Жанр: Триллер
Сибирская жуть 6. Дьявольское кольцо
... чувство
сопричастности к российской истории. Чувство красоты и грусти. Печали? Да, и
печали. Строгой, изящной печали версальских парков и дворцов. Но и грусти,
как это ни странно. Грусть - это только у нас, потому что мы знаем судьбу
Петербурга? Или так было замышлено с самого начала? Замышлено теми, кто
создавал весь этот могучий, величественный ансамбль?
И какое мощное воздействие! Сколько он был в Петербурге? От силы часа
три... А город, получается, уже вошел в него и изменил его состояние, начал
делать его частью себя...
И еще - Петербург был настоящий. Наверное, в нем тоже была своя "тень".
Но город, его улицы и площади, не оставляли впечатления фальшивых. Не
выпячивали грудь, не выставлялись, не пытались казаться нарочито бодрыми,
как пытались казаться нарочито честными физиономии гэбульников. Петербург не
притворялся никем и ничем, во всех ракурсах оставаясь самим собой.
И Петербург был город русский. Трудно сказать, что заставляло думать
так; но носилось в городе нечто... которого, кстати, совершенно не было в
Москве.
Василий перешел Неву по Каменному мосту... то есть, пардон, по мосту
имени Кирова... На Петроградской стороне, недалеко от Ботанического сада, он
вышел на улицу путешественника Пржевальского. Нашел дом № 46, долго стоял у
окон, за которыми давно и долго жили его предки.
Вот у этого подъезда в 1929 году остановилась машина НКВД. Вот из этого
окна смотрел прадед, Игнатий Николаевич, которого Василий никогда не видел.
Вот по этому проулку машина рванулась навстречу финской границе... и
свободе. Уже становилось жарко; ворковали, гулили голуби в тени, ухаживали
друг за другом. Василий пытался представить себе жизнь прадеда, прапрадеда в
этой квартире на втором этаже, напротив фонаря, с видом на площадь или,
скорее всего, просто на расширение, где сходятся несколько улиц. И не
получалось. История семьи началась в июльскую ночь на 26 число, в 1929 году.
До этого шла предыстория.
А около трех часов дня Василий стоял возле дома, так хорошо знакомого
ему по описаниям, по единственной фотографии. Озеро шумело где-то дальше,
где кончалась дачная улица. А Василий не мог отделаться от ощущения
громадности и красоты страны, от которой он, слава тебе, Господи, родился.
Потому что два часа ехал он на электричке, среди удивительных сосновых
лесов, прозрачных озер, прыгающих по камням рек.
Володя сидел за столом, читал дневники деда, когда заметил этого
странного парня. Парень слонялся возле дачи, словно ему нечего было
делать... или словно он пришел сюда, на дачу, по неизвестному делу и
стесняется зайти... Или боится. Ну вот, парень с рюкзаком наконец-то свернул
к даче... Постучался. Открыв, Володя вдруг испытал странное ощущение, что с
этим парнем он уже встречался. Хотя, при его памяти на лица, мог бы сказать
точно - не встречался...
Парень тоже чего-то тянул.
- Здравствуйте...
Володя тут же тоже поздоровался.
- Извините, не вы ли будете Владимир Курбатов?
- Нет, я Владимир Скоров.
- Но в этом доме жил Александр Игнатьевич Курбатов, я не ошибся?
Простите, но не ваш ли это дед - Александр Игнатьевич Курбатов? И он был
сыном Игнатия Николаевича Курбатова, верно?
- Да... Я внук Александра Игнатьевича. Внук по матери, поэтому фамилия
другая.
- Видите ли, Владимир... дело в том, что я - ваш брат. Я - внук брата
вашего деда...
- Да? Заходите, заходите... Но, видите ли, я не знал, что кто-то еще
сохранился... Простите, как вас зовут?
- Василий я... Внук Василия Игнатьевича. Я внук брата вашего деда,
Василия, который бежал за границу. Я только что приехал из Испании.
ЧАСТЬ 3
ТЕНЬ
Мимолетный блеск кольца
День начинался с того, что Израиль Соломонович Шепетовский с утра
почувствовал себя плохо. Вообще-то, не тот был человек Израиль Соломонович,
чтобы его "плохо" или "хорошо" волновали кого-то, кроме него самого, не
тот...
