрел на пачку денег и неторопливо спрятал ее.
Когда дверь закрылась, Харви налил нам еще кофе и приступил:
- Пока ты только наблюдал со стороны, а теперь тебе предстоит вступить в ряды
настоящих мужчин.
- С чем это связано? - спросил я. - С обрезанием?
- Все наши операции, - начал Харви, - программируются компьютером.
Каждый этап фиксируется на специальном файле, и когда ты, агент, сообщаешь
машине о завершении его, машина - исходя из того, что все задействованные агенты
выдали свою информацию, - сообщает тебе о следующем этапе.
- Ты хочешь сказать, что вы работаете для вычислительной машины?
- Мы называем ее "Мозгом", - сообщил Харви. - Только так можно быть
уверенным, что не произойдет никакой утечки. Машина сопоставляет и корректирует
отчеты всех агентов и выдает очередной набор инструкций. У каждого агента есть
номер телефона. Он звонит по нему и далее следует полученной инструкции. Если она
содержит слово "безопасность", то вслед за ним последуют слова, которые будут
паролем для опознания того, кто выйдет с агентом на связь и передаст ему дальнейшие
указания. Например, ты набираешь номер, и машина говорит: "Летите в Ленинград.
Безопасно. Лицо города изменилось". Это значит, что ты вылетаешь в Ленинград и
будешь там ждать указания от человека, который скажет слова "Лицо города
изменилось".
- Усек, - кивнул я.
- Очень хорошо, потому что именно такие указания нам выданы сегодня утром.
Отправляемся вдвоем. Когда очередной этап завершен, ты позвонишь и получишь
указания, предназначенные только для тебя. Не рассказывай мне, что они содержат.
Точнее, никому ничего не рассказывай.
- О'кей.
Харви вручил мне запись двух номеров в Нью-Йорке.
- Запомни их и сожги бумажку. Второй номер - только на самый крайний
случай, а не когда у тебя кончится туалетная бумага. Всегда звони "коллект-колл", за
счет второй стороны. Расходы на телефон вычитаться с тебя не будут.
Ленинград
...Закладка в соц.сетях
