Жанр: Триллер
Сибирская жуть 6. Дьявольское кольцо
...с этим человеком в толпе, был обречен
проверять, надежно ли положен кошелек и есть ли кому присмотреть за
серебряными ложками. Скажи этот человек... ну, допустим, про то, что дважды
два четыре или что Волга впадает в Каспийское море... И у любого возникло бы
желание немедленно проверить - полезть в таблицу умножения или в
географический атлас...
Словно бы одна половинка лица отрицала другою половинку... и в
результате верить оказывалось совершенно невозможно ни той, ни другой. Даже
сама лживость этого стертого человека оказывалась лживой и требовала
разъяснения.
Еще несколько минут прошли в совершеннейшем ужасе.
- Задавлю! - визжал визитер, - расстреляю, и никто не скажет!
- Твой Ленин мудак, а Солженицын - хорошо! - повторял, как заклинание,
Ахмед.
- Хулиган твой Солженицын! Бандит! Предатель Родины! - выл пришедший.
- Твой Ленин мудак, а Солженицын - хорошо! - повторял Ахмед, и его
умная, живая физиономия становилась все грубее и тупее.
Впрочем, и в воплях этого стертого, непонятного человека почудилась
Василию нарочитость. Сразу это не было заметно, но при небольшом хотя бы
наблюдении становилось видно: человек орет не потому, что ему хочется. Он
орет, словно бы выполняя работу. И орет совсем не то, что хочет. Трудно
сказать, почему так казалось, но как будто он вопил не сам по себе, а по
некому приказу или по казенному расписанию. Полагалось ему вопить, чтобы
получить деньги, - он и вопил.
Минут пять прошло, пока стертый человек проорался. Устал и оперся о
стойку - видно, хотел отдышаться. Если и правда так возмущался, почему сразу
не выйдет? Василий уже прикидывал, как подойти к Ахмету со светской улыбкой,
мол, выбрали они ракушки... Но его опять опередили.
- У тебя хоть порнография-то есть?
Теперь Ахмеда спрашивали по-русски.
- Есть. Советский порнография... Хочешь, да? - улыбался Ахмет своей
коммерческой улыбкой.
- Советская? Для туристов?
- Для туристов...
- Давай советскую, хоть какая-то польза от тебя...
Ахмед нагнулся, протянул из-под прилавка несколько тонких книжек,
только что оравший взял их в руки...
- Тьфу! - внезапно снова заорал он так, что Игнатий Васильевич нервно
вздрогнул, швырнул брошюры. - Имей в виду, я тебя еще достану! Еще не раз
увидимся, скотина!
Позади Курбатовых с грохотом захлопнулась дверь. На столе перед
покупателями лежала пачка "советской порнографии": "Целина", "Возрождение",
"Малая земля". Сочинения генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича
Брежнева. Был в пачке и русский оригинал, и переводы на французский, на
испанский...
Ахмед опять улыбался, и опять широко, дружески... но теперь еще и
победно.
- Ви тут не глядит, этот мудак из кэгэбэ, козель засраний... Ви
приходит в два часа, кафе Мухаммед. Тот же улиц, тфа и тфа...
Солнце светило вовсю, заливая улицу и лавки. Бродячие торговцы рвали
туристов за рукава, пытались всучить "черепаховые" гребешки (сразу видно,
что пластмасса), гадальные карты, воздушные шарики, авторучки,
прохладительные напитки. Из подворотни внезапно метнулся прямо под ноги,
мазнул кремом, заработал щетками мальчишка... Игнатий только руками развел,
не успел среагировать... Пришлось откупиться монеткой.
Было ярко, празднично и шумно. Где-то далеко шумел прибой. Уже начавшие
уставать, Курбатовы удивлялись: какое надо здоровье, чтобы так вот отдыхать!
Мухаммед был похож на Ахмеда - разве что больше и толще. Его зычный рев
покрывал сразу пол-улицы. В его кафе были только две стены. Двух других не
было вообще, только столбы поддерживали потолок. Вместо стен шли плетеные
бортики высотой примерно до пояса. Гости сидели в тени, на огромной веранде,
и могли смотреть на улицу.