Потому что жил Израиль Соломонович одиноко, скромно и в семье
племянника занимал положение почти что приживальца. Были, были в его жизни и
совсем другие времена, да вот поди ж ты...
Израиль Соломонович и начинал гораздо лучше, чем родня. Как-никак все
его дядья и братья, числом до 30, торговали с лотка или работали по
сапожному делу; только один умница Моисей Натанович Шепетовский, троюродный
брат, держал лавочку. Маленькую, но лавочку, многим на зависть.
А Израиль Соломонович был из семьи куда более "интеллигентной" как-никак
сын волостного писаря и даже окончил гимназию. И, конечно же,
Израиль Соломонович очень почитался в семье Моисея Натановича и служил
положительным примером.
Это Израиль Соломонович был революционером и активнейшим образом
участвовал сначала в подготовке революционного переустройства общества, а
потом и в самом переустройстве.
Он имел немалые заслуги - из нагана застрелил полицейского, сагитировал
на участие в революционных выступлениях пролетариата проституток из
публичного дома тети Розы, организовал забастовку городских ассенизаторов в
Харькове, спер золотой брегет у дяди Мойши, торговал контрабандными
сигаретами, плюнул на икону Николая Угодника и был за то бит смертным боем
богомольцами... И это, как вы понимаете, далеко не все его заслуги.
Во время революционного переустройства общества он вместе с шайкой... с
группой таких же бегал по домам, вручал всем желающим и не желающим брошюрки
Ленина, вывешивал с балконов красные тряпки, портреты Троцкого и прочую
гадость, а кроме того поднял социально близкие элементы на революционные
выступления.
В этот период жизни он лично общался с Троцким, Зиновьевым и Радеком,
выполнял поручения Ленина.
Одним из таких поручений было пойти в Черезвычайную комиссию и там
потрудиться для счастья пролетариата и для приближения мировой революции.
Он и трудился не покладая рук, стяжав себе определенную славу.
Мрачную - для одних. Замечательную - для начальства. И, конечно же, отсвет
величия Израиля Соломоновича падал и на троюродного брата.
Тот имел уже-таки совсем не лавочку... Ну что вы, какая там лавочка!
При Советах Моисей Натанович переехал в Москву и продолжал быть скромным
торгашом, но уже под крышей своего большого брата и совсем, совсем в другом
масштабе...
Моисей Натанович быстро стал трудиться в Торгсине, - что означает
"Торговля с иностранцами" и предполагает ввоз из-за границы всего нужного
для молодой Страны Советов. Например, машин или взрывчатых веществ. Что
предполагает и вывоз за границу всего ненужного в стране рабочих и крестьян:
икон, зерна, драгоценных камней, золота, ценных металлов, картин буржуазных
живописцев, рисовавших не доярок и пролетариев, а классово чуждые элементы,
идейно неправильные книги и прочие ненужные вещи. В какой-то степени
торговлишка была нечестной - ведь все равно скоро будет мировая революция и
все опять будет "наше".
И, конечно же, практичный человек много чего мог нажить на том же
антиквариате, на картинах, иконах - на товаре, стоимость которого трудно
определить, стоимость которого все время меняется, от покупателя к
покупателю. Наживать было очень даже можно! Нужно было только хорошо понять,
с кем и как делиться. Моисей Натанович быстро нашел главного - могучего
грузинского старика, Порфирия Геоптопдзе, и делился именно с ним. Лично с
ним, минуя шаечку посредников.
И никого его дела не волновали - не только из-за Геоптопдзе. Во-первых,
были все его дела сущей мелочью, на них и смотреть-то смешно. Во-вторых,
Израиль Соломонович, наживая, вовсе не забрасывал порученного ему дела и
делал его хорошо. В конце концов, важно было одно: чтобы не пресекался поток
того, что нужно народу, - сюда. То, что не нужно народу, - отсюда. Никого
особенно не волновало, что у части товаров из огромного потока вдруг
"выросли ноги".
В-третьих, само по себе богатство не так уж было и важно в Советской
России. Любой партиец и любой чекист сквозь пальцы посмотрел бы на то, что
кто-то богаче его, - какой-то торгаш или литературная содержанка,
какой-нибудь Алексей Толстой или Илья Эренбург. Вот если бы этот "кто-то"
более богатый проявил бы независимость, попытался бы не послушаться партийца
или чекиста, - вот тут крылись основания для весьма серьезного конфликта.
