Жанр: Триллер
Сибирская жуть 7.
...азных родственников, женщин и приятелей, от
сетований и воплей, выглядеть он будет приблизительно так.
Три года тому назад Фомич начал поле не с обычным петербургским археологом, а с
совсем другим человеком, который и занимался писаницами. А если быть совсем уж
точным, то занимался этот человек еще со студенческой скамьи каменным веком и
вел раскопки на юге России... вернее сказать - участвовал в раскопках, которые
организовывали и проводили другие. Говоря коротко - свое имя в этой работе этот
археолог... назовем его, скажем, Семенов... далеко не обессмертил. Говоря чуть более
развернуто, этого Семенова последовательно выпинывали изо всех отрядов,
лабораторий, экспедиций - отовсюду, где бы он и когда бы ни начинал трудиться.
Одна причина элементарна, и состояла она в примитивнейшем запойном пьянстве и
вытекающих из него или тесно сопряженных с ним ненадежности, неисполнительности
и нежелании работать.
Вторая причина более экзотична... Дело в том, что Семенов вполне серьезно считал
себя корифеем всех наук, великим знатоком каменного века и специалистом экстракласса.
Обычно его высказывания вызывали то неловкое молчание, то академически
сдержанное веселье, но Семенова это не смущало. Они все просто лжецы и
завистники! Они, эти дураки с учеными степенями, просто недопонимают величия ума
и силы духа лаборанта Семенова! Что бедняга и в 30, и в 35 лет оставался
лаборантом, свидетельствовало только о тупости и патологических чертах характера
всего остального ученого мира, и только.
Последний раз Семенов ухитрился вызвать гнев Анисюткина - человека исключительно
миролюбивого. Конфликт произошел потому, что начальник экспедиции обратил
внимание сотрудников на известный в общем-то факт: в конце каменного века
уровень обработки каменных орудий не повышается, а в ряде отношений становится
ниже. И причина этому...
Но начальника перебил Семенов:
- Да глупости все это! Знаю я, почему они хуже работали!
- И почему же?!
- А тогда одни маразматики на белом свете и жили. Маразматики и вырожденцы!
- Петенька... С чего вы взяли?!
- Так мамонтов же не стало. Пока они за мамонтами гонялись, шел естественный
отбор - пока еще его поймаешь! А как мамонтов не стало - вырождение. Вот и все.
Наступила полная тишина. Начальник долго глядел на Семенова, все пытаясь понять
- шутит он или несет все это всерьез. Вроде бы не засмеялся...
- Петенька, это же давно известный парадокс - как только появляется металл, медь
и бронза, камнем начинают пренебрегать, качество каменных орудий уменьшается. А
медь и бронзу берегут, изделия из них помногу раз переплавляют, и при раскопках,
как правило, медных изделий не находят. И на первый взгляд каменный материал
вдруг становится все примитивнее без видимой причины. А мамонты, кстати, к тому
времени несколько тысяч лет как вымерли...
- Да глупости все это! - рявкнул Петенька.
Опять длительная тишина. Начальник честно старался не делать решительных
выводов.
- Петенька, вы бы хоть книжки какие-то почитали, а?!
- А зачем? Их дураки всякие пишут, книжки по археологии.
Этого Анисюткин уже не выдержал, и Семенов рыбкой вылетел из его экспедиции. С
тех пор, знакомясь с новым молодым археологом, Анисюткин неукоснительно
спрашивал:
- А книги-то вы хоть читаете?
А Семенов, окончательно потеряв доверие, был отправлен в состав Среднеенисейской
экспедиции, - это была такая форма профессиональной ссылки, когда больше
засовывать пропойцу или разгильдяя было некуда. Экспедиция не копала каменного
века, а вот осмотреть писаницы было необходимо. Никто не был обязан обращаться с
Семеновым, как с ценным специалистом, и его просто поставили перед несложным
выбором: или он, Семенов, валит на все четыре стороны, или он будет искать и
осматривать писаницы. Будет осматривать? Ну тогда вот смета, вот приказ,
командировочное, вот ядро отряда... и вперед марш! Ма-ар-рш!