Впрочем, Курбатовых провели в глубину, в комнатку, окнами выходящую в
проулок. Стоял самый жаркий час дня, камни страшно накалились, и пот
испарялся с лиц раньше, чем его успевали вытереть. Резкий свет раздражал,
резал глаз. И было самое время сесть в этой комнате с высокими потолками,
плетеной венской мебелью, распахнутыми настежь окнами.
Хозяин просил не занимать одно из кресел, оно как раз для... гостя.
Кресло самое простое, венское, плетеное. В точности как у Курбатовых.
Николай Иванович Ведлих появился внезапно. Словно бы возник из ничего.
Вот его не было - и вот он уже здесь, улыбается и пожимает руки, движется
бесшумной походкой. Индус вздохнул с явным облегчением, усадил дорогого
гостя в то, заветное кресло. Тут только Василий сообразил, чем ценно именно
это кресло. Сидя в нем, Николай Романович превосходно видел и вход в лавку,
и всю улицу. И вообще сидел лицом к двери. Войти в комнату незаметно для
него было совершенно невозможно.
В полутьме индусской лавочки на тропическом курортном острове сидел
старичок - маленький, смуглый, с тощим аскетическим лицом, с пигментными
пятнами от старости... Сразу было видно, что физически он очень крепок и
даже не силен - а скорее невероятно вынослив. И очевидно, что не испанец, не
итальянец, не француз... От старичка просто "пахло" Северной Европой... хотя
трудно сказать, почему. Пахло, и все.
Василий видел Николая Романовича впервые, и он ему очень понравился.
Игнатий Васильевич уже встречался с Ведлихом - тот раза два приезжал к отцу,
и отец совершал сразу несколько глупых поступков. Во-первых, отец сразу
бросал все дела, и они с Ведлихом начинали пить вино, коньяк и водку.
Во-вторых, отец приходил в какое-то странное, тревожное настроение,
становился очень неспокоен, и они с Ведлихом пили и вспоминали о каких-то
людях, чьи имена ровно ничего не говорили для Игнатия, о событиях каких-то
древних времен, которые уже давно не имели ровно никакого значения.
Чего стоил хотя бы неизменный первый тост: "Следующая встреча - в
России!" Разве отцу было так плохо здесь, в Испании?.. Там, в России, он сам
рассказывал, лютуют ЦК и КГБ, его родственников, скорее всего, давно убили,
да и апельсины там не растут...
Разговоры о погибших при переходе границы, о пытках в подвалах КГБ были
попросту ужасны и могли только напугать до полусмерти Игнасио Мендозу обеспеченного,
почтенного, законопослушного коммерсанта...
Потом отец еще несколько дней отходил от общения с Ведлихом, был
рассеян, работал спустя рукава и, случалось, изрядно отпивал из всяких ярких
бутылочек со старыми... даже не винами, а с арманьяками и коньяками.
Обычно с дедами сидела и мать, а последний раз зашел и младший внук, и
они тоже находили что-то во всем этом, какой-то непонятный для Игнасио
смысл.
Третья глупость была в том, что всякий раз отец давал Ведлиху приличные
суммы денег. "Прижучь их, сволочей, на мои!" - громко говорил он Николаю
Романовичу, а тот довольно кивал, крякал, и выражение лица у него было
такое, словно он должен был сейчас сбегать и на эти деньги купить выпивку.
Разумеется, это были деньги отца, и он имел право тратить их, как
считал нужным. И, конечно же, они не слишком обеднеют. Игнасио понимал и то,
как хочется отцу хоть как-то нагадить тем, кто выгнал его с Родины. Но
давать деньги на такие дела было все-таки глупым.
Так что Игнатию Васильевичу Ведлих категорически не нравился, и в
причине этого не было решительно ничего загадочного. Ведлих весь, до
последней клеточки, до последнего волоска, был из сложного, сурового,
неблагополучного эмигрантского мира, - из того самого мира, из которого
пришел отец... Но почему, почему он не хотел прийти - и жить себе спокойно?!
Ведь все уже кончилось, все позади - и побег из этого страшного, непонятного
государства, и война... Чего они рвали душу, эти старики, зачем они пили и
плакали, зачем постоянно вспоминали то, что заставляло их пить и плакать еще
сильнее?!
Николай Романович расположился надолго, водрузил локти на стол. Перед
постоянным гостем, чьи вкусы прекрасно известны, мгновенно появилась
глубокая тарелка с пельменями, перец, уксус и соль, огромная бутылка со
"Смирновской", черный хлеб.