Чекисты и партийцы должны были быть не богаче - они должны были быть
главнее. И богатыми должны были становиться только те, на кого они сами
укажут. Так вот и Моисей Натанович имел то, что имел, во многом потому, что
был еще такой Израиль Соломонович.
Появление Израиля Соломоновича у родственников на днях рождения Моисея
Натановича, его жены и сыновей всегда вызывало ажиотаж. Разодетые
торгсиновцы, их еще более разодетые жены с восторгом смотрели, как сидит за
столом дорогого именинника, как кушает, как и о чем говорит чекист, карающий
меч революции, сотрудник никогда не ошибающихся органов Израиль Соломонович
в простом френче, с непроницаемым лицом и его супруга, в роскошно-простом
платье, с лицом скорее несколько ханжеским. Компания торгсиновцев ахала и
облику чекиста, и его поведению, и... словом, ну всему, в чем он себя
проявлял.
Между прочим, восторгалась компания вполне искренне. Восторгалась,
как-никак, своим защитником, кормильцем и кумиром. Действительно, ну
представьте себе, что в Москву под барабанный бой вошло "белое стало
горилл", как изволил высказаться один, вскоре повешенный красными,
деревенский, доморощенный, а к тому времени уже изрядно спившийся поэт...
Допустим даже, что никто не стал бы преследовать торгсиновцев по
закону, интересоваться, где они брали товары на вывоз из страны. Но даже и
без единого процесса, без необходимости отдать украденное переворот означал
бы для них всех то же самое, что для помещиков - аграрная реформа, а для
римского патриция - захват франками его поместий.
Идиллия продолжалась до 1937 года, когда Израиль Соломонович внезапно и
к собственному удивлению оказался агентом пяти разнообразнейших держав,
включая Японию, и трех подрывных эмигрантских центров. Эти эмигрантские
центры приводили Израиля Соломоновича в особенное остервенение, потому что
вот кого он ненавидел последовательно, идейно и бешено, так это русское
Белое движение (как, между нами говоря, и вообще решительно все русское).
Сама мысль, что он может проходить по одному делу с русскими белыми
эмигрантами, может вообще, хоть в каком-то смысле, рассматривался вместе с
ними, была для него невыносимо мучительна и оскорбляла до самых глубин
впечатлительной еврейской души.
Израиль Соломонович без каких-либо оговорок или компромиссов, без
сомнений и колебаний был предан самому правильному в мире учению. Убежденный
коммунист до мозга костей, способный умирать за то, что он считал истиной,
Израиль Соломонович был тяжело, смертельно оскорблен. Это оскорбление
переживалось даже сильнее, чем даже ввержение в тот самый ад, который он и
ему подобные приготавливали для других.
Оскорбление очень выручило Израиля Соломоновича, по существу дела,
спасло ему жизнь. Давно и многими отмечено, что материалисты, вообще люди,
живущие ценностями плоти, из лагерей уничтожения чаще всего не выходят.
Выходят те, у кого есть представление о высших ценностях, не связанных с
размером пайки, твердостью нар и с местом в иерархии человеческого стада.
Должна быть цель, идея, стремление к чему-то высшему. Идея может быть
религиозной, семейной, научной, социальной... но это должна быть идея.
В середине 1930-х годов толпы коммунистов всех рангов оказались в той
самой топке, в которую уже полтора десятилетия бросали весь русский народ,
сословие за сословием. И сгинули в ней почти бесследно, практически не
оставив после себя ничего. Что само по себе свидетельствует обо многом, всякому,
кто хочет задуматься.
А вот Израиль Соломонович из лагерей вернулся. Им двигало ощущение, что
кто-кто, а он, еврей и коммунист, не может и не должен разделять судьбу
грязных русских свиней, монархистов и патриотов. Другое дело, что в 1956
году мир был совсем не похож на мир 1937 года. И что вышел из лагерей совсем
другой человек, даже внешне мало похожий на Израиля Соломоновича образца
1937 года.
В 1937 году оказался в лагерях совсем молодой, перспективный чекист,
перед которым были раскрыты самые лучезарные перспективы. В 1956 году вышел
из лагерей старый в свои 52 года, изувеченный, больной, а самое главное навсегда
униженный, навсегда растоптанный человек.