Тут надо сказать, что Фомич знавал многих начальников, в том числе и довольно
нерадивых, но Семенов - это было нечто особенное! Начальник привозил отряд на
место, после чего предоставлял сотрудникам искать писаницы и вообще делать
решительно все, что угодно. Сам же уходил в запой, а то и вообще исчезал из
отряда на два-три дня, совершенно непредсказуемо. Как ни привык Фомич выполнять
волю начальника и не брать на себя ответственности, чувствовать себя человеком
маленьким, а и он тут начал возмущаться.
Впрочем, как оказалось, главная-то проблема была совершенно в другом...
Складывалось ощущение, что экспедицию преследует злой рок. Приехали на Черное
озеро, поставили палатки, собрались работать... Начался проливной дождь и не
утихал добрых три дня. Семенов, разумеется, уехал "к знакомой девушке" в
соседний поселок, и где его искать, было совершенно неизвестно. Шофер самовольно
съездил в поселок; пятеро сотрудников на свои деньги закупили круп, соли и
спичек, но дальше-то делать оказалось решительно нечего. Так и лежали целыми
днями в палатках, выходя в основном, чтобы приготовить еды и чтобы хоть пролежни
не появились. Десять дней делали то, что можно было бы сделать в три дня.
Приехали на Вершину Камжи, нашли писаницу и вторую, стали снимать на бумагу
изображения. В ночь поднялся ветер, да такой, что палатки начало сносить. Люди
стали класть тяжелые предметы на стенки палаток, ложиться сами... не помогало,
сносило. Ураган был такой, что, повернув голову против ветра, становилось
невозможно дышать. Подогнали сотрясающуюся машину, поставили многотонный ГАЗ-66
прикрывать палатки. Одну вроде прикрыли, а две все-таки сорвало и унесло, причем
одну отнесло на несколько километров, изорвало и раскидало по степи со всем
нехитрым людским скарбом. Лучше всех было в эту ночь Семенову - он валялся
мертвецки пьяный и обо всем узнал уже наутро.
В третьем месте тоже портилась погода: вдруг похолодало так, что в воздухе к
вечеру заискрился натуральный снег, а поутру народ едва вылез из спальников, как
сгрудился, лязгая зубами, около костра, и долго не мог отойти. Отошел постепенно
и собрался уже идти на писанку, как облака в небе приняли какой-то странный вид
- стали сами собой складываться в огромные звериные морды, и эти морды вроде бы
стали приближаться к земле... Фомич особенно настаивал, что это было очень
страшно, пусть я не подумаю, что облака - это все пустяки! А то ведь идет такая
колышущаяся, непрочная, и в то же время видно, что чем-то скрепленная, целостная
масса, и страшно представить, сколько же это будет километров во всей серо-белой
оскаленной роже... А они идут, целенаправленно так, видно, что за нами... Смейтесь,
смейтесь, Андрей Михалыч, а вы бы тоже тогда были бы с нами - так же
перепугались бы!
Облака, правда, тоже в конце концов рассеялись, но работы в этот день не
получилось и в следующий тоже, потому что подвернул ногу один из художников, и
его надо было везти к врачу... Потом надо было сколачивать лестницы, материала для
них не было, а Семенов, конечно же, решал совсем другие вопросы.
Появились лестницы (Фомич привез из совхоза) и крепкие, недавно сколоченные, они
тут же стали ломаться... Чужие лестницы, которые еще будут нужны при сборе яблок!