Зрелище человека, уписывающего пельмени под водку на побережье
тропического острова - само по себе весьма интересное зрелище. А ел Ведлих с
колоссальным аппетитом.
Ел Николай Романович со вкусом, прихлебывал водку, прижмуриваясь от
удовольствия. И все время задавал вопросы. Откуда... Почему... Зачем... Кто
сказал... А еще он ухитрялся угощать Игнатия с Василием, и еще поглядывал в
окно... так сказать, контролировал ситуацию... Судя по всему, в историю про
кольцо он не поверил ни на грош. Вот такие вещи, как последняя воля, как
семейная история, на него действовали, и с ними он вполне считался. А
необходимость встретиться с двоюродным дедом и братом были для него реальны,
как... ну, как те же пельмени. Или как пистолет, очень заметный у него на
впалом животе, под пиджаком. Игнатию, кстати, этот пистолет очень не
нравился - в одном американском детективе про итальянских гангстеров парень
как раз вот отсюда вытаскивает револьвер и сразу же открывает огонь...
Ведлих допил водку, дожевал... Сел, оперевшись локтями на стол, на
несколько минут впал в задумчивость. Игнатий ждал с некоторым страхом, но и
с облегчением. Ведлих мог отказать, и тогда он не знал бы, через кого можно
выполнить волю отца и предсказание матери. И ну их...
А Василий ждал с замиранием сердца, потому что сейчас решалась его (и
не только его) судьба...
- Ну хорошо... - сказал, наконец, Ведлих. - Что рискованно, вы,
кажется, понимаете. А вот что потрудиться придется - понимаете? Вася, милый,
у вас прекрасные намерения. Но вы пройдете по Невскому проспекту метров
пять, самое большее. И уже будет видно, что вы иностранец, понимаете?
- А если туристом? Под фамилией Мендоза?
- Это можно... Но, во-первых, вы не сможете ни с кем общаться. Не
говоря уже о том, чтобы прийти к родственнику. Вам вообще нельзя будет
обнаруживать, что вы хоть немного знаете Россию, - просто чтобы не быть
раскрытым. А если вас все же раскроют, то немедленно выставят. Да еще и
внесут имя в списки и никогда больше не пустят.
Так что в СССР вы будете ходить по отведенным вам дорожкам, а в
сторону - ни шагу. Увидите только то, что вам сочтут нужным показать. А если
смоетесь - вас будет искать все КГБ СССР, пока не найдут.
Вы даже не сможете там учиться, как быть советским... Кстати, что этому
надо учиться, вы понимаете? Вас же за версту видно, юноша... В смысле видно,
что вы из Европы...
- Николай Романович, дорогой... Я согласен учиться. И все расходы на
мою заброску мы возвратим. Николай Романович, мне очень нужно в Россию...
Голос Василия сорвался на какую-то уже не просто просящую, на какую-то
умоляющую ноту. Он сам чувствовал, что говорит неубедительно.
Николай Романович покивал...
- Я ведь не отказываю... Я вам хочу... я вам попробую помочь... Но
давайте сделаем так - вам придется пожить у нас. Вы по-русски говорите
чисто, я же не спорю... Но акцент все-таки есть... - Николай Романович
словно бы извинялся. - Ну, и России вы толком не знаете. Ни исторической
России вы не знаете, ни тем паче - современной. И советских вы не знаете. А
чтобы в Россию идти и вернуться - все это надо знать... Готовы? - неожиданно
спросил он, адресуясь именно к Василию.
И Василий закивал изо всех сил.
ГЛАВА 8
Вечер со стариками
Второй месяц Вася Курбатов жил во Франкфурте-на-Майне, на
Флихфюрстенвег, 15, и говорил только по-русски. И говорил, и читал.
Говоря по-испански, по-русски и по-английски, Василий искренне считал
себя трехъязычным. Выяснилось, что родной для него все равно испанский, и
только испанский. Русский язык был иностранным, и сутками, неделями говорить
и читать только на нем было трудно. Даже если Василию казалось, что он даже
думает на русском языке, на самом деле он где-то подсознательно переводил с
русского на испанский и обратно.