В 1937 он был прикрытием для ворочавшего делами брата. Нельзя сказать,
что арест родственника так уж никак и не сказался на делах Моисея
Натановича. Сказался, и еще как! Но Моисей Натанович выдюжил, увеличил долю
Геоптопдзе... И не пропал.
В 1956 году Моисей Натанович был уже на пенсии, причем на хорошей
пенсии. Даже на очень хорошей. А самое главное, много что осталось у него от
прежних времен. Даже при активном транжирстве хватило бы надолго.
А Израилю Соломоновичу пенсию положили по инвалидности - кажется,
тридцать рублей.
В 1937 году сыну Израиля Соломоновича, Минею, было 7 лет. Пригреть бы
сыну больного папочку на старости лет... Да вот, когда забрали родителей,
Минея Израилевича взяла двоюродная тетка матери, Цилля Циммерман. Тетка была
очень старая, с 1887 года, очень религиозная, и так же воспитывала мальчика.
В 1949 году создавался Израиль, и Советский Союз принимал в этом самое
активное участие. В числе прочих акций, из страны выпустили некоторых
сионистов, некоторых религиозных деятелей... кого пока что не успели
уничтожить.
Цилля Циммерман оказалась в числе этих счастливчиков и увезла с собой
племянника. Никто ведь не ждал, что Израиль Соломонович вернется из лагерей.
А маму расстреляли почти сразу.
С Минеем был какой-то разговор перед отъездом, и даже не один... Ходил
слух, что его внедряют в ту среду, чтобы влиять на Израиль... Но точно,
конечно же, никто и ничего не знал.
И Израиль Соломонович не имел ни одного, даже самого маленького шанса
найти сына. Разве что самому надо было ехать в Израиль.
Израиль Соломонович несколько раз попытался найти тетушку жены в
Израиле... Достоверного ему никто и ничего не сказал. Выпустив однажды,
евреев больше не выпускали, и само по себе иметь кого-то в Израиле, тем
более - что-то о нем узнавать было даже и небезопасно. На что и намекнул ему
племянник.
Ну, а если кто-то уехал из Советского Союза, то найти оставшегося в
СССР тоже было практически невозможно.
Так что в 1956 году это родственники помогали Израилю, а не наоборот, и
жить ему было грустно, осознавая себя приживальцем в большом и богатом доме.
А потом, в шестидесятые, Моисей Натанович даже построил брату кооперативную
квартиру (однокомнатную, разумеется), и с тех пор Израиль Соломонович жил
совсем один и бывал у богатых родственников раз в неделю, по выходным, когда
садились за воскресный стол.
Были, конечно, свои проблемы и у брата... Были! У кого же их нет?
Например, брату не вполне повезло со своими сыновьями. Был у него сын Лев, и
стал он перед самой войной студентом-инженером. Мальчик был старательный и
честный, искренне верил с советскую систему и в 1941 году пошел в ополчение
добровольцем. И был убит под Москвой, кажется, в ноябре.
Вот сын Сема был умнее и никуда не высовывался. Когда подошли сроки его
возрасту, Сема сумел купить бронь и остался цел, на свое счастье и папино
утешение.
Правда, утешение получилось какое-то не очень-то утешное... То есть к
делу-то его папа приставил и парень вполне мог тянуть то, что создавали до
него другие, не разрушая и не портя. Но не больше. Где-то сразу после войны,
году в 48-м, Сема женился, и Моисей устроил чудесную свадьбу. Человек сто
пятьдесят или даже двести добрых трое суток подряд, почти без перерыва,
орали, пили, пели и плясали, лили на стены вино - "на счастье!" и справляли
разного рода дикие и странные обычаи - например, вполне всерьез желали
молодым иметь двести или триста детей, или "крали невесту", или начинали
орать "горько!", и выглядело это все, как убогие попытки вспомнить старую
народную свадьбу, старинный, полузабытый, вспоминаемый нелепыми кусками
обычай.
Разумеется, была регистрация брака в ЗАГСе, и никакого религиозного
обряда... впрочем, то, что заменяло этим людям религию, отправлялось со
зверской серьезностью. Например, первый тост был вовсе не за молодых и не за
их родителей, даже не за их фантастическую плодовитость, а за
"генералиссимуса Советского Союза, вождя нашей партии, товарища Сталина". И,
конечно же, среди всего прочего, помимо регистрации в ЗАГСе, молодые
возложили цветочки к подножию памятника Ленину.
