Лучшее за год: мистика, магический реализм, фэнтези

2003

Под редакцией Эллен Датлоу и Терри Виндлинга
Библиотека Старого Чародея - http://www.oldmaglib.com/
Чайна Мьевилль - Детали
Чайна Мьевилль - автор нескольких рассказов и трех романов: "King Rat",
"Perdido Street Station" (завоевал премию Артура Кларка и Британскую премию фэнтези)
и "The Scar". Писатель родился в 1972 году, живет и работает в Лондоне.
О рассказе "Детали" Мьевилль говорит следующее: "Я попытался выразить
почтение Лавкрафту, хотя стиль моего рассказа совсем не похож на лавкрафтовский.
Счастливой случайностью было то, что Джон Пелан и Бенджамин Адамс в то же время
собирали антологию с подобным же замыслом: отдать дань уважения мастеру, а не
сделать имитацию или пародию".
Мьевиллю прекрасно удалось передать лавкрафтовский дух, не применяя его
типичных приемов. А это не так-то легко!
"Детали" впервые был опубликован в сборнике "The Children of Cthulhu".
Я никогда не отказывался, когда мальчишка, мой сосед сверху, предлагал пострелять
из пневматического пистолета или закидать проезжающую машину вареной картошкой. Я
был не в стороне, а вместе со всеми. Но когда ребята собирались к желтому дому, чтобы
подслушивать под окнами или нацарапать пару слов на кирпичной стене, я отказывался
идти с ними. Одна девчонка стала меня дразнить, однако ее заставили заткнуться. Друзья
вступились за меня, хотя сами и не понимали, почему я туда не хожу.
Я уже не помню то время, когда ходил в желтый дом по поручениям матери. Каждое
утро в среду, часов в девять, я открывал парадную дверь старого здания ключом из связки,
которую давала мне мать. Там был холл и две двери. Одна была выбита. Она вела к
разбитой лестнице. Я открывал вторую и попадал в темную квартиру. В коридоре было
темно и сильно пахло сыростью. Я там больше двух шагов и не смел делать. Гниль и тени
сливались воедино, и в темноте казалось, что уже в нескольких метрах от меня коридор
обрывается. Дверь в комнату миссис Миллер была прямо напротив. Я протягивал руку и
стучал.
Довольно часто там были видны следы недавних посетителей. Об этом говорили
сбитая пыль и валявшийся кое-где мусор. Иногда я оказывался там не один, я видел двоих
ребят, которые шмыгали в дом или, наоборот, выскакивали из него. Миссис Миллер
навещали также некоторые взрослые.
Иногда я наталкивался на кого-нибудь в холле, у двери, а иногда кто-нибудь,
горбясь, мялся в самой квартире. В ожидании одни подпирали стены, другие читали
дешевого вида книжки или громко ругались.
Там бывала молодая женщина азиатского типа, ярко накрашенная и яростно
курившая. Она не обращала на меня никакого внимания. Заходили туда и двое забулдыг.
Один всегда, не понятно почему, громогласно меня приветствовал, широко раскинув
руки, как будто желая прижать к своему жутко вонючему свитеру. Проходя мимо них, я
криво улыбался и с опаской махал рукой в ответ. Другой через раз пребывал либо в
меланхолии, либо в ярости. Время от времени я встречал его у двери в комнату миссис
Миллер. Он крепко ругался на кокни. Я помню, как увидел его в первый раз. Он стоял с
красным, перекошенным лицом, громко стонал и бранил миссис Миллер.
- Вылезай, старая улитка! - завывал он. - Вылезай, корова ты этакая!
Его слова испугали меня, однако звучали они умоляюще. Затем из комнаты донесся
голос миссис Миллер. Она отвечала без всякого страха или злобы. В растерянности я
попятился назад, не зная, что делать, а она все не умолкала. В конце концов этот
несчастный пьяница печально поплелся прочь, а я смог выполнить свое поручение.
Однажды я спросил у мамы, можно ли попробовать еду миссис Миллер. Она сильно
рассмеялась и покачала головой. За все те среды, когда я носил обеды миссис Миллер, я
ни разу даже пальцем туда не залез, чтобы попробовать.
Вечером каждого вторника мама тратила целый час на приготовление этой стряпни.
Сначала она разводила немного желатина или муки в молоке, потом добавляла сахар и
специи и туда же крошила горсть витаминов. Все это она перемешивала, пока не
получалась густая однородная масса, которой потом давали осесть в одноцветной
пластиковой миске. Наутро она превращалась в нечто сильно пахнущее и напоминающее
пудинг. Мама накрывала миску полотенцем и давала ее мне вместе со списком вопросов
для миссис Миллер, а иногда и ведерком белой краски.
Итак, я стоял перед дверью миссис Миллер, стучал в нее, а миска с едой стояла
прямо у моих ног. Сначала слышалось какое-то движение, а потом совсем близко от двери
раздавался ее голос.
- Привет, - говорила она, а потом произносила мое имя несколько раз. - Принес
завтрак? Готов?
Я подходил ближе к двери, держа еду наготове, и говорил, что готов. Тогда миссис
Миллер начинала медленно считать до трех. На счет "три" она приоткрывала дверь на
несколько сантиметров, и я быстро просовывал ей еду. Она хватала миску и захлопывала
дверь прямо у меня перед носом.

Мне никогда не удавалось рассмотреть ее комнату. Дверь приоткрывалась всего на
пару секунд. Больше всего меня поражала ослепительная белизна стен. Рукава ее одежды
тоже были белыми. Я толком не мог увидеть и ее лица, а то, что удавалось разглядеть,
было не особенно запоминающимся. Это было суровое лицо женщины средних лет.
Если у меня было с собой ведерко с краской, то ритуал повторялся снова. Потом я
обычно сидел перед ее дверью и, скрестив ноги, слушал, как она ест.
- Как мама? - выкрикивала она.
На это я разворачивал листок с мамиными вопросами. Я говорил, что все нормально
и что у нее есть к ней пара вопросов.
По-детски стараясь, я монотонно зачитывал странные мамины вопросы. При этом
миссис Миллер замолкала, потом издавала какие-то странные звуки, прочищала горло и
начинала рассуждать вслух. Иногда ответа можно было ждать целую вечность, а иногда
он следовал немедленно.
- Скажи маме, что так трудно сказать, хорош человек или плох, - сообщала она.
- Скажи ей, чтобы она не забывала о тех проблемах, какие были у нее с твоим
отцом. Иногда она говорила:
- Да, это можно продолжать, только надо рисовать той специальной краской, о
которой я ей говорила.
- Скажи маме, что семь. Только четыре из них касаются ее, а остальные три были
мертвы.
А однажды она тихо сказала:
- С этим я не могу ей помочь. Скажи маме, чтобы она немедленно шла к врачу.
Мама пошла и вскоре поправилась.
- Кем ты не хочешь стать, когда вырастешь? - однажды спросила меня миссис
Миллер.
Когда я пришел к ней в то утро, под дверью ее комнаты опять был тот
меланхоличный бродяга, который ругался на кокни. Он барабанил в дверь, и в такт ударам
в его руке звякали ключи от квартиры.
- Он умоляет тебя, ты, старая дрянь! Ну пожалуйста! Ты же ему обязана. Он
чертовски зол на тебя, - кричал он. - Ну же, старая корова! На коленях прошу!
- Мужчина, моя дверь тебя знает, - отозвалась изнутри миссис Миллер. - Она
тебя знает, и я тоже. Ты же знаешь, что она перед тобой не откроется. Я не лишилась глаз
и не сдамся. Иди домой.
Я беспокойно ждал, когда бродяга возьмет себя в руки и, пошатываясь, уберется
прочь. Потом, опасливо оглядываясь, постучал в дверь миссис Миллер и назвал себя. И
вот, когда я отдал ей еду, она задала мне этот вопрос:
- Кем ты не хочешь стать, когда вырастешь?
Если бы в тот момент я был на пару лет старше, то обратная постановка этого
избитого вопроса лишь привела бы меня в раздражение. Она показалась бы надуманной.
Но я был еще совсем мал, и вопрос мне даже понравился.
Я робко ответил, что не хотел бы стать адвокатом. Я так сказал из преданности
матери. Мама иногда получала какие-то письма, после которых плакала или же много
курила. Она громко ругала адвокатов, этих чертовых проныр адвокатов.
Миссис Миллер мой ответ понравился.
- Хороший мальчик, - фыркнула она. - Мы все про них знаем. Ублюдки, не так
ли? Вечно со своими дополнительными условиями, а печатают их мелким шрифтом! Оно
прямо под носом, под самым носом, а ты просто не видишь его, а потом оно вдруг
заставляет себя увидеть! И как только его замечаешь, ты пропал! - Она усмехнулась. -
Не попадись на мелкий шрифт! Я открою тебе один секрет.
Я тихо ждал, вытянув шею под дверью.
- В деталях - сам дьявол! - Она снова рассмеялась. - Спроси у матери, если не
веришь. В деталях сам дьявол!
Обычно я ждал минут двадцать, пока миссис Миллер закончит с едой, а потом мы
проделывали утреннюю процедуру в обратном порядке, то есть она быстро просовывала
мне через приоткрытую дверь пустую миску. Я возвращался домой и вместе с ней
передавал маме ответы на ее многочисленные вопросы. Обычно она кивала и что-то
записывала. А иногда плакала.
После того как я сообщил миссис Миллер, что не хочу быть адвокатом, она стала
просить меня читать ей вслух. Она велела мне передать это матери и сказала, чтобы я
приносил ей газету или одну из книг, которые она назвала. Мама лишь коротко кивнула
на это, и в следующую среду я получил завернутый сэндвич и газету "Зеркало". Мама
наказала мне, чтобы я был вежлив с миссис Миллер и слушался ее, а еще она сказала, что
зайдет за мной днем.
Вообще-то я ее не боялся. Миссис Миллер за своей дверью никогда не обижала
меня. Я был послушным и лишь немного нервничал.
Миссис Миллер заставляла меня читать рассказы на определенных страницах,
номера которых выкрикивала из-за двери. Она требовала, чтобы я перечитывал их снова и
снова, очень медленно. Потом она разговаривала со мной. Обычно все начиналось с
шуток по поводу адвокатов и мелкого шрифта.
- Есть три способа не видеть то, чего видеть не хочешь, - сказала она мне. -
Один чертовски болезненный, он для трусов. Второй способ - закрыть глаза навсегда,
что практически то же, что и первый. Третий - самый трудный, но и самый лучший.
Надо сделать так, чтобы перед глазами было лишь то, что ты можешь позволить себе
видеть.

Однажды утром я застал ту стильную азиатскую женщину. Она что-то быстро
нашептывала через дверь. Я слышал, как миссис Миллер с явным неодобрением кричала
ей в ответ. В конце концов молодая женщина пронеслась мимо, просто уничтожив меня
своими духами.
Миссис Миллер смеялась, а во время еды была сверх меры разговорчива.
- Она нарывается на неприятности - путается не с той семейкой. С такими нужно
держать ухо востро! - сказала она тогда. - Каждый там - хитроумный ублюдок. Не
успеешь оглянуться, как тебя уничтожат.
- Есть там один упрямый горлопан... а есть один шустрый старик, имени которого
лучше не называть, - бормотала она, - все они - поганые ублюдки, все! Им нельзя
доверять, вот что я тебе скажу! Надо это знать, да! - Она засмеялась. - Уж поверь мне,
пропадешь как нечего делать. - Как сегодня погода? - вдруг спросила она.
Я сказал, что облачно.
- С этим нужно быть осторожнее, - отозвалась она, - со всеми этими лицами в
облаках. Нельзя не заметить, правда? - Она перешла на шепот. - Сделай одолжение,
когда пойдешь домой к своей мамочке, не смотри вверх, мальчик. Вообще не смотри
вверх.
Но когда я вышел, погода переменилась. Припекало, небо было синим-синим.
Те двое пьяниц опять бранились в холле. Я проскочил мимо них к двери. Пока я был
у миссис Миллер, они все время спорили какими-то сдавленными голосами.
- Знаешь, сейчас я даже не вспомню, с чего все началось, - сказала миссис
Миллер, когда я перестал читать. - Не помню! Просто ужас. Это все время ускользает от
меня. Сказать по правде, может, я была слишком любопытной, слишком этим рисовалась.
Не могу сказать, что я так этим гордилась, но вполне возможно... Вполне возможно. Но
каков бы ни был вопрос, все дело в том, как увидеть ответ. Можно смотреть на вещи и
видеть в них скрытое. Смотришь, скажем, на потеки смолы на стене или на крошащийся
кирпич, на что-нибудь в этом роде... Есть способ разъять их. Если знаешь, как это
делается, то можно прочесть то, что в них скрыто, что находится прямо под носом. Ты это
видишь, но не замечаешь. Просто нужно знать, как это делается. - Миссис Миллер
неприятно захихикала. - Кто-то должен тебя научить. Нужно завести определенных
друзей. Однако, заводя друзей, невозможно не нажить и врагов. Нужно научиться видеть
нутро. И то, что ты видишь, становится неким окном, через которое ты видишь все, что
хочешь. Это как бы дверь.
Миссис Миллер долго молчала. Потом вдруг спросила:
- Там опять облачно?
И, не дождавшись ответа, продолжила:
- Если смотреть вверх и долго всматриваться в облака, то увидишь в них лицо. И в
дереве тоже. Всмотрись в какое-нибудь дерево, в ветки и скоро увидишь их так, как надо.
Появится лицо, бегущий человек или летучая мышь, да что угодно. Увидишь неожиданно.
Раз, и в узоре веток проявляется изображение. Но не ты решаешь, что видеть. И ты уже не
в силах не видеть. Вот чему надо научиться. Научиться читать детали, видеть, что есть
что, и разбираться в них. Однако ж, черт побери, будь осторожен. Будь осторожен, чтобы
ничего не потревожить.
Ее голос звучал так бесстрастно, что мне стало страшно.
- Открыв то окно, нужно быть чертовски осторожным, чтобы живущее в деталях не
посмотрело в ответ и не увидело тебя.
Когда я пришел в следующий раз, под дверью опять, завывая, бранился пьяный
бродяга. Миссис Миллер крикнула мне, чтобы я пришел попозже, сейчас ей не нужна еда.
В ее обреченном голосе слышалось раздражение. И она продолжила ругательски ругать
своего посетителя.
Он орал в ответ, что она зашла слишком далеко, что она уже давно валяет дурака и
нарывается. Он орал, что она за все заплатит в аду, ни за что ей этого не избежать и она
сама во всем виновата.
Когда я вернулся, он громко храпел, свернувшись калачиком в грязном проходе.
Миссис Миллер взяла обед, быстро его съела и вернула мне миску, не сказав ни слова.
На следующей неделе, как только я постучал в дверь, она схватила обед и принялась
с жаром нашептывать:
- Все вышло случайно, - сказала она, словно отвечая на вопрос. - Я имею в виду,
теоретически ты знаешь, что нечто может случиться. Тебя предупреждают, ведь так? Но,
Господи, у меня дыхание перехватило и мороз по коже, когда я поняла, что именно
произошло.
Я ждал. Я не мог уйти, потому что она не вернула миску и не сказала, что я могу
идти. Очень медленно миссис Миллер заговорила снова.
- Был новый день, - ее голос звучал с придыханием и как будто издалека, -
можешь себе представить? Можешь представить, на что я была готова? Я была готова...
изменить... увидеть скрытое. Книгу лучше всего прятать в библиотеке. Лучшее место для
тайника - открытое место, у всех на виду. Я тренировалась, пробовала и наконец
научилась. Настало время узнать правду. В первый раз я по-настоящему открыла глаза. Я
всматривалась тогда в старую стену. Искала ответ на вопрос. Я уже говорила, что не
помню его. Дело не в вопросе, а в том, что у меня открылись глаза. Я всматривалась в
ряды кирпичей, потом поморгала и как бы ослабила взгляд. Сначала я видела в кирпичах
лишь кирпичи, а в прослойках между ними - лишь полоски цемента. Но через некоторое
время они превратились в настоящее видение. Как только все распалось на линии и
формы, я задержала дыхание и начала видеть. Мне представился широкий выбор. Это
были послания в трещинах стены. Какие-то намеки в открывшихся образах. Все секреты
обнажены. Это было словно откровение. А потом, без всяких намеков, я вдруг увидела
что-то еще, у меня даже сердце сжалось. Я поняла суть того изображения. Сначала это
была лишь путаница линий, трещин и осыпающегося цемента, но, всматриваясь в стену, я
различила рисунок. Я видела клубок линий, который вдруг превратился во что-то
ужасное, древнее, и хищное, и жутко страшное. Оно тоже смотрело на меня. А потом я
увидела, что оно движется.