Здесь его делали двуязычным. Человеком, который на русском языке
говорит, читает, пишет, думает, сочиняет стихи, молится Богу, объясняется в
любви, проклинает, радуется жизни... Русский язык всплывал в его сознании,
закреплялся, вытеснял даже испанский. Быстро исчез акцент. Стало легко
читать и Пушкина, и Гумилева. Василий перестал думать о значении слов, о
правильном склонении и спряжении. Получалось все само, автоматически.
По вечерам, на сон грядущий, Василий читал русскую классику. Он плохо
знал Северную Европу - мир дуба, сосны и березы, выпадающего снега,
настоящей зимы, прохладного лета, облачных гряд над беспредельными
равнинами. Раньше он не вчитывался во многие описания, не запоминал, это не
было важно. Теперь приходилось думать про то, как в лесу ель надломленная
стонет. Как глухо ропщет темный лес. Наверное, примерно как сосняк в горах
Сьерра-Морена... Но, конечно же, надо послушать.
Ну, как рассыпается песок перед грозой - это понятно. Это он видел. И
как струей сухой и острой налетает холодок, он тоже знает. А вот как на
ручей, рябой и пестрый, за листком летит листок... Листки ведь разноцветные,
осенние... Для понимания Василий смотрел репродукции: Шишкин, Поленов,
Левитан, Саврасов.
Днем он читал не классику. Читал современных советских авторов. И книги
тех, кто вернулся из России. И советологов.
И каждый день смотрел советские фильмы. С каждым днем Василий все лучше
понимал мир, из которого пришел его дед. И все лучше понимал, что именно
сделало деда таким, каким он был. Во многое почти невозможно было поверить.
Настолько, что сознание искало причин не впустить, пыталось объяснить, что
люди выдумали... преувеличили, а на самом деле все было... ну, не совсем
так... Не так страшно.
Но здесь были еще и свидетели... Легко ли психически вменяемому
человеку поверить, что красные прибивали гвоздями погоны к плечам пленных
офицеров? Даже не "доброму", не "разумному"... Легко ли поверить в такое
просто психически нормальному человеку, неспособному тешиться чьей-то мукой;
не алчущему кого-то истязать; не обреченному самоутверждаться таким
способом; наконец, сексуально здоровому?
Но жил в Германии Глеб Александрович Рар, и он рассказывал о том, что
видел в молодости своими глазами.
Легко ли поверить в то, что в Киевском ЧК живых людей хоронили в одном
гробу с покойниками? Но множество личных свидетельств было записано,
документировано, опубликовано.
Не легче было представить себе и расстрел монашек в монастыре. И
убийство гимназистов, которых узнавали по форменным фуражкам. И убивали на
месте. Мальчики перестали носить фуражки, но оставался рубчик. Очень
характерный рубчик от гимназической фуражки. Детей убивали, нащупав рубчик
под волосами.
Не легче было представить себе партийную дискуссию, во время которой
нелюдь вполне серьезно выясняла: уничтожать ли только жен офицеров, а невест
не убивать; или невест убивать вместе с офицерами и женами.
Совершенно так же, как полувеком раньше дед, Василий стискивал кулаки,
с усилием проталкивал воздух сквозь перехваченное горло...
ЗА ЧТО?! На этот вопрос не было ответа. Его предков убивали не за
что-то... Они не сделали ничего плохого (не говоря уже - преступного). Его
предков убивали ПОТОМУ.
Потому, что они русские.
Неужели геноцид?! Потомки палачей изо всех сил сопротивлялись. Они были
согласны на любую, самую невероятную словесную эквилибристику, на любое
вранье, на выдумывание самого невероятного бреда, чтобы не применять этого
слова. Один теоретик изобрел слово "стратоцид" - истребление людей по
социальным слоям - "стратам" и всерьез полагал, что смысл принципиально
изменяется! Ведь геноцид - это истребление народа как такового. А если не
сразу всего народа, а по стратам - сначала священников, потом купцов,
дворян, казаков... а там уж дойдем и до мужиков - тогда, получается,
никакого геноцида нет! Есть только лишь невинный стратоцид...
Василий читал и сочинения тех, кто был прямо повинен во всем этом.