Но, несмотря на замечательную свадьбу. Сема жил с женой довольно
странно - он то расходился с ней, то опять сходился. Вернее, если уж быть
точным, то это жена Семы, Наташа, то сходилась с мужем, то расходилась... У
нее был странный аргумент, что она не может постоянно жить с тряпкой, и ей
нужно делать перерывы.
Сема тоже был не сокровище: если Наташа сбегала к родителям или к
подружкам, то он-то сбегал к своим знакомым женщинам. Иногда сбегать ему
было лень, он дожидался очередного исчезновения Наташи... и, возвращаясь по
сень супружеского крова, жена постоянно находила в его постели совершенно
посторонних и, по ее мнению, совершенно отвратительных и сильно уступавших
ей самой баб.
Гриша, естественно, пошел в торгаши, начав со спекуляции иконами.
Израиль Соломонович был и остался приверженцем Великой Идеи и готов был
каплю за каплей отдать всю свою кровь за советскую власть, за идею
коммунизма и за то, чтобы обществом правили-таки умные люди. Как ему было
хорошо, как весело во время коренного переустройства всего общества! Когда
такие, как он, решали судьбу и самую жизнь быдла, прозябающего где-то внизу,
жалких скотов, не способных проникнуться величием ИДЕИ ИДЕЙ. Даже работа в
НКВД была мельче, скучнее... Там власть над жизнью человека уже была
поставлена на поток, облечена в какие-то, но правила...
А тут, во главе шаечки своих, не какой-то затянутый в черную кожу, с
мандатом и наганом... нет, прыщеватый, туповатый юнец обретал власть над
обывателями - над всеми, кто не увлекался Великой Идеей, не входил ни в
какие шаечки, кого не стали бы защищать более сильные вожаки многочисленных
и сильных шаек. Власть была абсолютной. Ее не ограничивал никто, не
ограничивал ничем... Право революционера на жизнь и смерть обывателя была
непреклонной, несомненной, как право "тайяжа" - право норманна делать все,
что угодно, в захваченной Саксонской Англии. Как право римского легионера три
дня грабить захваченный город. По законам "революционного правопорядка"
любой обыватель был законной добычей - его можно было пытать, грабить,
насиловать, убивать.
Как писал Эдуард Багрицкий:
Моя иудейская гордость пела,
Как струна, натянутая до отказа...
Я много дал бы, чтобы мой пращур
В длиннополом халате и лисьей шапке,
Из-под которых седой спиралью
Спадали пейсы и перхоть тучей
Взлетает над бородой квадратной...
Чтоб этот пращур признал потомка
В детине, стоящем подобно башне
Над летящими фарами и штыками
Грузовика, потрясшего полночь.
Это были те смутные, страшные месяцы, о которых большая часть
переживших это время рассказывала мало и скупо. Даже спустя годы,
десятилетия им было страшно вспоминать. Месяцы, за которые в Петрограде из 3
миллионов населения осталось 800 тысяч. Когда трупы лежали на улицах городов
и некому их было убрать. Когда в Москве появился термин "китайское мясо" расстрельщики-китайцы
продавали человечину на рынке. Когда несколько
миллионов стариков зимой 1919 года тихо умерли от голода в своих истопленных
квартирах. Когда в России появились вдруг миллионы беспризорных - детей, в
одночасье оставшихся без родителей и без всяких средств к существованию.
Те самые месяцы, в описании которых захлебывались от восторга Евгения
Гинзбург и Надежда Мандельштам: "Ох, как нам было хорошо!!! Ох, как нам было
весело!!!" Нежить плясала свой Танец Смерти, страшный, как танец тибетского
бога смерти, увешанного черепами Ямы, на фоне обледеневающих, умирающих
городов, отбивала чечетку на гробах, гремела человеческими костями, срала в
монастырях и церквах (кто-нибудь считает, в переносном смысле? Нет, в самом
буквальном!).
Израиль Соломонович вполне серьезно считал, что революцию в Российской
империи совершили великие, святые люди... И что их прекрасное, благородное
дело было просто грязно извращено и опоганено теми, кто спустя пятнадцать,
двадцать лет перестрелял, пересажал этих замечательных людей. Его до слез
трогали слова Надежды Мандельштам: "Ну разве мы знали, отменяя законность
для других, что отменяем ее и для себя?" И если женщина не понимает столь
простых вещей - ее надо держать в сумасшедших домах, лечить, заворачивая в
мокрую простыню, и ни в коем случае не выпускать.