Ты должен понять, - сказала миссис Миллер, - ничего не изменилось.
Понимаешь? Все время я продолжала смотреть на стену. Но в тот момент все
происходило так, когда видишь лицо в облаке. Я просто заметила его в кирпичах, я просто
заметила, как нечто смотрит на меня. Нечто злое. А через мгновение я опять заметила
другое сплетение линий и трещин. Оно было там всегда, понимаешь? Рисунки на
треснутом кирпиче, которые я видела секунду назад, выглядели как то существо, только
теперь чуть ближе. А еще через мгновение еще одна картинка, еще ближе. Оно
приближалось ко мне.
- И тогда я убежала, - прошептала миссис Миллер, - я убежала оттуда в ужасе,
закрыв глаза руками. Я кричала и все бежала, бежала. А когда остановилась и приоткрыла
глаза, то поняла, что добежала до конца парка. Я медленно убрала руки от лица и
осмелилась посмотреть назад. На аллее никого не было. Я глянула на кусты, траву и
деревья... И увидела его опять.
Словно задумавшись, она растягивала слова. Раскрыв рот, я подошел ближе к двери.
- Я увидела эту тварь в листве, - произнесла она совершенно несчастным голосом.
- Повернувшись, я увидела листья так... словно они случайно сплелись, понимаешь? Я
увидела образ. Не могла не увидеть. Сам не выбираешь, увидишь лицо в облаках или нет.
Я снова заметила то чудовище, и оно опять подбиралось ко мне. Я закричала, и все мамы,
папы и дети оглянулись на меня. Я отвела взгляд от дерева и быстро развернулась к одной
милой семье, гулявшей неподалеку.
Но оно было и там, в той же позе! - с болью прошептала она. - Оно было в
складках пальто отца семейства, и в спицах детской коляски, и в беспорядке женских
волос. Еще одно сплетение линий, понимаешь? Но не ты выбираешь, что ты увидишь. Я
не могла не увидеть именно те линии. Чудовище оказалось еще ближе и смотрело на меня.
Я опять отвернулась, но увидела, как оно приближается ко мне в облаках. Я отвернулась
снова, и оно было готово схватить меня в колышущейся осоке пруда. А как только я
закрыла глаза, клянусь, что-то коснулось моего платья. Ты понимаешь меня? Понимаешь?
Я не знал, понимаю я или нет. Конечно, сейчас ясно, что не понимал.
- Оно живет в деталях, - произнесла миссис Миллер бесцветным голосом. - Оно
перемещается... в восприятии. Оно движется сквозь случайное сплетение линий. Иногда
его ловишь взглядом, когда смотришь на облака, а иногда оно само тебя приметит. Но
меня оно увидело целиком. Оно стережет свое место, а я глазела без всякого разрешения,
словно назойливый сосед, который подглядывает через дырку в заборе. Я знаю, что это
такое. Я знаю, что произошло. Оно таится рядом с нами, в том, что мы видим каждый
день. Это владыка всех тварей, скрытых в простых вещах. Отвратительные, ужасные
твари. До них лишь рукой подать. Наглые и невидимые. Тот демон поймал мой взгляд.
Теперь он может двигаться через все, что я вижу. Для многих это просто случайность,
правда? Что они увидят в переплетении проводов. Там таится тысяча картин. Просто
сморишь, и некоторые проявляются. Но сейчас... Эта тварь, живущая в линиях, выбирает
для меня картины. Оно может наброситься на меня. Оно заставляет меня видеть себя. Оно
нашло выход. Выход ко мне. Через то, что я вижу. Я открыла дверь своего восприятия.
Ее голос был ледяным от ужаса. Я совсем не был готов к такому взрослому страху. Я
беззвучно шевелил губами, словно пытался что-то сказать.
- Это была долгая, долгая дорога домой. Каждый раз, когда я украдкой смотрела
сквозь пальцы, я видела, как эта тварь ползет ко мне. Она выжидала, чтобы наброситься.
Стоило мне лишь чуть-чуть отвести руки, как вместе с этим я открывала и дверь. Я
взглянула на спину женщины в свитере, и в рельефе ткани демон опять готовился
прыгнуть на меня. Я взглянула на мостовую и увидела, как он преследует меня. Мне
пришлось тут же закрыть глаза. Я пошла домой на ощупь. Потом я завязала глаза и
попыталась все обдумать.
На время воцарилась тишина.
- Понимаешь, всегда есть простой выход. Но он пугает меня до ужаса. Я боюсь
крови и боли, - произнесла она вдруг упавшим голосом. - Много раз я подносила к
глазам ножницы, но даже с крепко завязанными глазами я не могла этого вынести. Можно
было пойти к врачу. Можно было устроить все так, чтобы все прошло без боли. Но
знаешь, я никогда... по-настоящему... не была... уверена, что это выход, - сказала она
задумчиво. - А что, если найдется способ закрыть дверь? А? А глаза уже вырвали?
Останусь в дураках, что скажешь? Мне ведь эти повязки тоже не помогают. Я пробовала.
Всегда подсмотришь. Увидишь блики света или локон собственных волос - вот и проход.
Что-то попадет в поле зрения, и остается только посмотреть как надо... тут же появится
нечто, пришедшее за тобой. Это и есть проход. Это невыносимо... иметь зрение и вот так
прятать его. Но я не сдаюсь. Видишь...
Ее голос понизился, и она заговорщически произнесла:
- Я думаю, что мне удастся закрыть эту дверь. Я научилась видеть, но могу и
разучиться. Сейчас я пытаюсь найти способ. Я хочу снова увидеть в стене кирпичи.

Ничего больше.
Поиск. Конечно, я не могу читать сама - на печатной странице слишком много
углов и линий, поэтому читаешь мне ты. И ты очень хорошо читаешь.
Я много раз думал о том, что она сказала, но никак не мог найти в этом смысл. Я
читал миссис Миллер школьные учебники, старые нудные сельские истории и любовные
романы. Наверное, она говорила о других посетителях, которые читали ей что-нибудь
особенное. В противном случае то, что она искала, было, по-видимому, хитро запрятано в
скучных строчках, которые я, спотыкаясь, ей прочитывал.
- Глядишь, найдется и другой способ выжить, - сказала она коварно, - и глаза
оставлю, но и никаких деталей им не дам. То... тварь может заставить увидеть себя, но
только через то, что там. Вот как она передвигается. Представь, если я посмотрю на
пшеничное поле. Не могу даже подумать об этом! Миллионы, миллионы маленьких
чертовых граней, миллионы линий. Из них можно сложить все, что угодно. Тут она себя и
покажет. Прыгнет из засады. А если посмотреть на гравий, дом или лужайку... Но я ее
перехитрю.
Нотка лукавства заставила ее голос дрогнуть.
- Держу его подальше, пока не нашла способ захлопнуть эту дверь. Пришлось все
устраивать вслепую, с повязками вокруг головы. Конечно, пришлось повозиться, но
теперь я здесь. В безопасности. Я в безопасности в своей холодной комнатке. Стены
гладкие и белые. Окна я тоже закрасила. Шкаф у меня из пластика, поэтому, когда я
просыпаюсь, мне не увидеть ничего сотканного или чего-нибудь в этом духе. У меня все
мило и... просто. Когда все было готово, я сняла повязки, огляделась и... все в порядке.
Чистые стены, никаких трещин, никаких деталей. Я даже на руки свои не смотрю.
Слишком много линий. Твоя мама готовит мне отличный питательный суп, который
похож на мороженое. Если я и гляну в миску, то не увижу там ни брокколи, ни риса, ни
сплетенных спагетти - ничего, что создает линии или углы. Я открываю и закрываю
дверь так быстро, потому что у меня только и есть, что это мгновение. Эта тварь готова
прыгнуть. И секунды не пройдет, как она выскочит из одного только взгляда на твои
волосы, книгу или что там еще.
Ее голос слабел. Я ждал, но она так ничего больше и не сказала. Потом я несмело
постучал и позвал ее по имени. Ответа не было. Тогда я прижался ухом к двери и
услышал, как она тихо плачет.
Ушел я без миски. Мама на это лишь поджала губы и ничего не ответила. Я не
рассказал ей ничего о разговоре с миссис Миллер. Я был обеспокоен и совершенно сбит с
толку.
Когда я в следующий раз принес миссис Миллер еду в новом контейнере, она
быстро мне прошептала:
- Оно охотится за моими глазами. Здесь все белое. Нельзя ни на что смотреть.
Нельзя смотреть в окно. Нельзя смотреть на ногти. Оно охотится за моим разумом. У меня
даже не осталось воспоминаний, - с тоской сказала она. - Оно захватило их. Я
вспоминаю старые времена... счастливые времена... а оно уже дожидается в рисунке моего
платья или в крошках именинного торта. Раньше я его не замечала. Теперь замечаю. Мои
воспоминания больше мне не принадлежат. Да и мечты тоже. Прошлой ночью я думала о
морском береге, и тварь была там, в пене волн.
В следующие разы миссис Миллер говорила совсем мало. По ее просьбе я читал
главы из книг, на что она лишь отрывисто бормотала. Ела она быстро.
Когда пришла весна, ее посетители стали появляться чаще. Стильная азиатская
женщина теперь о чем-то спорила с добродушным пьяницей, а старик всхлипывал в
дальнем конце коридора. Всегда был там и тот агрессивный мужчина. Он все в чем-то
убеждал миссис Миллер и жаловался, а иногда разговаривал нормальным тоном, тогда
она ему отвечала так же, как и остальным. Но обычно он все-таки кричал.
Я приехал в один из холодных дней и увидел, что этот здоровяк спит прямо под
дверью, разливаясь в храпе. Я передал миссис Миллер еду, а потом сел на пальто и, пока
она ела, читал ей что-то из женского журнала.
Когда она закончила, я, как всегда, ждал у двери с вытянутыми руками, готовый
схватить пустой контейнер. Помню, я чувствовал, что что-то не так. Я беспокойно
оглянулся, но все было вроде бы в порядке. Я посмотрел на пальто, на смятый журнал, на
мужчину в коридоре, который лежал в отключке.
Но как только услышал, что миссис Миллер открывает дверь, я понял, что именно
изменилось. Пьяница перестал храпеть. Он затаил дыхание.
На какой-то момент я подумал, что он умер, но мне было видно, как вздрагивает его
тело. Глаза у меня расширились, я открыл было рот, чтобы прокричать предупреждение,
но дверь уже начала открываться. Не успел я и выдохнуть, как этот вонючий здоровяк
вскочил так быстро, как я и представить себе не мог. Он бросился ко мне с налитыми
кровью глазами.
Однако я успел что-то крикнуть, и дверь затормозила на полпути. Однако мужчина
сгреб меня в охапку, обдав тяжелым запахом алкоголя. Он наклонился, схватил мое
пальто, дернул за свитер, который я повязал на поясе, и пихнул меня в дверь.