В общем, и тут провозились до конца июня. На горизонте стали ходить грозы, а там
и наваливаться на лагерь. Огромный погромыхивающий фронт, клубящаяся стена
высотой километров 5, шириной верных сорок-пятьдесят закрывала собой часть
степи, медленно двигалась в сторону лагеря, погромыхивая и урча. Вроде бы что
странного в летней грозе?! Странно, когда гроз летом нет... Но у этих гроз была
особенность - они долго собирались, как-то неохотно бродили по хакасской степи,
а проливались дождем не везде. Стена ливня, в сопровождении столбов молний и
оглушающего грома, обрушивалась на землю примерно в километре от лагеря, над
лагерем стояла подолгу, превращая в озеро все окрестности, и уходила, постепенно
иссякая. Потом еще сутки приходилось вылавливать плавающее в мутных потоках
имущество, просушивать его на кострах и на горячем степном солнышке, приходить в
себя после очередного поганого приключения. У археологов только что плавательные
перепонки между пальцами не выросли. А что обиднее всего - в каких-нибудь 5-6,
тем более в 10 километрах сияло солнце, а гроза так прошла стороной.
Эта история с грозами окончательно добила наблюдательного Фомича, разменявшего
не одно поле. Ведь во всех трех случаях за время этой экспедиции с Семеновым
вокруг места, где шли работы, в пределах многих дней пути все в природе обстояло
совершенно обычно и благоприятно. Всяческие чудеса происходили только на
небольшом пятачке, и в случае с грозами это было особенно наглядно. Фомич только
ума не мог приложить, в чем тут дело и кто виноват во всей петрушке.
Разгильдяйство Семенова Фомич не мог не увязать с происходящим безобразием и
даже не мог не увидеть в этом какого-то мрачного, но все же торжества
справедливости. Но... Как?! Каким образом разгильдяйство начальника экспедиции
могло вызвать все эти катаклизмы, да еще в разных местах?!
Фомич ломал голову, лагерь переходил на плавучее положение, и тут на писаницу
приехал другой человек, из совсем другой экспедиции - уже известный читателю
Боря Пяткин. Приехал, выпил с Семеновым, сходил на писаницу... Странным образом
кончились загадочные грозы! Обычные остались, так и ходили по окоему, но лагерю
доставалось ровно столько же воды, сколько и любому другому месту. Почему?!
Фомич, конечно же, заметил огромную разницу в том, что делали оба начальника,
оба археолога на писаницах. Семенов старался вообще не появляться на писанице, а
если приходилось, то он в снятии изображений на бумагу участия не принимал,
ничего не измерял и не фотографировал.
- У, постылые... - бурчал он в сторону писаниц, будто они в чем-то виноваты, а
если местоположение изображений позволяло, то, случалось, и пинал нелюбимые
рисунки.
Пяткин же сам обязательно принимал участие в работе с рисунками и при этом чтото
жизнерадостно ворковал, словно бы беседовал с изображениями или с бумагой, -
так люди иногда разговаривают с автомобилем, компьютером или телевизором. В этом
ли было дело или в чем-то другом, но, по крайней мере, поганые чудеса
прекратились, вот это совершенно точно.
Фомич сделал из этого свои выводы - весьма своеобразные, но по-своему весьма
логичные; состояли выводы в том, что писаницы - они по-своему живыe, и что лучше
их вообще не трогать, если есть малейшая возможность.
Рассказ Лены
Эта женщина, по-моему, и в свои нынешние годы осталась существом восторженным и
по-прежнему хотела бы мира и покоя среди всех археологов, хотя теперь об этом
она уже не говорит. А пятнадцать лет назад ее крайне огорчало, что археологи как
встретятся - так сразу начинают ругаться между собой и все никакого нет на них
удержу.
- Мальчики! Ну что вы орете! Мы же такими интересными вещами занимаемся! - не
раз стонала она на всевозможных банкетах, неизменно венчавших археологические
сборища.