Например, сочинения неких Евгении Гинзбург, Надежды Мандельштам, Иосифа
Бабеля, - тех, кто делал революцию. И бредни Ленина, Троцкого, Бухарина и
Сталина. И материалы XX съезда КПСС. И тягомотину брежневского официоза.
Это было труднее всего. У Васи разжижались мозги от несусветного бреда.
Временами возникал естественный, в общем-то, вопрос: как могли люди похерить
собственную страну ради всего этого безумия? Как вообще они могли все это
читать и, более того, принимать сколько-нибудь всерьез?
"Люди были и будут глупенькими жертвами обмана и самообмана, пока не
научатся под всеми... фразами понимать интересы того или иного класса", млея
от изумления, вычитывал Василий у Ленина. "Помещики и сегодня так же
кабалят крестьян, как бояре кабалили смердов во времена Русской Правды".
"Купеческий капитал играл главную роль в развитии экономики уже со времен
Ивана Грозного".
Уровень знаний эпохи? Но тогда уже жили Павел Николаевич Милюков,
Соловьев и Владимир Осипович Ключевский... Нет, уровень русской исторической
науки был совершенно иным, не в нем дело...
Но тогда что означает вся эта фальсификация русской истории? Чудовищное
невежество? Бред сумасшедшего? Сознательная попытка ввести читателя в
заблуждение? Словесный понос умственно неполноценного?
Но что бы это ни было, а ведь люди всерьез шли за тем, кто болтал всю
эту несусветную чушь. Кто действительно "втыкал штык в землю" и братался с
врагом, исходя из "идей классовой солидарности и пролетарского
интернационализма"; "превращал войну империалистическую в войну
гражданскую"; "экспроприировал экспроприаторов" и начинал, основываясь на
словесном поносе, на полубезумном бреде, "строить светлое будущее" и
"закладывать основы социалистического общества" (как это делалось на
практике, ему немало рассказывали и дед, и бабушка).
Не будь этих миллионов то ли чудовищно обманутых, то ли просто сошедших
с ума людей, навороченная словесная пачкотня и оставалась бы таковой.
Впервые Василий стал осмыслять Гражданскую войну не как нападение "их" на
"нас", а как раскол самих "нас". Как появление среди "нас" тех, кто способен
всерьез руководствоваться последствиями рукоблудия Ленина или Троцкого. И
ведь не сами по себе писания коммунистически ушибленных и упавших с
большевистской печки, а именно появление этих, совершенно непостижимых для
Василия людей, руководствующихся писаниями, позволило коммунистам,
анархистам, анархо-синдикалистам... прочим "...истам" стать реальным
фактором политики, начать влиять на социальную практику и даже захватить
власть в нескольких странах Европы и начать строить свое ненаглядное
"светлое будущее".
Или вот, более поздний перл, так сказать, уже из арсенала победителей:
"Наша экономическая политика должна обеспечить дальнейшее развитие
социалистической промышленности, в особенности ее наиболее прогрессивных
областей; всестороннюю электрификацию и химизацию народного хозяйства;
ускоренное развитие сельского хозяйства и рост его доходов; расширение
производства предметов потребления и улучшение всестороннего обслуживания
населения..."
Попробуйте понять, о чем это. Попытайтесь расшифровать содержание. Да
что там! Тексты пирамид, тибетскую "Книгу мертвых", сочинения ведических
индусов, иероглифику майя легче постичь, чем вот это, написанное вроде бы
по-русски.
А это ведь еще и говорят, причем сразу часа эдак по три, без перерыва,
без всяких полутонов, безо всяких возможностей хоть о чем-то задуматься, три
часа бреда про "экономику, которая должна быть экономной".
И таковы же были все эти "материалы съездов" все эти "речи товарища
имярек", все эти "решения пленумов" и прочие демагогические перлы.
Но опять вставал вопрос о людях, которые принимали всерьез речи, тексты
и постановления. Которые жили под всем этим и самим фактом своей жизни,
своей профессиональной работой, своими стараниями вольно или невольно, но
поддерживали официозный маразм.
Вообще-то, зная кое-что о коммунизме, Василий ждал чего-то пусть
преступного, пусть страшного, но все же значительного, крупного... Чего-то
такого, что объясняло бы происшедшее с Россией. Что-то равновеликое
национальной Катастрофе, безысходному ужасу Побега.