Она с силой распахнулась, отшвырнув в сторону миссис Миллер. Я кричал и плакал.
У меня глаза заболели от яркого белого цвета стен. Я видел, как в углу миссис Миллер
потирала голову, борясь со своими ощущениями. Пошатываясь, пьяница тряс моим
клетчатым пальто и узорчатым свитером прямо перед ней. Потом он нагнулся, схватил
меня за ноги и потащил из комнаты, посадив мне кучу заноз. Я бешено орал от страха.
За спиной начала кричать и ругаться миссис Миллер, но я не смог ничего разобрать,
потому что мужчина сильно прижал меня к груди. Я отчаянно боролся и кричал. Потом я
почувствовал, как меня качнуло, когда он потянулся, чтобы захлопнуть дверь.
Вырвавшись, я услышал, как он кричит.
- Я тебя, дуру, предупреждал, - причитал он, - предупреждал тебя. Я говорил,
что пришло время...
Сквозь его причитания можно было различить несчастные всхлипы ужаса,
доносившиеся из комнаты. Они оба кричали и плакали, пол стонал под ударами, дверь
сотрясалась. Слышал я и какие-то другие звуки.
Словно все звуки в доме слились в какие-то комбинации, звучащие в полной
дисгармонии друг с другом. Крики, хлопки и вопли страха сформировали слышимую
иллюзию чьего-то присутствия.
Это было похоже на чье-то рычание, чье-то протяжное голодное дыхание.
А потом я кинулся прочь, крича от ужаса. По коже под футболкой у меня бегали
мурашки. Я всхлипывал, меня тошнило. То и дело у меня вырывались прерывистые
жалобные стоны. Я добрался до дома и лег в маминой комнате. Она прижала меня к себе,
а я все плакал и плакал, сбивчиво рассказывая ей, что произошло, пока вконец не ослаб и
не затих.
Мама ничего не сказала насчет миссис Миллер. В следующую среду мы рано
поднялись и пошли в зоопарк. Мама и я. И в то самое время, когда я обычно стучался в
дверь миссис Миллер, я смеялся над верблюдами. В другую среду мы пошли в кино, а еще
через неделю мама осталась в постели, а меня отправила за сигаретами и хлебом в
местный магазинчик. Я приготовил завтрак, и мы съели его в маминой спальне.
Друзья могли мне рассказать о том, что изменилось в желтом доме, но они молчали.
А вскоре эта история вообще перестала их интересовать.
Несколько недель спустя я встретил ту азиатскую женщину. Она курила в парке со
своими друзьями. К моему изумлению, она кивнула мне, а потом подошла, прервав своих
собеседников.
- Как дела? - спросила она.
Я застенчиво кивнул в ответ и сказал, что все в порядке, спасибо.
Она кивнула и отошла.
Того разъяренного пьяницу я больше никогда не видел.
Вообще-то мне было у кого разузнать, что случилось с миссис Миллер. Всю эту
историю я мог бы выведать, если бы только захотел. Незнакомые мне люди приходили и
тихо разговаривали с мамой, озабоченно и с сожалением поглядывая на меня. Я мог бы их
расспросить. Но все больше и больше я думал о своей собственной жизни. Я не хотел
никаких деталей миссис Миллер.
Однажды я все-таки вернулся в желтый дом. Это было спустя год после того
страшного утра. Стояла зима. Я помнил наш последний разговор с миссис Миллер, но
теперь я чувствовал себя настолько повзрослевшим, что даже голова кружилась. Все
случившееся казалось таким далеким.
Я прокрался в дом вечером, попробовал ключи, которые все еще были у меня. К
моему удивлению, они подошли. В коридоре было промозгло и темно. Воняло еще
сильнее, чем раньше. Я немного поколебался, а потом толкнул дверь комнаты миссис
Миллер.
Она легко подалась и беззвучно открылась. Случайный сдавленный звук улицы
прозвучал так далеко, что казался воспоминанием. Я вошел.
Миссис Миллер тщательно закрыла окна, до сих пор ни один луч света не мог
проникнуть сюда с улицы. Было очень темно. Я подождал, пока не станет лучше видно
благодаря электрическому свету в коридоре.
Я был совсем один.
Мое старое пальто и свитер валялись в углу комнаты с распростертыми рукавами.
Меня передернуло, когда я их увидел. Я подошел и слегка до них дотронулся. Они были
покрыты плесенью и влажной пылью.
Белая краска местами отслоилась. Все выглядело так, будто комната стояла в
запустении уже несколько лет. Я не мог поверить, как сильно все разрушилось.
Я медленно поворачивался и осматривал стены. Я всматривался в хаотичные
замысловатые узоры обвалившейся краски и сырой штукатурки. Они выглядели как карты
и горный ландшафт.
Я очень долго всматривался в ту стену, которая была дальше всего от того места, где
лежало пальто. Было очень холодно. Прошло немало времени, когда в обвалившейся
краске я увидел очертания. Тупое любопытство, оказавшееся сильнее всякого страха,
подвело меня ближе.
На осыпающейся поверхности стены растянулась целая анатомия трещин, которые,
под определенным углом и освещенные бликами света, очертаниями напоминали
женщину. Пока я смотрел, они приобретали все более четкую форму. Потом я перестал
видеть лишние линии и без всякого усилия сфокусировал внимание на нужных мне. Я
видел женщину, которая смотрела на меня.

Я мог разобрать выражение ее лица. Кусок гнили, который был ее лицом, выглядел
так, словно она кричала.
Одна рука у нее была заведена назад, она была напряжена, словно женщину тащили,
а она тщетно старалась вырваться. Там, где кончалась рука и где должен был быть тот, кто
держит ее, краска отвалилась целым пластом, открыв большой кусок влажного неровного
цемента.
В этой темной бесконечности знаков я видел все, что захочу.
Ким Ньюман - Eгипeтскaя аллея
Ким Ньюман интенсивно сотрудничал в театре, на радио и на телевидении как
сценарист, критик и диктор. Среди его романов недавнего времени - "Слезный суд: год
Дракулы 1959" и "Лотерея жизни". Кроме того под псевдонимом Джек Йовил Ньюман
написал серию игровых романов, включая "Неупокоенную Женевьеву" и "Оргию кровавых
паразитов". Он также автор нескольких сборников рассказов: "Необычный доктор
Шейд и другие рассказы", "Знаменитые чудовища", "Семь звезд" и "Где зарыты трупы".
Помимо беллетристики, перу Ньюмана принадлежат следующие книги:
"Тысячелетие кино: конец мирового кинематографа" и "Классика БФИ: Люди-кошки".
Ньюман собрал целую коллекцию различных наград, в том числе: премия Брэма Стокера,
премия Британской научной фантастики за лучший рассказ, премия "Отпрыски ночи",
премия за беллетристику "Ассамблея лорда Рутвена" и премия Международной
ассамблеи гильдии критиков жанра "хоррор" за лучший роман (дважды). Ньюман
одновременно работал над "Историей об английских привидениях" - романом и
сценарием - и, судя по всему, сейчас занимается еще несколькими
кинематографическими проектами.
Вот что говорит сам писатель: ""Египетская аллея" открывает цикл научнофантастических
мистических рассказов, действие которых разворачивается в 1970-е
годы. Над этим циклом я работал с перерывами после "Конца шоу Пьера". Персонаж по
имени Ричард Джеперсон также фигурировал в "Не нужно быть чокнутым", в "Семь
звезд: менеджер банка Биафран" и в "Город Завтра". А для возобновленной серии
"Ночное зрение" я написал новеллу "Задранный нос", в котором история Джеперсона
развивается уже в наше время, хотя я до сих пор не разрешил множество
сопутствующих тайн и загадок. Рассказ "Египетская аллея" был написан для сборника
"Embrace the Mutation". Авторам было предложено написать что-либо, вдохновляясь
иллюстрациями Дж. К. Поттера. Из картинки, которую выбрал я, мне стало очевидно,
что Дж. К. однажды совершил точно такую же прогулку по Хайгейтскому кладбищу, по
старому, а не по тому, на котором похоронен Карл Маркс".
Да как вообще можно пройти мимо рассказа, в котором есть потрясающая фраза
"резня, которую вурдалаки от глэм-рока учинили над своими фанатками на фестивале в
Гластон-бери"?! А? Я вас спрашиваю - как можно устоять перед таким соблазном?!
- Э.Д.
- Да из этой могилки просто песок сыплется, - сказал Фред Риджент. - И она
кишмя кишит жуками. Мелкая белая крупа - такой впору песочные часы наполнять, а не
могилы засыпать - мягко струилась из вертикальной трещины, растекалась вокруг,
сухим инеем ложилась на траву - сочную и высокую. Черные жучки поблескивали в
утреннем свете; на панцирях у них торчали роговые выросты, и белые песчинки мерцали
на черных спинках. Фред посмотрел на склеп, украшенный по углам псевдоегипетскими
колоннами. "Баннинг" - фамилия была глубоко врезана в камень в окружении изрядно
пострадавших от погоды и времени иероглифов.
На дворе стояло лето 197... года. Фред Риджент вновь шел по следу
сверхъестественных сил. Как всегда, по этой дорожке, далекой от проторенных троп, его
вел Ричард Джеперсон, самый полезный агент из клуба "Диоген"* [Упоминание клуба
"Диоген" - реверанс автора в сторону сэра Артура Конан-Дойла. В "Диогене" - клубе,
правила которого предписывали строжайшее соблюдение молчания, - состоял брат
Шерлока Холмса, Майкрофт.], наименее известного подразделения британской разведки.
Все чудеса, тайны и аномалии рано или поздно приводили к Джеперсону. В прошлом
месяце загадок было две: во-первых, резня, которую вурдалаки от глэм-рока* [Глэм-рок
(от англ, glam - "блеск, сверкание") - направление рок-музыки начала 1970-х годов, для
которого характерны театрализованные шоу, вычурные костюмы и обильный грим
(вполне способный вызвать ассоциации с вампирами). Рок-фестивали в Гластонбери
(Великобритания, графство Сомерсет) проводятся с 1970 г.] учинили над своими
фанатками на фестивале в Гластонбери", во-вторых, порча, умело наведенная на премьерминистра
Эдварда Хифа, - заговоренный узелок запрятали в министерском кабинете. А
вот в этом месяце выпала бурная активность привидений на Кингстедском кладбище.
Джеперсон, который и сам был своего рода аномалией, зачерпнул пригоршню
белого песка и поднес ее к своему ястребиному носу, внимательно разглядывая
затесавшихся в эту порцию жуков.
- Находись мы на берегах священных великого Нила, а не на симпатичном холмике
с видом на не менее великий город Лондон, я бы ничуть не удивился встрече с этими
букашками, - проговорил он. - Но поскольку мы все-таки в Лондоне, я, право, в
замешательстве. Видите ли, Фред, это ведь не что иное, как настоящие скарабеи. Жукискарабеи.

- Слушайте, Ричард, я смотрел "Проклятие мумии"* [Сюжет о воскресшей мумии
весьма популярен в мировом кино. Первым, кто воплотил образ мумии в кинематографе,
стал знаменитый Борис Карлов ("Мумия", реж. Карл Фройнд, 1932 г.); в 1940-е годы
существовал целый сериал ("Рука мумии", "Гробница мумии", "Призрак мумии",
"Проклятие мумии") с участием Лона Чейни-младшего, а в 1959 году английский
режиссер Теренс Фишер поставил первую цветную "Мумию".] в Риальто. И что такое
скарабей, мне известно.
Джеперсон рассмеялся, обнажив острые белые зубы под черными усиками.
Морщинки на его загорелом лице обозначились четче. Да, конечно, "человек из клуба
"Диоген"" - это звучит так же по-британски, как Джон Булль или Шерлок Холмс, но с
загаром Джеперсон больше смахивал на араба или румына, которому взбрело в голову
загримироваться под короля Карла II*. [Карл II (1630-1685) - сын казненного Оливером
Кромвелем короля Карла I. Здесь имеется в виду характерная для моды 1970-х годов
"хипповая" прическа, напоминающая длинный завитой парик.] Впрочем, его вьющаяся
черная шевелюра вовсе не была париком. И ни у какого цыгана не хватило бы духу
вырядиться так кричаще, как Ричард Джеперсон.
- Охотно верю в ваши знания, Фред. Просто формулирую для пущей ясности.
Привычка думать вслух, знаете ли. Итак, перед нами песок из пустыни Сахара и букашки
из Северной Африки. Интригует.
- Точно, шеф. А вот эта дохлая тварь - скорпион.
Джеперсон глянул себе под ноги с выражением удивленного отвращения. А
скорпион воспрянул было к жизни, дернулся, но тут же принял смерть под подошвой
Джеперсонова ботинка.
- Не такой уж он и дохлый, - констатировал Джеперсон.
- Теперь-то да.
- Будем надеяться. - Джеперсон пристально изучил подметку ботинка, потом
соскреб с нее скорпионовы останки о край могилы.
Ради экспедиции в мрачную аллею номер шесть он вырядился в душераздирающей
леопардовой расцветки свободную рубашку в стиле сафари, а также в облегающие белые
бриджи, заправленные в крепкие походные ботинки на шнуровке. Прибавьте к этому
бирюзовый пояс охотника за сокровищами (куча кармашков для алмазов, патронов и
прочих полезных вещей), амулет в виде тигрового клыка - предполагалось, что злые
силы при виде его подожмут хвост - и австралийскую панаму, с полей которой свисали
три пробки. Если уж совсем точно, пробки от шампанского, и на каждой чернилами
выведена дата открытия и распития.
- Как все мы превосходно понимаем, для таких неуместных явлений существует
особый термин - "аппорт", материализация, - неторопливо проговорил Джеперсон. -
За вычетом следующей возможности: некая персона, побуждаемая неизвестным нам
причинами, поместила перед нашим носом этот песочек, скарабеев и скорпионов, дабы
поразить нас. Если отмести такой вариант, тогда с неизбежностью следует, что песок и
букашки просто материализовались тут волею сверхъестественных сил. Мистер Лилибел,
вы именно этой точки зрения и придерживаетесь, если не ошибаюсь? Это и есть еще одно
проявление активности привидений, о котором вы сообщали?
Лилибел кивнул. Белокурый господин средних лет в павлиньей расцветки рубашке,
бледное лицо пылает. Его жалобу полиция передала в клуб "Диоген", а в результате ею
занялся Джеперсон.
- Но что оно тут делает? - поинтересовалась Ванесса - вторая помощница
Джеперсона. Она сразу бросалась в глаза - собственно, ее всегда замечали раньше
Фреда. И немудрено: высоченная, модельного сложения рыжая девица. А сейчас к тому
же в огромных желто-зеленых темных очках и в модном наряде, отдаленно
напоминающем не то сари, не то саронг - в общем, просто намотанные на тело шелковые
шарфы, которые скорее обнажали, нежели прикрывали сверкающий в пупке рубин и
высокие кремовые сапоги на огромном каблуке, в стиле "привет с панели". Рядом с ней и
с шефом Фред, в джинсах и кроссовках, чувствовал себя просто скромнягой.
- Я бы сказал, Ванесса, оно проявляет сверхъестественность, - терпеливо
объяснил Джеперсон. - Материализации-аппорты обычно именно этим и занимаются.
- Не только аппорты, - подхватила Ванесса. - Сфинксы и обелиски - тоже.
Разве такому песочку с жуками не полагается красоваться где-нибудь в Долине Царей
вместо скромной шестой аллеи на смиренном английском кладбище?
Джеперсон разжал руки и песок беззвучно ссыпался наземь - вместе со скарабеями.
Он отряхнул ладони.
Ванесса была права. В этом квартале Кингстедского кладбища каждый камень был
выдержан в древнеегипетском стиле. Склеп Баннинга охраняли два льва с человеческими
головами, увенчанными высокими уборами фараонов. Время оставило на их лицах столь
же разрушительный след, что и у настоящих сфинксов, чей возраст исчислялся
тысячелетиями. И повсюду высились древнеегипетские стилизации из песчаника -
миниатюрные пирамиды и храмы, покрытые выцветшими сине-золотыми иероглифами,
божества с головами зверей и птиц, надгробия в виде анкха, египетского креста с
петлеобразной верхушкой.