Эта наивность у одних вызывала раздражение, у других поток идиотских разговоров
про несовершенство женского ума, и только немногие умные ласково улыбались и
переводили разговор на менее чреватые темы. Потому что было в этом, кроме эмоций
доброй девочки, еще и подспудное понимание - в споре не рождается истина. В
споре вообще не рождается ничего, кроме амбиций, взаимных оскорблений и глупого,
злобного крика. Дочка видного биолога, Лена знала, как рождается истина: в
долгой уединенной работе. В сером многомесячном труде, никому не видном и никем
особо не оцененном. И находят истину те, кто умеет делать этот труд, а не рвет
глотку с трибуны или в кулуарах научных и околонаучных форумов.
А истину Лена ценила, и людей, умеющих ее искать, очень и очень уважала. Сама же
она очень хотела найти в Сибири побольше палеолитического искусства. Потому что
если во Франции известно до 200 пещер, где есть целые галереи, расписанные 15-25
тысяч лет тому назад, то в Сибири нет ничего подобного. Писаницы? А писаницы
несравненно моложе, не больше 4-6 тысяч лет!
Долгое время проблему пытались просто снять: мол, Франция хорошо изучена, а
Сибирь не изучена вообще! Это европейские ученые клевещут на Сибирь и называют
ее народы обидными словами - мол, "отсталые". А в Сибири, кончено же, есть не
менее великое искусство, просто его еще не нашли.
Беда в том, что проходили годы, складывались в десятилетия, и сейчас никак
нельзя сказать, что Сибирь так уж плохо изучена. А вот искусства как не было,
так и нет ни в одной из бесчисленных сибирских пещер. Ну нет и нет, что ты тут
будешь делать!
Впрочем, и нигде в мире не было ничего похожего на пещерное искусство Европы. То
есть появлялось, конечно, искусство во всех краях Земли, но гораздо позже,
совсем в другое время. А единичные образцы искусства того же возраста
оказывались невыразительными, скучными и, как полагается исключениям, только
подтверждали правило. Почему это так, что особенного в этой Европе, можно долго
спорить, и к этому спору Лена не была готова. Родившись в Сибири, Лена только
очень обижалась, что на ее исторической родине нет такого же искусства, как в
какой-то там Франции, и очень хотела бы его найти.
А еще у Лены тогда была подруга, родом из Казахстана, Наташа Керберды. Было у
Наташи и другое имя, казахское, но его Наташа чаще всего даже не сообщала - "все
равно не выговорят". Наташа училась вместе с Леной и все рассказывала про своих
родственников в Казахстане. Получалось у нее необычайно интересно, все
родственники в рассказах Наташи оказывались невероятно умными и мудрыми людьми,
и в их жизни национальные особенности, сами по себе страшно интересные,
соседствовали с прекрасным чувством юмора и знанием всех современных реалий.
Скажем, рассказывая, как ее приезжали сватать, Наташа упоминала:
- Тут бабушка выходит из юрты, руку к глазам прикладывает. Только жених из
машины вышел, спрашивает строго так: "Ты кандидат?" Жених кланяется: "Конечно,
бабушка, конечно, кандидат! Как можно!" - "А каких наук кандидат?" -
"Технических, бабушка, технических!" - "Лучше бы физических, внучек... Ну ладно,
раз кандидат, пройди в юрту!"
И Лена хохотала до упаду, не зная, чему верить в этих историях, чему не верить.
Конечно же, Лена просто мечтала поехать в гости к подруге, и случай представился
после третьего курса: выдались две недели между трудной экспедицией и началом
учебного года, грех не воспользоваться...
Работы почти весь август велись в Красноярском крае, на берегах озера Косоголь
(об этом месте еще будет отдельный разговор). Лена и Наташа участвовали и в
разведках для поиска писаниц. Изображения нашли примерно там, где и ожидали: на
скальных выходах, замыкавших старую долину озера, - километрах в трех от
современной береговой линии. Погода до сих пор вроде бы радовала, а тут
решительно испортилась, работы продвигались медленно.
Тут в отряде нашлись и любители играть в шаманистов. Такие любители, впрочем,
регулярно находились во всякой степной экспедиции; вопрос только, насколько
серьезно они играли и как это все воспринималось окружающими. На этот раз
любитель нашелся солидный - заместитель начальника экспедиции, кандидат наук и
так далее. Этот дяденька взял на себя все разведки и съемку писаниц, все время
возвращаясь на базовый лагерь.