А тогда, в ходе Гражданской войны, сразу после, шла грандиозная
вакханалия разрушения, апофеоз погрома, оргазм расточения. Израиль
Соломонович был кровь от крови, плоть от плоти этих смутных месяцев и лет.
Лучше, чем в эти месяцы уничтожения России, ему не было никогда. Вслед за
отплясывающими Танец Смерти коммунистическими ведьмами он готов был кричать
от восторга: "Как хорошо!! Как весело!! Как здорово нам тогда было!!!"
...Так какие же обиды на советскую власть, на капесоси (или капэсэс? Не
помню), могли быть у Израиля Соломоновича?!
Всерьез обижался и сердился Израиль Соломонович разве что на ту новую
волну коммунистов, которая поднялась уже в конце 1920-х и захлестнула людей
его типа... То есть и раньше были такие, но их все-таки было гораздо
меньше...
По существу, в СССР столкнулись два типа социалистов интернационалисты
и националисты. Интернационалисты раскачивали империю, что
было сил. До сих пор неясно - они ли это, сами по себе, устроили такую
грандиозную смуту или же русская смута возникла сама, в силу объективных
причин. Но как бы то ни было, интернационалисты использовали эту смуту и
захватили власть в основных частях распадавшейся Российской империи. Среди
коммунистов-интернационалистов был крайне силен инородческий элемент (да и
то - какой же буйно помешанный будет уничтожать СОБСТВЕННОЕ государство).
Эти люди вовсе не хотели продолжать никакой такой "исторической
России". Будем справедливы - захвати они любую другую страну, ту же Баварию
или Венгрию, они бы и историю этих стран не стали бы продолжать. Эти люди
хотели уничтожить все, что было до переворота, и построить нечто совершенно
новое, никак с прежним вообще не связанное. Чтобы пространство было то же,
люди - частично те же самые (кроме уничтоженных в процессе перевоспитания),
а вот общество и государство - совсем новенькими, словно вышедшими из
огромной социальной колбы...
Эти люди искренне хотели, чтобы новое поколение раз и навсегда
избавилось от "приверженности к русскому слову или русскому лицу" и
осмысливало бы себя как "граждане мира", как совершители мировой революции,
равнодушные ко всяким там россиям, бавариям и испаниям.
В 1917 году в РСДРП состояло 400 тысяч человек. В 1924 году - уже 4,5
миллиона. В 1930 - 6 миллионов.
Многие из этих людей были совершенно искренними социалистами. Но,
разумеется, далеко не все эти люди были пылкими интернационалистами. Более
того - национальные лозунги крови, почвы, любви как раз к своему лицу и
родному слову вообще очень действуют на людей - даже на социалистов.
Слияние национальных идей с социалистическими дало возможность привлечь
к делам государственным и людей, большинство из которых имело весьма
косвенное отношение к идеям социализма, и в национальной, и в
интернациональной аранжировке. И чем очевиднее становилось, что строить
социализм придется не после мировой революции, а в одной, отдельно взятой
стране, национальный социализм становился все актуальнее и актуальнее...
А в СССР и вообще никакой идеи гражданского общества не было и в
помине. Русские, по причинам более чем понятным, в основном были настроены
национально. Евреи, тоже в "основном" и тоже по причинам понятным, были
настроены интернационально. Но русских-то ведь очень много... Даже если
объявить евреев поголовно "угнетенной нацией", а среди русских вести
строжайшую селекцию, настанет печальный день, когда социалисты-националисты
будут возобладать над интернационалистами. Просто численно, и ничего тут не
поделать.
Ну, а в Советском Союзе оба типа социалистов дожили до 1980-х годов.
Наивные люди думают, что привидений не бывает! Как же! В годы "перестройки"
из небытия полезла целая толпа привидений! Было забавно слушать их баталии,
словно бы пришедшие из другого века, из совсем другой жизни. Люди 1920-х
годов во главе с Рыбаковым, люди 1930-х годов с "Молодой гвардией" под
мышкой сцеплялись между собой со всей рьяностью католиков, бьющих
табуретками еретиков на II
...Закладка в соц.сетях