- Полагаю, я могу все объяснить, мисс... э-э? - запнулся Лилибел.
- Ванесса. Просто Ванесса.
- Хорошо, Ванесса. Итак, египетские мотивы восходят ко временам основания
кладбища, - просвещенный смотритель впал в плавный тон экскурсовода. - То есть к
тысяча восемьсот тридцать девятому году. Стивен Джири, автор архитектурного проекта,
питал слабость к Древнему Египту, что в ту эпоху было явлением в высшей степени
распространенным. Это кладбище с самого начала было задумано не как обычное место
упокоения, но как подобие сумрачной достопримечательности, осененной дыханием
смерти. Люди викторианской эпохи имели обыкновение навещать своих покойников куда
чаще, чем мы с вами, знаете ли. Семейный пикник на могиле любимой бабушки был
обычным делом.
- М-да, помри моя бабуля, мы бы точно закатили пикничок всем семейством, -
высказался Фред. Лилибел воззрился на него в изумлении. - Ну, вы же не знакомы с
моей бабулей, - пояснил Фред.
- Существовала также традиция устраивать траурные дни рождения в память о
множестве детей, скончавшихся во младенчестве, - продолжал смотритель кладбища. -
Все облачались в черное, приносили на могилу цветочные венки в качестве подарков и
предавались тихим, скорбным играм. Дети ежегодно приходили на могилы, украшенные
мраморными малышами их возраста. Не так-то легко построить кладбище с нуля, да еще
чтобы оно стало, как бы это получше выразиться, престижным местом. Вы же понимаете,
тогда было принято считать, что кладбище должно быть старым. Для человека
викторианской эпохи упокоиться на новеньком кладбище - это все равно что для вас
быть упакованным в пластиковый мешок для мусора и запихнутым под автостраду.
- Фред нечто наподобие этого и планирует, - заявил Джеперсон.
- Меня это нимало не удивляет. Так вот, чтобы обойти этот предрассудок, Джири
решил сыграть на ассоциациях с древними цивилизациями. Он рассуждал так: если
кладбище не может быть по-настоящему старым, то, по крайней мере, можно придать ему
таковой вид. Этот участок - так называемая Египетская аллея. Здесь погребен и сам
Джири. Исходно на кладбище было три подобных ему - помимо Египетского, еще
Древнеримский и Древнегреческий. Но на пике моды тогда был все-таки Египет, поэтому
Рим и Греция не пользовались спросом и вскоре их перестроили и присоединили к
Египту. Кстати, никакого научного интереса к египтологии никто не питал, просто
публике нравился этот стиль. Некоторых из представленных здесь богов в египетском
пантеоне на самом деле и нет, их придумали - для полноты картины. Историк, конечно,
сказал бы, что между египетской одержимостью погребальными ритуалами и
викторианским эстетизированием смерти есть определенная связь.
Фреду подумалось, что всякий, кто избрал себе карьеру смотрителя заброшенного
кладбища, рано или поздно неизбежно должен заразиться подобной одержимостью. Что и
произошло с Лилибелом - добровольцем-историком, страстно обожающим этот богом
забытый уголок Лондона.
- Ну, теперь-то оно точно древнее, - заметил Фред. - Просто песок сыплется. На
кусочки разваливается.
- Увы, так оно и есть. - Лилибел поник головой. - Викторианские умельцы
старались произвести впечатление, но о добротности не позаботились. Они прекрасно
понимали, что клиенты тоже скончаются и жаловаться будет некому. Вот они и
халтурили. Каменные фасады поражают воображение, а посмотреть с тыла - одни
трещины. А статуи и полвека не простояли под дождем, как уже начали крошиться. У
склепов прочные стены, а крыши держатся на честном слове. К двадцатым годам нашего
века места для захоронений здесь уже не осталось, так что внуки и правнуки местных
обитателей упокаивались на других кладбищах, и это место пришло в полнейшее
запустение. А когда в шестидесятые Объединенная Кладбищенская компания
обанкротилась, о Кингстеде все и думать забыли. Наше историческое общество пыталось
собрать деньги на ремонт и реставрацию, но пока, как видите, безрезультатно.
- Могу внести пятьдесят соверенов, - предложил Джеперсон.
"Ремонтом и реставрацией тут не очень-то поможешь", - подумал Фред. Между
могилами в виде пирамид и храмов змеями петляли узкие дорожки, давно превратившиеся
в заросшие тропинки. Повсюду бурно разрастались кустарник и плющ - местами зелень
полностью покрывала не только дорожки, но и сами надгробия. Понурое птицеголовое
божество высовывалось из ближайшего рододендрона - клюв отбит, глаза облупились.
Мертвый город давно почившей цивилизации. Чистый Райдер Хаггард*. [Генри Райдер
Хаггард (1856-1923) - английский прозаик, публицист, общественный деятель. Больше
всего известен как плодовитый автор популярных авантюрных романов, действие которых
разворачивается в экзотических странах ("Копи царя Соломона", "Дочь Монтесумы" и
др.)] Природа властно брала свое, оплетала сотнями тонких зеленых рук шаткие троны и
дворцы - и медленно, но верно заключала дерзкие порождения недолговечной
цивилизации в свои жадные лиственные объятия.

- Значит, здесь и прячется наша дичь? - Джеперсон кивнул на могилу Баннинга.
Фред встряхнулся - он успел забыть о цели их посещения.
- Похоже, что так.
Местные привидения в последнее время вели себя мало сказать активно - прямотаки
бурно. Вчера Фред весь день просидел в районной библиотеке, в зале периодики,
шурша газетами и просматривая заметки о том, как в течение сорока лет раздавались
стенания в кладбищенской ночи и с визгом упархивали прочь вспугнутые парочки. Судя
по репортажам, все это время привидения на Кингстедском кладбище держались в рамках
приличий - появлялись, но лишь изредка и скорее символически. Однако в последние
три месяца их как подменили: привидения распоясались, звонили в колокола, свистели и
голосили. Жившего неподалеку журналиста они закидали гравием, причем с
удивительной меткостью. Спортсмена-энтузиаста привидения стащили на полном ходу с
велосипеда, причем - эктоплазменными щупальцами, что мало кому понравится. Это уж
не говоря о таких мелочах, как просто явления стенающих призраков. Самого
разнообразного вида.
Джеперсон пристально оглядел могилу Баннинга. Фред понял, что шеф внимает -
пытается внутренним чутьем уловить, что здесь неладно. С чем с чем, а с чутьем у
Джеперсона дело обстояло отлично.
- Согласно вашему сообщению, Лилибел, наши призрачные друзья предъявили все,
на что они способны. Стенания, исходящие неизвестно откуда...
- Как шакалы, - подтвердил Лилибел. - Я был в Суэце в пятьдесят шестом и что
такое шакалий вой запомнил на всю жизнь.
- ...призрачные фигуры...
- Мумии. Забинтованные с ног до головы. Фигуры людей с птичьими и песьими
головами. Корабли-призраки. Тронутые тлением руки, высовывающиеся из-под земли.
- ...а теперь явления реального порядка. А именно: скарабеи и прочие радости. И
даже натуральный египетский песок. Кстати, если кому интересно, он еще тепленький.
Ну, как, кто-нибудь различает здесь сквозной мотив?
- Призраки из Древнего Египта, - предположила Ванесса.
- В самую точку. - Джеперсон направил на нее палец, как пистолет.
Фреда едва не пробрала дрожь, но...
- Ричард, а вам не кажется, что все это как-то... несолидно? - спросил он. -
Смешно. Карнавал египетских привидений. Тематические призраки. В конце-то концов,
даже если это кладбище под завязку забито копиями пирамид, оно все равно в Северном
Лондоне. Вон, даже башню Почтамта видать. И кто бы ни покоился в этой могиле...
- Члены рода Баннинг, - вставил Лилибел. - Ну, издатели. Баннинг и компания,
"Пирамида-пресс". Отсюда видна их контора. Во-он то черное здание, ну прямо монолит
из фильма "Космическая одиссея-2001". Оно и называется "башня Озириса".
Фред прекрасно знал этот небоскреб, но никогда не задумывался о его хозяевах.
- Да-да, именно они. Баннинги. Они как раз принадлежали к тем самым типичным
викторианцам, которым нравились надгробия в виде пирамид, птицеголовые кошки и
иероглифы - примерно так же, как полосатые обои или определенный покрой жилета.
Мода, говорите вы? Так вот вам и подлинные египетские привидения. Все выдержано в
одном стиле. Можно подумать, тут похоронен чокнутый фараон или злобный жрец.
- Джорджа Баннинга предположительно похоронили в настоящем египетском
саркофаге, - сообщил Лилибел. - Говорят, его даже мумифицировали.
- Это что ж - мозги вынули крючком через нос, а печенку и сердце запечатали в
отдельные горшки?
- Именно так, мистер Джеперсон. Именно так!.
- А разве тогда мумификация не была в порядке вещей?
- В тысяча восемьсот девяносто седьмом? Сомневаюсь.
- Готов отказаться от своей гипотезы, - Фред развел руками. - Старик Баннинг
определенно был чокнутый. Значит, ненормальные призраки ему очень даже подходят.
Джеперсон уже опустился на колени и разглядывал песок. Скарабеи давно успели
разбежаться - не иначе, рассредоточились по всему Лондону, не ведая, какой
неприятный сюрприз преподнесут им первые же заморозки.
- Я попытался было связаться с потомками покойного, - сознался Лилибел. -
Еще до того, как начался этот кавардак. Надеялся, что они профинансируют реставрацию
склепа. Нынешний глава семьи, Джордж Рамзес Баннинг* [Рамзес - одно из родовых
имен египетских фараонов.], наверняка питает фамильный интерес к Египту. Ну, или, по
крайней мере, его родители питали. Но, похоже, у Джорджа Рамзеса своих забот по горло.
- Наслышан, - кивнул Джеперсон. - Что ж, я полагаю, падение - такова судьба
всех династий. Им без этого никак.
Фред мучительно вспоминал, что и где он совсем недавно слышал об этих самых
Баннингах.
- "Пирамида-пресс" издает журналы. - Джеперсон как будто мысли его прочитал.
- Про "Мотор" вы наверняка слышали.
Ванесса скорчила гримаску.
"Мотор" замышлялся как суровый мужской ответ дамскому журналу
"Космополитам" - десятки глянцевых страниц, посвященных гоночным машинам,
спорту и, конечно же, сексу. Так что в журнале имелось предостаточно аппетитных
фотографий красоток - не настолько раздетых, чтобы сгодиться для "Плейбоя", но и не
настолько одетых, чтобы подростки не прятали их от мамаш под матрасами. За прошлый
год журнал приобрел всенародную популярность, но затем его шумный успех был
изрядно подпорчен наскоками конкурентов, на чей счет "моторщики" имели глупость
довольно гнусно пройтись в своих статьях: парочку исков о клевете "Мотору" предъявил
Дерек Гриф из "Ежедневного Метеора". После этого "Мотор" прекратил свое
существование, а вместе с ним, судя по всему, и само издательство.