Почему-то этот человек придумал, будто духа-хранителя долины Косоголя зовут АФу.
Почему именно А-Фу, а не, допустим, Чи-Ли, это никому неизвестно. Во всяком
случае, хакасы, и в том числе и шаманы, покатывались со смеху, только услышав
это бесподобное "А-Фу".
А Пидорчук (с этим человеком мы уже встречались) развлекался, как мог: связывал,
например, металлические кружки, нанизывал на проволоку или веревку, дико гремел
ими возле скал. Это он так привлекал внимание духов. Или орал диким голосом,
приплясывал, колотя деревянной скалкой по крышке от котла, - изображал шаманское
камлание. Веселило это развлечение многих, но вот видимого влияния на мир духов
как-то не оказывало, и, во всяком случае, мерзкая погода установилась надолго.
- А-Фу, не шали! - махал пальцем на низкое небо Пидорчук, угрожая выдуманному им
"духу". Металлической посуды в экспедиции хватало, дров для "шаманского" костра
всегда было несложно собрать, и игра в шаманистов продолжалась, хотя всему
остальному отряду, кроме Пидорчука, под конец изрядно надоела.
Дожди лили. Лили так, что начало разливаться крохотное озерцо возле скал -
мелкая бессточная старица, почти болото. Столько воды выпало на степь в эти
недели, что старица, вонючее теплое прибежище жуков-плавунцов и рыбешек, вышла
из берегов и залила степь на несколько сотен метров вокруг - ни пройти, ни
проехать.
По этому поводу Пидорчук тоже поскакал, повыл с кастрюлькой и связками кружек,
но результаты были кислые, как и следовало ожидать.
В общем, все были рады окончанию сезона, и особенно Наташа, потому что могла
съездить домой и показать подруге людей, о которых рассказывала уже года два.
Лена принимала и путешествие, и новые для нее места - казахстанскую степь - как
всякий молодой и душевно здоровый человек, то есть с огромным интересом. Здесь,
меньше чем в сутках езды от Кемерово, очень был заметен юг: вроде бы всего три
градуса южнее Кемерово, а солнце стоит непривычно высоко, все залито
пронзительным светом; Лена вспоминала невольно Украину, юг России, куда возили
ее в детстве.
В синеве парили орлы... По крайней мере, Лена так называла для себя этих огромных
птиц. Наташа со смехом уверяла, что это коршуны, а орлы гораздо больше.
Только тут, в Семипалатинской области, Лена сообразила, что слово "казашка"
применительно к ее подруге действительно что-то означает. Лена выросла в
Кемерово, родственники жили в Барнауле, а состав населения этих городов такой,
что Высоцкий глубоко прав:
Вот бьют чеченов немцы из Поволжья,
А место битвы - город Барнаул.
Лена привыкла, что всяких народов бывает много, но все они друг на друга
неуловимо похожи и разницы особой нет. Только тут до нее вполне дошло, что юрта
- это и правда такое жилье, а не местное название пятиэтажки, что опыт жизни ее
подруги кое в чем совершенно иной, чем у нее самой, у Лены.
Мало того, что, во-первых, в летнее время они и правда жили в юрте, а там все
устроено совсем особенным образом, не как в квартире.
Во-вторых, родственников у Наташи было очень много, гораздо больше, чем у Лены.
Все эти родственники приходили и приезжали, и со всеми надо было сказать хотя бы
несколько слов.
В-третьих, тут были совсем особенные отношения... Приехал, к примеру, дед Наташи,
совсем необразованный старик; он и по-русски-то говорил плохо. Имя-отчество деда
запомнилось, как Керберды Мамаевич... А может быть, на самом деле было и не совсем
так. Но главное, деда все очень уважали, и его слово было страшно важным. Дед
смотрел на Лену так внимательно, что ей стало неловко, потом отвел свои светложелтые,
птичьи глаза, отвернул темно-смуглое плоское лицо, что-то сказал... И у
всех тут же напряженное выражение сменилось улыбками, довольным смехом,
одобрительными кивками.