Тут-то Фред и вспомнил, что именно он слышал о Джордже Рамзесе Баннинге.
Баннинг был обречен: ему предстояло полное и неизбежное банкротство, из-за которого
сотни его сотрудников останутся без работы. Возможно, ошметки издательства приберет к
рукам сутяжник Гриф - и не исключено, что он с самого начала на это и нацеливался.
- "Баннинг и компания" когда-то издавали "Британскую отвагу" и "Приключения
за полпенса" - журналы для мальчиков, - напомнил собравшимся Джеперсон. - Они
пользовались огромным спросом в период между Первой и Второй Мировой. Баннинг еще
кучу таких журнальчиков издавал - комиксы, приключения с продолжением, все в таком
духе. На них выросли поколения мальчишек. Похождения Бесстрашного Бобби и ИксИгрека
и еще сумасшедшего ученого, доктора Мрака. По-моему, на знаменах "Мотора"
было начертано "С британской отвагой".
- Думаете, тут есть какая-то связь? Со всеми этими отважными журналами? И
проклятье за полпенса?
На лицо Джеперсона набежала тень. Опять у него "такое чувство", догадался Фред,
а это означает пренеприятнейшие известия - для всех, кому посчастливилось оказаться
поблизости.
- Нет, Фред, дело обстоит серьезнее. У меня такое чувство, будто здесь что-то
совсем уж скверное. Здесь в воздухе витает застарелая жестокость. И кроме того, перед
нами типичный пример привидений типа "ау, внимание!" Они как будто хотят нам что-то
сообщить, о чем-то предупредить.
- Хорошо, но почему тогда они спохватились только с месяц назад? Любой из
обитающих тут призраков родился...
- Умер, Фред.
- Ладно, умер... они все уже восемьдесят лет как умерли. Так почему они
смирнехонько лежали в своих могилках, а этим летом у них пошла свистопляска?
- Может, они возражают против чего-то определенного. Ну... а что у нас, например,
в "горячей двадцатке"?
- Что бы ни было, до последнего хита "Бэй Сити Роллерз"* [Шотландская группа
"Bay City Rollers" была весьма популярна в 1970-х годах, главным образом среди девочекподростков.]
этому "чему-то" как до неба.
- Это точно.
Джеперсон закончил осмотр могилы Баннинга и разгладил усы.
Фред огляделся. Заросшее кладбище лежало в молчании, надгробия отбрасывали
прохладную зеленую тень, кое-где прореженную лучиками солнца. Но шеф был прав.
Что-то во всем этом было очень скверное.
- Ванесса, - попросил Джеперсон. - Дай-ка мне ломик. Думаю, стоит вскрыть
этот склеп.
- Но... - Лилибел испугался.
Джеперсон постучал пальцем по тигровому клыку.
- Не страшитесь проклятий и заклятий, старина. Силы этого амулета хватит на всех
нас.
- Да я не о том. Это же частное владение.
- Я никому не скажу, если вы будете молчать. И потом, вы же сами только что
сообщили нам, что Джордж Рамзес Баннинг не проявляет ни малейшего интереса к
последнему пристанищу своих предков. А кто еще станет возражать?
- Да, но... я все-таки смотритель... хранитель кладбища.
- Бросьте! Неужели вам никогда не хотелось вскрыть какой-нибудь из склепов и
поглядеть, что там внутри?
- Говорят, здешнего мистера Баннинга хоронили по всем египетским правилам.
Значит, погребли вместе с его сокровищами.
- Это с какими же? Что у него там при себе - велосипед, чтобы кататься по
райским кущам? Золотая плевательница? Декоративные газовые светильники?
- Возможно, что-нибудь в этом роде.
- Ну так вообразим, что мы все - Говард Картер и лорд Карнарвон*. [Зимой 1922
г. археологическая экспедиция, снаряженная лордом Карнарвоном и возглавляемая
Говардом Картером, вскрыла вход в гробницу фараона Тутанхамона. Многие участники
экспедиции, в том числе лорд Карнарвон, вскоре после этого скончались при странных
обстоятельствах, что породило легенду о "проклятии фараонов". Однако "главный
виновник", Говард Картер, прожил долгую жизнь.]
Не очень-то удачная ассоциация, пронеслось в голове у Фреда. Разве над
усыпальницей Тутанхамона не тяготело могущественное заклятье? У кого там рука
отсохла при взломе?
Между тем Ванесса извлекла из своей поместительной модной торбы ломик. Эта
девушка всегда была готова к любым неожиданностям.
Фред уже хотел было вызваться на помощь, но ломик взял сам Джеперсон - и
сунул его в трещину. Он подналег, но камень не шелохнулся.
- Отлично сработано. А вы говорите - викторианские халтурщики, Лилибел. -
Джеперсон крякнул и нажал вновь. Камень подался на дюйм, из трещины полилась белая
струя нильского песка. Внутри что-то зашуршало.
У Ванессы нашлась и лопатка, которой она отгребла песок и раскрошившуюся,
пересохшую известь.
- Хорошая девочка, - одобрил Джеперсон и опять подналег на ломик. Нижняя
часть камня треснула и вывалилась из дверного проема. Верхняя бухнулась наземь и
раскололась надвое. За ней высыпалась еще одна порция песка.
Фред вежливо, но настойчиво отодвинул Лилибела с дороги. Джеперсон и Ванесса
шагнули в склеп.

Им навстречу из зыбучих песков вздымалась тощая фигура, похожая на огородное
пугало - руки отчаянно вскинуты, зубы оскалены в ужасной усмешке. Она упала ничком
и сломалась пополам, словно плохо сделанный манекен. Даже в качестве чучела Гая
Фокса* [Имеется в виду обряд хождения по улицам с соломенным чучелом Гая Фокса,
заговорщика, которому не удалось взорвать английский парламент. Обряд справляется в
День раскрытия Порохового заговора (Bonfire Night) 5 ноября.] эта фигура не заработала
бы и пенни от самого сердобольного прохожего.
- Это не Джордж Олдридж Баннинг! - захлебнулся Лилибел.
- Нет, - сказал Джеперсон. - Боюсь, перед нами его дворецкий.
Их было пять - пять скелетов на полу склепа вокруг каменного саркофага. Пять
жалких кучек костей в побуревших лохмотьях.
- Дворецкий, камердинер, повар, экономка и горничная, - выдавил Джеперсон. На
лице его сквозь загар проступила мертвенная бледность. Он с трудом держал себя в руках;
лишь огромным усилием воли ему удавалось сдержать дрожь ярости и отчаяния. Ричард
Джеперсон слишком хорошо понимал ужас, который испытали эти бедняги перед
смертью - его собственное детство сгинуло в фашистском концлагере. Но привыкнуть он
так и не смог.
В лохмотьях, в которые были облачены скелеты, можно было с трудом распознать
ливреи.
Лилибел был вне себя от огорчения. Он сидел на траве, уткнувшись лицом в колени.
Ванесса, не отличавшаяся такой чувствительностью, как Джеперсон, уже облазала
весь склеп с фонариком.
- Ничего себе размах. - Голос ее гулко отдался под потолком. - Просторное
помещеньице!
- Они были еще живы, - жалобно проскулил Лилибел.
- Какое-то время - да, - мрачно согласился Джеперсон.
- Ну и гадина, - подытожил Фред. - Какая же гадина был этот Джордж Олдридж
Баннинг. Устроил себе похороны по первому египетскому разряду и, как настоящий
фараон, забрал с собой всех слуг живьем. Чтобы, значит, они ему на том свете башмаки
чистили и сами ходили накрахмаленные. Как ему это удалось?
- Тщательно продуманный план, - произнес Джеперсон. - И полное отсутствие
моральных устоев.
Лилибел поднял голову. Затуманенный взгляд кладбищенского смотрителя
прояснился: прозвучал профессиональный вопрос, и он забыл о потрясении.
- Особый дизайн. Незадолго до смерти Джордж Олдридж нанял искусного
каменщика, чтобы тот выстроил ему склеп. На всем кладбище это единственная могила,
которая в относительном порядке. А каменщик скончался раньше Баннинга. Что уже
подозрительно.
- Так фараоны тоже всегда отдавали приказ казнить своих архитекторов, чтобы
грабителям пирамид не достался план их пирамиды. Вдобавок там было полным-полно
всяких ловушек, чтобы ворам не было скучно.
В глубине склепа что-то зловеще лязгнуло.
Джеперсон тотчас утратил едва обретенное хладнокровие.
- Ванесса! - крикнул он.
Из темноты показалась взъерошенная Ванесса - волосы дыбом, очки задраны на
лоб, на коленке внушительная ссадина.
- Ничего страшного, - бросила она. - Глоточек того-сего, и я готова к бою.
Она извлекла из своей торбы серебряную фляжку, глотнула и пустила ее по кругу.
Фред тоже взбодрился глотком бренди.
- Кто это додумался ставить в склепе капканы? Первосортная сталь, а пружина
такая крепкая, будто ее вчера ставили, а не сто лет назад. Так недолго бедную девушку и
пополам разрубить. Или без ноги оставить. Меня только танцевальные рефлексы и спасли.
- Кто-то, Джордж Олдридж Баннинг, вот кто, - проворчал Джеперсон, переводя
дух.
- Гадина в квадрате, - уточнил Фред.
- Вот уж точно, - согласился Джеперсон. - Он бы на конкурсе сволочей точно
первый приз взял. Наверняка написал в завещании, чтобы его хоронили только верные
слуги, без всяких свидетелей, и только под покровом ночи. А те, наверно, понадеялись,
что каждому за это отчислится кругленькая сумма. Жадность их, бедолаг, и сгубила. А
склеп устроен хитро: как только крышку саркофага закрывают, включается механизм,
запирающий наружную дверь склепа. На веки вечные. Или, по крайней мере, до
появления Ванессы с ломиком. А склеп звуконепроницаемый. И погодонепроницаемый. И
бегствонепроницаемый.
- И сокровища тоже нашлись, - сообщила Ванесса. - Золото, серебро. Всякие
египетские штуковины. Думаю, настоящие. Фигурки "ушабти"* [Статуэтки "ушабти"
представляли собой керамические фигурки фараона и его семьи, как правило,
покрывались бирюзово-зеленой глазурью.], погребальные маски фараонов. Правда,
большая часть разбита. Наверно, пленники пытались сделать подкоп или вскрыть дверь
изнутри. Не очень-то у них получилось.
На обломках каменной двери виднелись следы давних царапин. Но трещины, сквозь
которые сыпался песок, были совсем свежими.
- Как долго они тут?..
- Лучше об этом не задумываться, Лилибел, - посоветовал Джеперсон.
- После смерти они обретают сверхъестественную силу, - сказала Ванесса. - В
результате дверь взломали все-таки они, иначе бы нам ее нипочем не открыть.

Все оглянулись на скелеты. Особенно ужасно выглядел скелет горничной -
аккуратненький череп в истлевшем чепчике. Вряд ли ей было больше четырнадцати.
- Неудивительно, что призраки подняли такой тарарам. - Фред набычился. -
Если бы со мной кто-нибудь такое устроил, уж я бы его в покое не оставил!
Джеперсон задумчиво подкрутил усы.
- Но почему они так долго терпели? Почему они ждали целых сто лет, чтобы
предъявить миру свои вполне обоснованные претензии? И почему египетский стиль? По
идее, они должны были бы действовать, как викторианские призраки. Уж если какой-то
псих с комплексом фараона Тутанхамона похоронит вас заживо, то вы, как мне кажется,
волей-неволей начнете питать непреодолимое отвращение к древним культурам вообще и
к Древнему Египту в особенности.
- Они что-то хотят нам сообщить, - произнесла Ванесса.
- Ах ты, моя умница. Конечно, хотят.
Фред выглянул наружу. На город. Солнечные лучи играли на гладкой черной
поверхности башни Озириса. Небоскреб представлял собой махину, сплошь усеянную
окнами из затемненного стекла и увенчанную золотой пирамидкой*. [Такой небоскреб в
Лондоне действительно есть - это Кэббот-хаус в Доклендсе.]
- Джордж Рамзес Баннинг умирает, - сказал Лилибел. - Подхватил какую-то
неизлечимую тропическую хворь. Эта новость распространилась после того, как
издательство Дерека Грифа предъявило "Пирамиде-пресс" иск, что оказало
сокрушительный эффект на акции компании. Баннинг наверняка умрет банкротом.
- Если он хоть в чем-то пошел в прадедушку - так и поделом ему, - отрезала
Ванесса.
Джеперсон прищелкнул пальцами.
- Я полагаю, он во многом в прадедушку. И еще я полагаю, что знаю, о чем нам
хотели сообщить призраки. Фред, а ну-ка быстренько машину. Ванесса, звони инспектору
Прайсу в Нью-Скотланд-Ярд и скажи, чтобы ждал нас у "башни Озириса". Наверняка ему
захочется прихватить с собой компанию этак в тридцать симпатичных мальчиков. И
лучше бы с пушками.
Фред так и не смог войти в "башню Озириса". Стоило ему подумать о том, что
затевалось внутри, как его начинало подташнивать. Он так и стоял снаружи, когда
инспектор Айвен Прайс вывел из здания согнутого, кашляющего Джорджа Рамзеса
Баннинга - в наручниках. Джеперсон вместе с полицейскими поднимался на верхушку
башни, в пирамиду, чтобы присутствовать при аресте.
Весь персонал "Пирамид-пресс" поприлипал к окнам и смотрел, как босса увозят в
кутузку. Наверняка по издательству уже вовсю расходятся слухи о том, какую участь он
им готовил - почти тремстам сотрудникам, от старших редакторов до мальчишекрассыльных.
Да только вряд ли все они в это поверят, подумалось Фреду. Конечно,
газетенка Дерека Грифа подхватит и раздует эти слухи, но в криминальные истории,
которые публикует "Ежедневный Метеор", мало кто верит.
- Да он же и до суда не доживет, - предположил Джеперсон. - Если только врачи
не найдут способ его вылечить.
- Надеюсь, найдут, Ричард, - процедил Фред. - И этот подонок проведет немало
лет похороненным заживо. В камере-одиночке.
- А совет директоров еще удивлялся, что это вдруг Баннингу на грани банкротства
приспичило затевать такое основательное переоборудование здания. Но он ведь его всетаки
успел сделать, вы об этом знаете? Он мог нажать проклятую красную кнопку хоть
завтра. Хоть сегодня. Невзирая на банкротство.
Фред поежился. Кладбища его волновали мало, а вот огромные ловушки из бетона,
стекла и стали, в которые попадались живые люди, обреченные на порабощение и смерть,
- волновали. И еще как.
- И что он наплел этому, как его там, архитектору? Дракстону?
- Что-то насчет обеспечения безопасности. Мол, хочет, чтобы в башне можно было
запереться изнутри на случай вооруженной атаки. В атаку, надо думать, пошли бы
взбунтовавшиеся вкладчики с воплями: "Где наши дивиденды?" А под видом
противопожарных устройств здание начинили форсунками, из которых в любую секунду
может пойти нервно-паралитический газ.
- И Дракстон ему поверил?
- Деньгам он поверил, вот чему.
- Значит, еще одна гадина.
- Заслуживает порицания, но неподсуден.
Как выяснилось, "башню Озириса" к тому же оборудовали жалюзи и створками,
которые накрепко запирали все до единого окна, двери и вентиляционные отверстия.
Стоило нажать пресловутую кнопку, как двери захлопнутся и окна закроются -
намертво. После чего, по замыслу Баннинга, во все помещения издательства, вплоть до
последнего закутка, начнет поступать нервно-паралитический газ, который и убьет
поголовно всех сотрудников. Может, Джордж Рамзес Баннинг намеревался издавать
журналы на том свете? Неужели он всерьез полагал, что никто не осмелится вскрыть его
гигантскую могилу со всеми ее покойниками за рабочими столами - огромный памятник
самому себе, которым он хотел потрясти вечность? Конечно, Джордж Олдридж Баннинг
хорошо устроился - в течение целого века считался невиновным.
- А Джордж Рамзес знал?

- Насчет прадедушкиной погребальной церемонии? Конечно!
- Гадина в квадрате.
- Именно.
Из небоскреба потянулись сотрудники издательства. Рабочий день у них нынче
закончился непривычно рано.
И вдруг поднялась суматоха.
Полицейский, охранявший Баннинга, согнулся пополам и упал наземь, прикрывая
самое дорогое, что у него было. А Джордж Рамзес, по-прежнему в наручниках, мчался
обратно в башню, распихивая подчиненных.
- Эвакуируйте сотрудников! - крикнул Джеперсон инспектору.
Прежний начальник Фреда мигом понял, о чем речь. Он извлек откуда-то мегафон и
громогласно велел всем покинуть здание.
- Баннинг побежит по лестнице, - уверенно сказал Джеперсон. - Не оставит нам
шанса застопорить его в лифте.
Завыла сигнализация. Ручеек людей, выходивших из башни, превратился в бурную и
полноводную реку.
- Послать кого-нибудь в погоню? - спросил Прайс. - Перехватить Баннинга на
лестнице проще простого. Он до тридцатого этажа ни за что не добежит: к пятому
выдохнется.
Джеперсон помотал головой.
- Риск слишком велик, инспектор. Просто удостоверьтесь, что в здании никого нет.
Сейчас начнется самое интересное.
- Интересное?!
- Да бросьте, вам что, не хочется поглядеть, как сработает эта штука? Огромная
заводная ловушка. Я видел чертежи, это нечто потрясающее. Никакого электричества,
только рычаги, вода и песок. Дракстон придерживался древнеегипетских технологий.
Материалы, впрочем, самые современные.
- А нервно-паралитический газ?
- Тоже в ногу со временем.
- Остается надеяться, что Дракстон не нахалтурил с жалюзи, а не то половина
Лондона вымрет.
- До этого не дойдет.
К ним подошли Ванесса и все еще озадаченный Лилибел.
- Что происходит? - поинтересовалась она.
- Да вот Джордж Рамзес обратно побежал, красную кнопку нажимать.
- Господи Боже милосердный.
- Не переживайте, Ванесса. Знаете, инспектор, по-моему, есть смысл отыскать в
толпе кого-нибудь из управляющих. И проверить по списку - не остался ли кто в башне.
Спокойнее будет.
Инспектор поспешил последовать совету Джеперсона.
А Джеперсон задрал голову, обозревая башню. Лучи закатного солнца отражались в
гладкой поверхности черных стекол. Затем отражение пропало.
Плотные ставни-жалюзи закрыли каждое окно - как будто башня смежила
многочисленные веки. За стеклянными дверями вестибюля опустились черные решетки,
острия которых щелкнули, как зубы, в специальных отверстиях в полу. Пирамида на
макушке башни повернулась на своем стержне и опустилась. Все это произошло почти
мгновенно и практически беззвучно, и только потом до тех, кто стоял внизу, донесся шум
- механическое жужжание и клацание. По периметру здания из дренажных труб забили
якобы декоративные фонтаны - на высоту этак в пятьдесят футов.
- Спасся-таки, - констатировал Фред. - Быстрая и легкая смерть от газа. А на то,
чтобы взломать это сооружение, уйдет лет двадцать, не меньше.
- Ну что вы, - Джеперсон улыбнулся. - За пятнадцать вполне управимся.
Существуют современные технологии, не забывайте.
- Да, но привидения-то на этом не успокоятся, - вмешался Лилибел. - Они
остались без отмщения и моральной компенсации.
- Думаю, успокоятся, - повернулся к нему Джеперсон. - Видите ли, Джордж
Рамзес все еще живехонек - там, в своем склепе. В полном одиночестве, смертельно
больной и, после такого пробега по лестнице, изрядно запыхавшийся. Я не тронул его
самопогребальный механизм - ограничился тем, что отключил подачу газа.
- Там, кажется, кто-то кричит? - Ванесса навострила уши.
- Вряд ли, - Джеперсон пожал плечами. - По крайней мере,
звуконепроницаемость собственной могилы Джордж Рамзес обеспечил.
Теодора Госс - Роза о двенадцати лепестках
Теодора Госс живет в Бостоне, штат Массачусетс, и пишет диссертацию по
английской литературе. Ее стихи публиковали "Лирика, мечты декаданса", "Розовый
браслет леди Черчилль" и другие журналы. Трижды они помещались в сборники "Лучшее
в жанрах фэнтези и хоррор за год". "Роза о двенадцати лепестках", опубликованная в
"Realms of Fantasy" в апреле 2002-го, импровизация на тему "спящей красавицы", стала
серьезным прозаическим дебютом поэтессы.
1. Ведьма
Двенадцать лепестков у этой розы. Пусть опадет первый: Мадлен откупоривает
бутылку, крошечный лоскуток шелка выпархивает из нее и со звоном ложится на стол, -
да это же осколок цветного стекла, или нет, постой-ка, лепесток розы, прозрачный, точно
засахаренный. Она кладет его на блюдце и мнет ложечкой до тех пор, пока от него не
остается лишь несколько липких комочков да облачко аромата.

Она снова заглядывает в книгу. "Толченый розовый лепесток перемешать с
вымоченным в уксусе пометом детеныша летучей мыши". Частый оконный переплет дает
мало света, да и глаза уже не те, что прежде, хотя ей всего-то тридцать два. Мадлен ниже
склоняется над страницей. Подарил бы лучше очки вместо жемчуга. Она щурится,
морщинки на лбу и вокруг глаз раньше времени превращают ее в старуху, какой она, без
сомнения, и без того скоро станет.
У мышиного помета запах сырой и неуютный, так пахнет земля в пещерах, куда
никогда не заглядывает солнце.
А что, если в этой книге все обман? Два фунта десять шиллингов, включая расходы
на пересылку, столько она заплатила. Ей вдруг вспомнилось объявление в "Дамском
угоднике": "Станьте чародейкой! Назло врагам, друзьям на удивление! Проще
поваренной книги". Снаружи вроде и впрямь волшебная: надпись Compendium
Magicarum* [Изложение основ магии (лат.).] на корешке, красный кожаный переплет в
золотых пентаграммах. Только вот на последних страницах реклама "чудодейственного
лосьона, который сделает ваши щечки гладкими, как попка младенца", и собрания
сочинений Скотта.
Не так-то легко было найти эти десять шиллингов, не говоря уже о двух фунтах,
теперь, когда король совсем ей не платит. Счастье, что хоть домик удалось снять по
дешевке, без воды, правда, и удобства на улице, за жимолостью.
Мадлен крошит стрекозиные крылышки в чашку, где уже и так намешано всякой
всячины: фиалковый корень; кошачьи косточки с деревенской свалки; чернильный
орешек с дубовой ветки, упавший в кольцо фей* [Кольцо фей (ведьмин круг) - в
европейских поверьях место, где водили хороводы феи (эльфы, ведьмы). Трава в таких
местах вянет, чернеет, или там вырастают поганки. Человек, вступивший в кольцо фей,
может попасть в их царство, где время течет совсем иначе.]; морена - для цвета,
наверное; толченый розовый лепесток; помет летучей мыши.
"Так, теперь заклинание, надеюсь, в нем-то нет ошибок". Она немного знает латынь,
у брата научилась. После смерти матери, когда отец стал все чаще запираться с бутылкой
у себя в спальне, Мадлен торговала в лавочке, куда местные женщины приходили за
мукой и ситцем, мужчины - купить табаку или новую косу, а ребятишки забегали за
конфетами по дороге в школу. Обычно после уроков брат усаживался рядом с ней за
прилавок и твердил свои amo, amas. Серебряный крест, который он заслужил, подставив
горло под гибернийский штык, - вот единственное украшение, что у нее осталось.
Она разводит смесь водой из полого камня и добавляет туда собственной слюны.
Это ей неприятно, в детстве ее учили не плеваться, но она представляет себе, как плюнула
бы в лицо королю в тот первый раз, когда он вошел в лавочку, облокотился о прилавок и
улыбнулся в золотистую бороду:
- Знал бы я, какая хорошенькая лавочница в этой деревне, давно пришел бы за
покупками.
Она вспоминает: покрытые золотистым пушком ягодицы в белоснежных складках
белья, как две половинки персика на салфетке.
- Иди ко мне, Мадлен. - Дворец просыпается, свежий утренний воздух звенит от
цокота лошадиных копыт, переклички мальчиков-пажей. - Ты никогда больше не
будешь нуждаться, слышишь? - Ожерелье из жемчужин, с ее ноготь каждая, золотая
филигранная застежка. - Нравится? Гибернийская работа, при осаде Лондона взяли. -
Только потом она заметила, что крученая шелковая нить в одном месте пропитана
кровью.
Она накрывает смесь чистой салфеткой и оставляет на ночь.
Идет в другую комнату - их в домике всего две - и садится к столу, за которым
пишет письма. Берет жестянку из-под леденцов. Как гремит. И не снимая крышки, она
знает, что жемчужин осталось всего пять, а через месяц, когда она заплатит за дом, их
будет четыре.
"Назло врагам", - думает она, подслеповато щурясь в тусклом свете, и морщинки
на лбу раньше времени превращают ее в старуху, какой она и без того скоро станет.
2. Королева
Лепестки опадают со склоненных над ручьем кустов "Императрицы Жозефины" и
"Славы Дижона": им не нравится расти у воды. Все в этом уголке сада должно
напоминать о деревне: искусственный ручей с декоративными рыбками, грушевое дерево,
которое еще ни разу не цвело, колокольчики, старательно высаженные по весне
садовником. Именно здесь больше всего любит бывать королева, но розам не нравятся ни
она сама, ни ее романтичные воздушные платья, ни ее лепет, ни ее стихи.
А вот и она, читает Теннисона.
Королева подставляет руки ветру, чтобы затрепетали широкие рукава, и
представляет себя прекрасной Элейн* [Элейн и Галахад - герои поэмы А. Теннисона
"Сэр Галахад" (1842).], плывущей вниз по реке к Камелоту. Нелегко быть лилейной девой
- с таким-то животом.
О своем животе она старается не вспоминать, не прикасаться к нему, делает вид,
будто его не существует. Уж конечно, у лилейной девы Элейн никакого живота не было,
думает она, забывая, что Галахад как-то ведь родился. (А может, он тоже вышел из озера?)
Ее собственный живот представляется ей пещерой, во мраке которой растет что-то
отдельное от нее самой, чуждое и враждебное.

Всего двенадцать месяцев назад (вообще-то четырнадцать, но с цифрами у нее
плохо) она была принцессой Елизаветой Гибернийской, носила розовый атлас,
сплетничала с подружками про учителя верховой езды, танцевала с братьями в развалинах
Вестминстерского собора, объедалась тортом на свой семнадцатый день рождения. А
теперь она стала пещерой, и внутри нее растет что-то противное, не имеющее к ней,
лилейной деве Астолата, никакого отношения, но ей не хочется об этом думать, и она
гонит эту мысль на задворки памяти, туда, где живут слизняки, лягушки и прочие
противные твари.
Она тянется за розой, громадной "Славой Дижона", но та в порыве раздражения
втыкает шипы ей в палец. Королева вскрикивает, сует палец в рот и, как обиженный
ребенок, плюхается на землю. Край ее воздушного платья собирает грязь на берегу ручья.
3. Волшебник
Вольфганг Маг вставляет в петлицу сорванную утром розу и смотрит на себя в
зеркало. При виде пугала в линялом шерстяном костюме, с поникшими седыми усами он
хмурится, в точности как нахмурился бы его учитель, герр доктор Амброзиус. Жалкий вид
для придворного волшебника.
- Gott in Himmel* [Господь в небесах (нем.).], - бормочет Вольфганг Маг по
детской привычке, которую хранит больше как память о родине, ведь он атеист, хотя и не
убежденный. Он знает, что Бог тут ни при чем, а виноват король, который платит так
мало. Платили бы ему, скажем, на шиллинг больше в неделю. Хотя что толку, он и это
отсылал бы чахоточной сестре, умирающей на водах в Берне. Ее лицо, бескровное и
бледное, преследует его неотступно, словно призрак, и Вольфгангу стоит немалого труда
изгнать его сейчас из памяти.
Он берет в руки томик стихов Гете, заботливо перевязанный розовой ленточкой, и
вздыхает. Ну и подарок принцессе на крестины!
В часовню он входит робко, потупившись. Там людно и шумно, придворные
обмениваются последними сплетнями. Когда он идет по проходу, какая-то герцогиня
задевает его своим шелковым шлейфом, а виконтесса тычет эгретом в глаз. Шпага
благоухающего водой "Наполеон" маркиза запутывается у него в ногах, и он едва не
падает в объятия баронессы, которая мерит его взглядом через лорнет. Бочком он
выбирается из давки и отступает в угол часовни, где прячется весь остаток вечера.
Крестины начались, думает он, из угла ему слышно, как архиепископ бубнит что-то
на плохой латыни, но не видно ничего, кроме чучел птиц на дамских шляпах да
блестящих от макассарового масла мужских голов. Да, архиепископу не мешало бы
поучиться у герра доктора Амброзиуса! И Вольфганг, как это с ним часто бывает,
переносится мыслями в берлинский дом, в лабораторию, где крепко пахнет мылом,
потрескивают угли в жаровнях, пыхтят перегонные кубы, а среди книг в траченных молью
переплетах дремлет чучело василиска. Он вспоминает свою постель на чердаке и сестру,
которая служила горничной в доме герра доктора, чтобы он мог учиться на волшебника.
Ее лицо, бледнее простыней на водах в Берне, снова встает у него перед глазами, и он
опять думает, как дорого обходятся лекарства.
Кажется, он что-то пропустил? Толпа подалась вперед, несут подарки: конь-качалка
под красным кожаным седлом, серебряный бокал, чепчик, вышитый монахинями Ионы.
Свой томик Гете он прячет за спину.
Внезапно он видит знакомое лицо. Как-то раз она пришла к нему в сад, села рядом и
стала расспрашивать о сестре. Да, вспоминает он, незадолго до этого у нее умер брат, и,
когда он заговорил о своем одиночестве, в ее глазах встали слезы. Даже он, человек
далекий от придворных интриг, знал, что эта женщина была любовницей короля.
Она исчезает за надушенным маркизом и появляется снова, совсем рядом с алтарем,
где королева, неловко прижимая белоснежный сверток к груди, принимает подарки
принцессе. Король тоже заметил ее, и золотая борода не смогла скрыть недовольной
гримасы. Вольфганг Маг, который ничего не знает о нынешних отношениях короля с
бывшей любовницей, недоумевает, почему тот сердится.
Она поднимает руку, совсем как архиепископ. Что это за аромат, такой
таинственный и сладкий, от которого мгновенно проясняется в голове и хочется чихнуть?
Он бессознательно принюхивается: фиалковый корень, чернильный орешек, розовый
лепесток, помет летучей мыши с легкой примесью уксуса.
Разговоры стихают, умолкают даже деревенщины-баронеты у дальней стены
часовни.
Она произносит:
- Вот мой подарок принцессе. В семнадцатый день рождения она уколет веретеном
палец и умрет.
Надо ли говорить, что за переполох тут поднялся! Встревоженный и несчастный,
Вольфганг Маг наблюдает за происходящим из своего угла, покусывая ус. Какие крупные
слезы стояли у нее в глазах тогда, в саду. В суматохе ему наступают на ногу.
И тут неожиданно его зовут.
- Где этот чертов волшебник?! - Затянутые в перчатки руки выталкивают его на
середину часовни.
Он оказывается прямо перед королем, чье багровое от гнева лицо утратило всякую
привлекательность. Королева лежит в обмороке, ей подносят флакон с нюхательными
солями. Архиепископ держит принцессу, как куль с овсом, который откуда ни возьмись
свалился ему прямо в руки.