Потом Наташа объяснила Ленке, что это дед ее признал. Сказал, что, видно, Лена и
правда любит Наташу, надо ей помогать, и что все родственники обрадовались. Лена
вовремя поймала себя за язык: ей очень хотелось спросить, а что, если бы дед ее
не признал? Тогда ей что, пришлось бы сразу уезжать? Но Лена девочка была умная
(и выросла в умную женщину); этот вопрос она задала Наташе уже зимой, когда обе
учились в университете.
Во второй половине августа под Кемерово летали паутинки, а тут еще вовсю сияло
лето, стояла жара под небом, выцветшим до цвета промокашки или старых солдатских
кальсон. Стрекотали кузнечики, страшно хотелось купаться. А на излучине реки,
недалеко от водопоя, виднелись выходы скал, и на этих выходах девицы без труда
нашли писаницы. Часть сюжетов девушки уже знали по работам в Кемеровской области
и в Красноярском крае: колесницы, бредущие быки, лучники стреляют друг в друга
или куда-то в белый свет, скачут всадники.
- Ленка, это же скифы!
- Не-а... Вот не скифская деталь, и вот...
Быстро договорились, что "эту прелесть" надо показать "знающим людям", а для
этого - скопировать. Родственники отнеслись к этому с чувством юмора: что, надо
много бумаги? Рулон? Пожалуйста, играйте в археологов...
Девчонки с упоением снимали писаницы; приятно было применять то, чему их учили
три года, и если уж говорить честно, то весь день заниматься им было как-то
особенно и нечем. А тут - речка, купание, орлы в небе, писаницы...
Весь день работали (вперемежку с болтовней и с купанием), а под вечер что-то
погода начала изрядно портиться. То за три дня вообще на небе не было ни
облачка, а тут покатились какие-то сизые тучи, даже погромыхало в отдалении.
На второй день погода продолжала портиться, и вся эта картина девчушкам уж очень
напоминала Косоголь! Собирались тучи, уже не только вдалеке, на горизонте. Над
головами тоже ходило сизое, на глазах темнеющее безобразие, и вид у неба
становился все неприятнее: сразу видно, что вот-вот польется. Появились комары,
и это были насекомые, мало похожие на тихих сибирских комариков: рыжие,
колоссальных размеров, они налетали с невероятной скоростью, прямо как "летающие
крепости".
Девушки думали уже бежать в поселок, к домикам и юртам, как вдали показался
всадник - огромный, грузный, он, казалось, был крупнее мелкой, плотно сложенной
казахской лошадки. Ехал он шагом, пожалуй, даже торжественно. Хотя, конечно, с
таким-то пузом волей-неволей будешь откидываться в седле и держаться с величием
хана.
Дедушка Керберды Мамаевич подъехал к писанице, молча бросил Наташе повод,
подошел к камню, присел. С минуту старик доставал папиросы, закуривал, а девушки
стояли, переминаясь с ноги на ногу. Величавые, спокойные движения Керберды
показывали яснее слов - этот человек никогда в жизни не торопился и не умел
этого делать.
- Наукой занимаетесь?
Керберды обращался почему-то именно к Лене, а Наташа только переводила.
- Занимаемся, дедушка, занимаемся...
Тон у Керберды был такой, словно Лене был не двадцать один год, а лет самое
большее тринадцать. А она сама не понимала, почему ведет себя, как подросток, а
не знающий себе цену солидный специалист.
- Хорошее дело, хорошее... А тебе сильно дождик нужен, девочка?
- Не-а...
- Ну вот, и мне совсем не надо дождик... А как не делать дождик, знаешь?
- Не-ет...
- Тогда уважать надо... Понимаешь?