- Что это такое, Маг, колдовство или глупый розыгрыш?
Вольфганг нервно потирает ладони. Он перестал заикаться еще в детстве, но тут
вдруг запинается:
- Д-да, ваше величество. Колдовство.
Дурманящее, таинственное, самое что ни на есть настоящее колдовство. Такое ни с
чем не перепутаешь.
- Так уничтожь его. Расколдуй обратно. Делай, черт тебя подери, что хочешь, но
чтобы все стало как прежде!
Вольфганг Маг уже знает, что ничего тут не поделаешь, но, рассеянно кусая в
присутствии короля ус, отвечает:
- К-конечно, ваше величество.
4. Король
А как вы бы поступили, если бы не Яков Четвертый Британский, а вы сами мерили
теперь шагами зал совета на глазах у своих придворных: графа Эдинбурга, чьи владения
обширнее ваших собственных и включают сотни и сотни акров девственного леса,
который французский император хоть сейчас купит на корню, ведь ему нужно заново
отстроить флот после неудачной индийской кампании; графа Йорка, чья родословная
восходит к Тюдорам, пусть и по женской линии; и архиепископа, который совсем недавно
порицал грех супружеской неверности с кафедры собора в Абердине? У вас над головой
- стяг с британской розой о двенадцати лепестках, лишнее напоминание о бывшей
пассии, по чьей милости вы вот-вот лишитесь престола. Редеющие волосы Эдинбурга,
двойной подбородок Йорка, золотая строчка, маскирующая расставленные швы
архиепископского облачения предупреждают вас, такого молодого, чья борода пылает на
солнце, точно клубок золотой пряжи, - подагра не за горами.
Вся экономика Британии стоит на торговле шерстью, а пряжа ценится вдвое дороже
сырья. Налог на продажу шерсти - главный источник ваших доходов. Королева, которую
вы даже в мыслях не называете Елизаветой, молода. Вы подсчитываете: через три месяца
она оправится от родов, еще через девять - родит другого ребенка. Осенью у вас будет
наследник.
- Ну, так что же? - Эдинбург откидывается в кресле, и вас охватывает
непреодолимое желание свернуть его морщинистую шею.
Вы отвечаете:
- Не вижу необходимости уничтожать тысячи прялок из-за каприза одной
сумасшедшей. - Мадлен, лицо припухло со сна, на шее красные точки в ряд - отпечаток
жемчужного ожерелья, подаренного вами накануне, - темная прядка щекочет вам ухо.
Умна, что и говорить, иначе не выбрала бы прялку. - Я уверен, Вольфганг Маг найдет
средство, - добавляете вы, ни секунды не сомневаясь, что он мошенник. - Господа,
неужели вы никогда не читали волшебных сказок, в них ведь говорится, что лучшее
средство против колдовства - другое колдовство. Простым изменением условий
существования заклятие не разрушить.
Архиепископ фыркает, ему смешно даже вспоминать, что было время, когда он
читал сказки.
Вы эгоист, Яков Четвертый, это ваш главный порок, но сейчас вы говорите правду.
Наверное, потому вы и стали королем.
5. Вдовствующая королева
Что она там делает, эта девчонка? Играет в кто-кого-перетянет, очевидно, и, конечно
же, слишком близко к ручью. Наверняка испортит платье. До чего же легкомысленная
молодежь, думает вдовствующая королева. С кем это она? Юный лорд Гарри, будущий
граф Эдинбург. Вдовствующая королева гордится остротой своего зрения и никогда не
надевает очков, хотя ей почти шестьдесят три.
Жаль, что девочка такая страшненькая. Вдовствующая королева втыкает иглу в
комнатную туфлю черного бархата. Глаза, как вареный крыжовник, такое впечатление,
что она вечно на тебя пялится, и никакого понятия о дисциплине. Вот в наше время,
думает вдовствующая королева, вспоминая держатели для спин и монахинь с розгами, в
наше время девочки знали, что это такое. Взять хотя бы королеву: никакой дисциплины.
Родила двух мертвых младенцев за десять лет и умерла, не дожив до тридцати. Лен,
конечно, подешевел с тех пор, как два королевства объединились. И все-таки лучше бы
королек (так она про себя величает Якова Четвертого) женился на той славной немецкой
принцессе.
Игла снова впивается в черный бархат, стежок, еще стежок, узелок. Королева берет
обе туфли в руки и сравнивает вышитые на них розы: одна к одной, не хуже машинных.
Корольку как раз впору придутся, а то пол во дворце такой холодный, ноги все время
мерзнут.
Треск рвущейся ткани, всплеск. Девочка, разумеется, вдовствующая королева ведь
вас предупреждала. Вы только поглядите на нее: платье с одного боку разорвано, нижняя
юбка в грязи до колен.
- Примите мои извинения, госпожа. Во всем виноват я один, - говорит лорд
Гарри, кланяясь с нарочитым изяществом учителя танцев.
- Да, ты, - отвечает девочка, пытаясь поддать ему ногой.
- Алиса! - восклицает вдовствующая королева. Вообразите, Елизавета хотела
назвать девочку Элейной. Ну и имя для наследницы британского престола.

- Но он отнял мою книжку со стихами и сказал, что бросит ее в ручей!
- Глупости, ничего подобного он не делал. Марш в свою комнату сейчас же. Ты
ведешь себя как маленький трубочист.
- Пусть сначала отдаст мою книгу!
Лорд Гарри отвешивает второй поклон и протягивает девочке потрепанный томик.
- Вам стоило только попросить, ваше высочество. - Алиса поворачивается к ним
спиной, и вы замечаете то, чего вдовствующая королева, несмотря на всю остроту своего
зрения, не видит: в уголках чуть выпуклых глаз девочки, цветом и впрямь похожих на
крыжовник, набухли слезы, нос покраснел.
6. Прялка
Она не хотела становиться убийцей. Она помнит домик на северных островах, где
появилась на свет: тепло очага и ласковые руки мастера, гладкие от работы и ланолина.
Она помнит и первые услышанные ею слова:
- А зачем же тогда на ней розы?
- Это для какой-нибудь леди. Посмотри, какая тоненькая. Шерсть наших горных
овец на ней прясть не станут, это точно. Для нее только годовалый барашек подойдет.
Ночами волны бились о скалы, мерное дыхание мастера и его жены вплеталось в их
гул. Днем чайки кричали над морем. А еще ей вспоминались, хотя и смутно, песни лесных
птиц и солнечный луч, скользящий по стене из дикого камня. Вечером приходили рыбаки,
и кто-нибудь обязательно спрашивал:
- Что это такое ты там мастеришь, Енох? Для кого это, уж не для феи ли?
Тогда мастер ласково проводил по ней рукой и отвечал:
- Тише, ребята. Это для леди. Она спрядет на ней пряжу такую тонкую, что шаль из
нее пройдет сквозь обручальное кольцо.
Она не хотела становиться убийцей, но теперь, когда ее перевезли в другой домик на
юге, где она стоит и слушает, как разговаривает сама с собой Мадлен, ей остается только
вспоминать крики чаек да гнать мысль о том, что ее судьба - не спрясть пряжу такую
тонкую, чтобы шаль из нее прошла сквозь обручальное кольцо, а убить королевскую дочь.
7. Принцесса
Алиса поднимается по лестнице. Конечно, она могла убежать: переоделась бы
нищенкой и в Шотландию, не хуже какой-нибудь героини Скотта. Но ей не хочется
никуда бежать, и вот утром своего семнадцатого дня рождения она в ночной рубашке
карабкается на башню с томиком Гете в руках, перевязанным розовой ленточкой, чтобы
не рассыпались потрепанные страницы. Она без туфель, побоялась, как бы скрипучая
дверца шкафа не разбудила баронессу, которая ночует в ее комнате, сколько она себя
помнит. Босиком даже легче оказалось прошмыгнуть мимо спящих стражников, а ведь
именно сегодня они должны караулить ее с особым тщанием. У двери в покои
вдовствующей королевы она на секунду испугалась:
- Если кто-нибудь услышит меня сейчас, не миновать мне немилости. - В этом
состоянии она провела большую часть жизни, и было время, когда она придумала, будто
Немилость - это такая страна со своими реками, городами и торговыми маршрутами. Как
бы все сложилось, не умри ее мать так рано? Она помнит лицо, складки подушки
отпечатались на щеке, бледные губы шепчут что-то о лилейной деве Астолата. Нет,
думает она, ничего бы не изменилось. Девушка спотыкается и едва не роняет книгу.
Разумеется, нет никаких оснований полагать, что ведьма окажется на башне в такую
рань. Но почему-то Алиса надеется, что она там.
Она и в самом деле там, сидит на низком табурете, перед ней прялка.
- Ты меня ждала? - спрашивает Алиса. Глупый вопрос - кого же еще может
ждать ведьма? Но она просто не знает, как начать.
- Тебя. - Голос у ведьмы певучий и низкий, волосы седые, в уголках губ -
морщинки, но она все еще красива. И не совсем такая, какой представляла ее Алиса.
- Как ты узнала, что я приду так рано?
Ведьма улыбается.
- Я опытная колдунья. Предсказываю будущее, тем и живу. Заработок невелик, но
на кусок хлеба да плату за жилье хватает. А кроме того, мне это нравится - интересно
знать, чем живут люди и что с ними будет дальше.
- А про меня ты что-нибудь... знаешь? - Алиса смотрит на свою книгу. Что за
дурацкие вопросы она задает. Уж наверняка любая героиня Скотта на ее месте придумала
бы что-нибудь получше.
Ведьма кивает, и простой серебряный крест у нее на шее вспыхивает на солнце. Она
говорит:
- Мне очень жаль.
Алиса понимает, о чем та, и вспыхивает:
- Значит, ты все видела. Ты знаешь, каково это - быть проклятой принцессой. -
Она отворачивается и подходит к окну, чтобы ведьма не заметила, как дрожат у нее руки.
- Ты знаешь, что другие девочки не хотели играть со мной или трогать мои игрушки, а
мальчишки плевали через плечо - от сглаза, так они говорили. Даже горничные
крестились потихоньку, стоило мне отвернуться. - Она уже чувствует знакомое жжение
в уголках глаз - это подступают слезы - и высовывается из окна, чтобы охладить лицо.
Далеко внизу идет через двор садовник с ножницами в руках. Принцесса спрашивает: -
Почему же ты тогда не сняла заклятия?

- С колдовством так нельзя. - Голос ведьмы печален.
Алиса оборачивается и видит, что ее лицо мокро от слез. Принцесса делает шаг,
наступает на подол ночной рубахи и на этот раз роняет книжку, которая падает прямо под
колесо прялки.
Ведьма поднимает ее и улыбается, взглянув на обложку.
- Гете, ну разумеется. Я часто спрашивала себя, что стало с Вольфгангом Магом.
Алиса думает с облегчением: И все-таки я не заплачу. Он уехал сразу после смерти
сестры. У нее была чахотка, она долго болела. А он посылал деньги на ее лечение.
Однажды он написал мне из Берлина, сообщал, что купил дом своего учителя. С тех пор я
ничего о нем не слышала.
Ведьма тыльной стороной ладони вытирает глаза.
- А я и не знала, что его сестра умерла. Однажды я говорила с ним. Он был добрым
человеком.
Алиса берет у нее книгу, потом медленно, словно с трудом подбирая слова,
произносит:
- Как ты думаешь, заклятие сработает? То есть я хочу сказать, ты и вправду
веришь, что я просто засну на сто лет, а не... ну, ты понимаешь?
Ведьма смотрит на нее, дорожки от слез еще не высохли на щеках, но взгляд
совершенно спокоен.
- На этот вопрос я не знаю ответа. Быть может, ты просто... будешь лежать. Как бы
в кармашке у времени.
Алиса дергает за ленточку, которой перевязана ее книга.
- Какая в общем-то разница что будет, то и будет. - Она ласково проводит рукой
по колесу прялки, и оно начинает крутиться от ее прикосновения. - Красивая, прямо как
для меня делали.
Ведьма поднимает руку, точно хочет остановить принцессу или само время, но
Алиса прижимает палец к острию веретена и давит, пока капля крови, темная, как
лепесток "Кардинала Ришелье", не расцветает на кончике ее пальца и не стекает в ладонь.
Падая, Алиса видит склоненную голову и вздрагивающие плечи ведьмы. Откуда-то
приходят слова: прекрасная Элейна, возлюбленная Элейна.
8. Садовник
Много позже, когда садовник состарится, он расскажет внукам, как шарахались в тот
день от перепуганных насмерть конюхов лошади, как сражались со своими сундуками
придворные, покуда лакеи волокли по коридорам дворца кресла и даже кровати, а король
в комнатных туфлях черного бархата выкрикивал распоряжения. Повара бросают на кухне
кипящие чайники, вдовствующая королева - свои драгоценности, которые остаются
лежать там, где она их уронила, запнувшись о подол ночной рубахи. Все бегут, спасаясь
от надвигающейся летаргии, которая уже поймала в свои сети канарейку в клетке, и та,
чуть слышно попискивая, прячет голову под крыло. Цветы в саду складывают лепестки, и
даже омары, которых главный повар собирался подать под масляным соусом к обеду,
прикорнули в баке с водой.
Несколько часов спустя во дворце не осталось никого, кроме канарейки, омаров и
принцессы в башне.
Садовник скажет:
- В тот день я подстригал розовый куст у подножия башни. И посмотрите, что я там
нашел! - Тут он протянет им розу того сорта, что зовется "Британия", о двенадцати
лепестках, полураскрытую, свежую и влажную от росы.
Его внучка воскликнет:
- Ой, дедушка, да ты ее в саду сорвал сегодня утром!
А внук, умненький мальчик, инженером стать хочет, добавит:
- Дедушка, такого не бывает, чтобы люди спали сто лет.
9. Башня
А теперь немного истории. Когда башня была еще совсем юной - не башней, а
скорее лачугой, - один мальчик вытащил из ее стены камень, и у нее появился глаз. Она
видела, как отец мальчика, вождь, повел свое племя против солдат в железных панцирях и
пернатых шлемах. Две армии сошлись на равнине: одна регулярная, сверкающая в
утреннем свете, как лезвие меча, другая темная и косматая, точно гребень волны. Волна
обрушилась на клинок, и тот искромсал ее в куски.
Время шло, у башни вырос второй этаж с вертикальной прорезью глаза, узкого, как
древко копья. Она наблюдала, как подле нее возник деревянный сарай, где спали вповалку
скотина и люди. Однажды утром башня почувствовала, как ее кольнуло, будто стрелой.
Яркий огненный цветок распустился над крышей сарая, люди бросились врассыпную,
скотина мычала. Башне опалило стену, ожог саднил, как старая рана. Белобровый -
почти безбровый, - человек приказал построить замок и высечь над входом в башню имя
Эльфрик. Стены замка рухнули под ударами таранов и камней, пущенных из катапульт. С
вершины холма за осадой наблюдал человек, чей нос, сломанный в детстве, так и остался
крючковатым. Когда на месте груды камней поднялся дворец, он приказал высечь над
входом в башню имя д'Арбле и вставшего на дыбы кабана.
Время шло, и женщина на белом коне проехала через деревню, что выросла под
стенами дворца, а свита шлейфом тянулась за ней. Разбогатевший на табачных
плантациях Нового Света Дарбли поднес ей ключи от дворца в подарок к свадьбе с
графом Эссексом. Башня украсилась именем Елизаветы Первой, у нее появился третий
этаж, а в нем, точно фасеточный мушиный глаз, окно в частом свинцовом переплете.

Однажды утром башня увидела, как сын королевы, играя во дворе в мяч, упал, и кровь
хлынула у него из носа. Окна дворца занавесили черным бархатом, королева и принцконсорт
со свитой ускакали прочь, деревня опустела.
Время шло. Листья краснели и золотились, снег падал и утекал ручейками, молодые
ястребы кружили над зубчатыми стенами дворца, пробуя крылья. У подножия башни
вырос розовый куст: помесь шиповника и "Бедра Испуганной Нимфы", с цветами о
двенадцати лепестках и мохнатыми колючими стеблями. Однажды утром к башне
подъехали люди, бока их коней пестрели пятнами пота. Всадники вошли в башню и там,
где когда-то играл сын вождя, повели речь о Якове Третьем. Из Франции шли войска,
"Британия" была паролем. Покидая башню, один из заговорщиков сорвал с куста розу:
- Пусть она будет нашим талисманом, - произнес он театрально, как человек,
уверенный, что его слова войдут в историю.
Башня решила, что вновь останется одна, но, когда с деревьев опала листва, у ворот
дворца показалась процессия со стягами, на которых красовалась роза о двенадцати
лепестках. Привезли французскую мебель, посадили фруктовые деревья, деревенскую
улицу замостили, и лошадиные подковы зазвенели на камнях.
Давно стоит она, эта башня, наблюдая течение жизни, изменчивое, как струи ручья.
Вот и опять перед ней пустынная деревенская улица - но нет, не совсем пустынная.
Какая-то женщина все еще живет в домике на окраине. Волосы ее совсем поседели, но она
каждый день выходит в сад, срывает помидоры, выпалывает сорняки. Когда денек
выдается погожий, она выносит на улицу прялку и прядет шерсть такую тонкую, что шаль
из нее пройдет сквозь обручальное кольцо. В те дни, когда ветер с запада, башне слышна
ее негромкая песня, которой вторит жужжание прялки. Время идет, женщина все реже
показывается в саду, и однажды башня понимает, что не видала ее уже много дней, а
может быть, и лет.
Иногда по ночам ей кажется, будто она слышит дыхание спящей принцессы.
10. Гончий пес
Через полстолетия во дворце появляется живая душа: гончий пес, весь покрытый
пылью. Шерсть у него на хребте вылезла клочьями, в проплешинах видны болячки. Он
хромает: пальцы передней лапы раздроблены.
Он пришел из города каменных скелетов, меж которыми ветер перекатывает груды
пепла, пришел, спасаясь от танков, орудийного огня, изголодавшихся фермеров с
винтовками. Вот уже несколько недель он ковыляет по пыльным дорогам. Когда идет
дождь, он сворачивается калачиком под деревом. Потом, напившись из лужи, бредет
дальше, и грязь насыхает у него меж пальцев. Несколько раз он сворачивал с дороги в
поле, чтобы поймать кролика, но увечная лапа не позволяет ему быстро бегать. Запах
крольчатины щекотал ему ноздри сквозь ароматы свежей травы, маков и васильков,
зверьки были там, под землей, манящие и недоступные.
Но сегодня утром пес почуял другой запах, неистребимый, как вонь тухлого мяса:
запах колдовства. Он покинул дорогу и углубился в лес, пробираясь сквозь колючие
заросли. Вот он уже в деревне, бредет по мостовой, входит в дворцовые ворота. Когти
цокают по плитам пола.
Но что это? Какой-то аромат струится в воздухе, неясный, но памятный со
щенячества: бекон. Так, сюда, вон в ту дверь. Пес ковыляет в Большой зал, где на столе в
самоподогревающихся блюдах ждет завтрак. Яйца еще свежи, желтки пышны и
золотисты, белки поджарены до нежнейшей корочки. Колбаски плавают в собственном
жиру. Тосты румяны.
Пес оставляет разводы яичного желтка и колбасного жира на скатерти, полвека
хранившей девственную белизну, и засыпает в гостиной вдовствующей королевы на
дорогом ковре, который так и не выцвел под лучами солнца.
Потом он живет долго и счастливо. Должен ведь хоть кто-то. Летом бродит по
дворцовым садам, роется в клумбах, ловит сонных рыбок в искусственных прудах.
Однажды он даже подходит к башне, источающей темный запах колдовства, и поднимает
в знак неодобрения лапу. Проголодавшись, он идет в кладовку и отгрызает куски от
висящей там туши, или доедает колбасу и яйца со стола, или достает сонных мышей изпод
клавесина. Осенью он гоняет желтые и красные листья по саду и даже ухитряется
вытащить из бака с водой омара, хотя панцирь у него такой толстый, что и не разгрызть. А
вот до канарейки в клетке он так и не добрался. Зимой покалеченная лапа ноет на ледяном
полу, и пес спит в королевской кровати под бархатными покрывалами.
Снова настает лето, но пес уже слишком стар, чтобы бегать по саду. Он лежит в
гостиной вдовствующей королевы, и ему снится, будто он опять щенок, и чьи-то теплые
руки поднимают его, и голос шепчет: "Какой красивый пес", а еще он видит во сне
волшебную игрушку, которую называют мяч. Умирает он на сытый желудок, доев
последние яйца-пашот. Наверное, тут и должна бы закончиться настоящая волшебная
сказка.
11. Принц
Но вот едет на бульдозере принц. А вы чего ждали? За сто лет многое изменилось.

Гарри ставит машину на тормоз и вытирает блестящий от пота лоб. Проводит
ладонью по коротким пшеничным волосам, которые тут же встают торчком. Полдень едва
миновал, а нос у него уже покраснел и облупился на солнце.
Еще два акра, и можно будет хлебнуть пивка да закусить сандвичем с печенкой, что
Мадж положила ему с собой, - жир вперемешку с соком большого маринованного
огурца уже пропитал бумажную обертку и скоро выпачкает его кожаный мешок. Принц
откидывается на спинку сиденья и, покусывая большой палец, разглядывает заросли
шиповника, который заполонил здесь весь лес.
Два акра посреди чащи, как раз хватит, чтобы посадить ячмень да поставить
перегонный куб. Чертовски удачная мысль, думает он, предвкушая, как поплывут в
Амстердам бутылки, пока они с Майком и Стивом будут сидеть и смотреть футбол по
цветному телеку. Линолеум на кухню, как Мадж хотела, и американские сигареты.
- Хватит этого дерьма по карточкам, - говорит он вслух и тут же, вздрогнув,
оглядывается по сторонам. Сдурел, что ли, болтать такое вслух? Он снова прикусывает
палец.
Двадцать фунтов полицейскому комиссионеру на лапу, чтобы не совал свой нос,
куда не надо. Хорошо еще, Мадж согласилась одолжить денег. Снова взревел бульдозер,
запахло соляркой.
Вам не нравится, куда я клоню. Что это за принц такой и при чем тут сандвич с
печенкой и луком, маринованный огурец и пиво? Уж простите. Другого взять негде, а этот
- прямой потомок графа Йорка, того самого, что ведет свой род от Тюдоров, хотя и по
женской линии. Теперь все титулы упразднены, конечно. Мы ведь, в конце концов, в
Социалистическом Союзе Британии. Если Гарри и знает, что он принц, Майку и Стиву он
об этом, разумеется, не скажет, а то ведь продадут за пачку американских сигарет. Даже
Мадж нельзя доверять, хотя вот уже три года как они живут в одной квартире
коммунального дома. Черт, ее и насчет самогона-то вон сколько пришлось уламывать.
Бульдозер ревет, воет натужно. Переднее колесо застряло в канаве. Гарри выходит
из кабины посмотреть. Черт, придется звать Майка со Стивом. Он пинает колесо, ствол
дерева, какой-то куст цепляется колючками за его штаны, он вырывается и пинает колесо
снова.
В лесу вспыхивает свет. Что за дьявольщина? (Мы-то с вами знаем, это сверкает на
солнце стекло в башенном окне.) Гарри открывает бутылку пива, отхлебывает, теплая
горечь заполняет рот. Никак браконьер проклятый шастает по его земле. (Мы-то с вами
помним, что земля принадлежит Социалистическому Союзу Британии.) Он впивается
зубами в сандвич с печенкой и луком. И чего Мадж вечно хмурится, думает он,
представляя, как она в халате стоит на кухне у раковины. Весь лоб уже в морщинах. Ну
что, пойти за Майком и Стивом, что ли? Но теплое горькое пиво плещется у него в
желудке и шепчет, что ни к чему ему какие-то Майк со Стивом, он и сам с любым
браконьером отлично справится. И он смачно хрустит огурцом.
Стой где стоишь, принц Гарри. Держись подальше от леса и его колючих зарослей.
Принцесса не для тебя. Не тебе, пропахшему пивом, подняться по лестнице на башню, не
твоим сальным губам прижаться к ее устам, не тебе увести ее с собой (думая при этом:
корма у Мадж уж больно раздалась), и не будет она жарить тебе печенку с луком,
вытряхивать из твоей пепельницы окурки да гладить твои кальсоны.
Во всяком случае, я так надеюсь.
12. Роза
Вернемся, пожалуй, к началу: опадают лепестки. Розовый куст, который никто не
подстригал целую сотню лет, оплел своими ветвями всю башню до самой крыши. Один
побег нащупал дырочку в оконной раме и пророс прямо в комнату, где лежит принцесса.
Теперь над ней полог из переплетенных стеблей, по- i крытых цветами, и лепестки
медленно кружат в неподвижном воздухе. Ночная рубашка принцессы вся усыпана ими -
свежими, яркими и ароматными и прошлогодними, сухими, точно клочки старого
пергамента со свернувшимися краями.
Покуда дворец спит в глубоком омуте времени, где нет ни течений, ни водоворотов,
розовый куст растет, как ему и положено природой. Его корни уходят в темные
подземные ходы червей и кротов, опутывают насквозь проржавевший бронзовый шлем.
Больше двухсот лет назад цветок с этого куста опрометчиво избрали символом нации. Век
спустя Мадлен взяла с него лепесток для ворожбы. Вольфганг Маг сделал бутоньерку из
его розы, но она выпала из петлицы его сюртука в часовне и была растоптана
придворными каблуками и кавалерийскими сапогами в наступившей затем суматохе.
Прялку вырезали из его же старого, одеревеневшего корня. Всего полстолетия назад на
него помочился покрытый пылью пес. Птицы прилетали лакомиться его оранжевым
плодами и разнесли семена по округе, из них и выросли колючие заросли, в которых
порвал свои рабочие штаны и расцарапал плечо принц. Слышите, как он ругается?
Розе известен конец этой истории. Выйдет ли принц из леса с перепачканным
кровью рукавом? Только чащоба знает. Умерла ли ведьма или по-прежнему сидит у окна с
частым переплетом, перекатывая в морщинистой ладони последнюю жемчужину, которая
мерцает, точно крошечная луна? Об этом знает прялка, и уж конечно, дерево, из которого
ее вырезали, расскажет об этом родному кусту. Дышит ли принцесса? Может быть, она
проспала сто лет, и лепестки, упавшие ей на лицо, трепещут от ее дыхания. А может, она
и не спала вовсе, может, она просто исключительно хорошо сохранившийся труп, и
лепестки на ее лице не дрогнули ни разу. Все знает роза, но ничего не скажет. Ветер
играет ее листвой, осыпает лепестки, и она шепчет: каждый выбирает конец по себе.

Мне по душе вот какой. Принц спотыкается о поваленный дуб, падает в кольцо фей
и исчезает. Феи заставляют его стирать их крохотные одежки и больно щиплют, стоит ему
начать жаловаться. Алиса потягивается и стряхивает лепестки с рубашки. Потом идет в
Большой зал и доедает завтрак: овсянку с кленовым сахаром. Выходит на деревенскую
улицу и дивится стоящей кругом тишине, как вдруг до нее доносится чья-то песня. Она
идет на звук и оказывается у домика на краю деревни, где Мад-лен, чьи волосы белы как
снег, сидит с прялкой в саду. Ведьмы, как известно, живут необычайно долго.
- Доброе утро, - говорит Алиса.
- Завтракать будешь? - спрашивает Мадлен.
- Я поела, - отвечает Алиса, - спасибо.
Ведьма продолжает прясть, принцесса читает своего Гете, и на веретено ложится
пряжа такая тонкая, что шаль из нее пройдет сквозь обручальное кольцо.
Будет ли так? Не знаю. Я, как и вы, жду, когда поднимет голову канарейка, когда
"Императрица Жозефина" распустится в саду, когда раздастся звук, который всем нам
скажет, что где-то проснулся человек.

Поділитися у соцмережах