- Как... уважать?
- Ну вот так...
Дед с кряхтением поднялся, шагнул к лошади, потащил из-под седла какую-то
пеструю тряпочку. Подозвал жестом Лену и на ее глазах развернул тряпку, достал
из нее... кусок сала. Сразу видно, что старого сала, прогорклого, и по степи
распространился не самый дивный аромат.
- Вот смотри, как надо... А то у меня внучка ученая, она не умеет...
Переводя эти слова, Наташа потупилась, а Лена посмотрела на нее с невольным
сочувствием. Странно было видеть в действии самый настоящий кочевой феодализм,
тот самый, о котором рассказывали в институте на лекциях, с пережитками
родоплеменного строя. На глазах у Лены глава феодально-родового клана не очень
щадил личное достоинство младшей соплеменницы. И даже не очень заспоришь с ним...
и через переводчицу не очень заспоришь, и вообще...
А глава клана, к изумлению Лены, стал что-то бормотать по-казахски и при этом
тер салом по лицам изображенных человечков, по мордам быков и баранов, по
непонятным изображениям. У Лены обмякли ноги, когда она поняла, что же делает
Керберды Мамаевич.
- Теперь ты сама.
Лена взяла желтое вонючее сало из темно-коричневых пальцев деда, больше всего
похожих на сардельки, ткнула в еще не протертые изображения. Керберды что-то
бормотал.
- Дед говорит, ты плохо трешь... Ты трешь, будто палкой в муравейник тыкаешь. А
нужно им давать еду, говорить с ними хорошо.
- А что он говорит? Я ведь не понимаю...
- Неважно что говорить, он так говорит. Главное, чтобы чувствовать и чтобы
кормить...
Ни жива ни мертва, обалдевая от изумления, Лена долго терла изображения,
старалась вызвать в душе побольше интереса, уважения. Керберды шел за ней, у
последнего рисунка отнял сало, аккуратно завернул обратно в тряпочку.
- Ну, поняла?
- Поняла, дедушка...
- Ты занимайся наукой, занимайся. Это дело хорошее, это правильные люди тебя
учат. А если тебе дождик не надо и комары не нужны, ты уважай, что изучаешь.
Керберды взлетел на лошадь так, словно ему было двадцать лет. На мгновение туша,
какой мог позавидовать медведь, висела неподвижно над седлом, потом лошадь
охнула, присела... И Керберды уже с высоты седла улыбнулся Лене, подмигнул желтым
глазом и тронул лошадь.
Лена повернулась к Наташе... Та только усмехнулась и развела руками - мол, все ты
видела сама...
- Что, теперь "уважать" будем?!
- Давай лучше "уважать", а иначе и правда дождь будет, дедушка тогда
рассердится...
Тучи так и походили по окоему, но до дождя не дошло. Назавтра день вставал
довольно серенький, но девицы намазали изображения сгущенным молоком, и к
середине дня развиднело, разъяснилось.
- Может, случайность?!
- Лена, ты сама спроси, у дедушки...
Это происшествие подруги обсудили в Кемерово, в городской квартире Лены, вернее,
родителей Лены. Наташа знала не больше Лены о том, как надо "уважать"
изображения. Если дед, другие старики или другие мужчины и делали нечто
подобное, то ее в эти дела не посвящали. Вероятно, и не посвятили бы, не займись
она на глазах деда какой-то работой с писаными камнями.
Девушки долго пытались понять, с чем они имеют дело, но у них как-то плохо
получалось. Раз даже побывали на собрании местных экстрасенсов, но речи их были
туманны, а если девушки просили объяснить им более конкретно, что же происходит
на камнях, экстрасенсы раздражались и сердились. Кроме того, двое молодых
экстрасенсов стали приглашать девушек "вон на его день рождения", а пожилой
глава этой достопочтенной корпорации смотрел очень уж сальными глазами на
стройную фигурку Лены и на
...Поділитися у соцмережах