А ничего огромного и не было. Были скучные, глупые книжки, авторы
которых пытались выдумать историю и экономику вместо того, чтобы их изучать.
Была мелкая возня самолюбий - выяснение, кто лучше придумал, в большем
соответствии с сочинениями Маркса или Энгельса. Была "партия нового типа",
построенная по модели разбойничьих шаек. Были сопливые интриганы, готовые
использовать что угодно и как угодно, лишь бы преодолеть собственную
ничтожность, выделиться, сыграть роль... Были толпы безумных, одичалых
людей, по своему невежеству принявших все это всерьез и затеявших воплощать
в жизнь. И были последствия - разрушенная экономика, убитая земля,
искалеченная инфраструктура, уничтоженная культура, ГУЛАГ.
И были родившиеся позже... Так сказать, пришедшие на руины и даже
толком не знающие, что было в России до руин. И вынужденные принимать
всерьез сказки о собственной истории и осмыслять мир в категориях
марксистско-ленинского новояза.
При желании можно было найти всему этому какие-то более высокие, более
торжественные слова... Но зачем?! Василию везло - он воспитывался в стране,
где красножопых вылавливали на государственном уровне; а поймав, отправляли
прямо домой, в преисподнюю. В Испании, в отличие от Франции, даже Германии,
не было активной пропаганды разного рода "розовых" - социал-демократов,
левых социалистов, еврокоммунистов и т.д. Не было формирования общественного
мнения через вдалбливание стереотипов: "Все порядочные люди так считают!"
Или: "Умные люди знают, что..."; "Если вы интеллигент, то Вы должны...".
Такие стереотипы при частом произнесении помимо воли проникают в мозг,
формируют отношение к жизни, заставляют жить с оглядкой. Тебе не нравится
Малевич?! Ты недостаточно умен. Потому что все умные люди... Тебе неприятен
коммунизм?! Но ведь порядочные... Наверное, ты чего-то недопонял. Ты
восхищаешься генералом Франко, спасшем Родину, цивилизацию и Церковь?! Но
ведь это неприлично! Всякий генерал - в принципе дурак и военный дебил! Если
ты интеллигент, ты должен...
На свое счастье, Василий не подвергался этой массированной атаке. Читая
бред, он прекрасно понимал, что это и есть бред. Ничто не мешало видеть
дурость дуростью, а преступление преступлением.
И на него произвела впечатление картина одного художника, Николая
Гранитова. Художник бежал в 1930-е годы, вместе с Иваном Солоневичем. Он
потерял в СССР всю семью и в Германии прожил недолю. Картина называлась
"Коммунизм".
На некотором расстоянии это была очень хорошая и в то же время очень
обычная картина. Очень красивая, вполне в духе русской классики:
беспредельная снежная равнина, закат. Невольно делаешь к картине шаг и
обнаруживаешь, что вся равнина неровная, что на ней - множество бугорков.
Еще шаг - и глаз задерживается на чем-то вроде бы знакомом, на каких-то
деталях бугорков... И вот постепенно ты видишь, что вот в этом месте лежит
человек, старик. Рука торчит через снег, видна кисть. Вот лежат два трупа,
наверное супруги, обнялись. Вот целая семья с двумя детьми. Вот опять
одинокий старик. Вот девушка, держит на груди что-то маленькое - наверное,
кошку. Вот молодая женщина с ребенком лет двух или трех. И такова вся
равнина; вся белая, красивая равнина в лучах закатного солнца, плавно
уходящая к горизонту.
Василия учили и тому, как живет современная Россия. Современная
Советская Россия, послевоенная РСФСР, оказалась составной и далеко не самой
привилегированной частью Советского Союза.
Более того - Россия, РСФСР, была откровенно поставлена в самые
невыгодные условия. Например, во всех республиках были свои Академии наук.
Например, Академия наук Грузинской ССР, с 52 действительными академиками и
57 членами-корреспондентами, или Академия наук Эстонской ССР, и в ее
составе - 21 академик и 19 член-корреспондентов. Даже кочевники Центральной
Азии проявили вдруг, под благодетельным воздействием марксизма, колоссальную
приверженность наукам и искусствам. Академия наук Киргизской ССР объединяла
28 действительных членов академии и 20 член-корреспондентов.
"Своей" Академии наук не было только в РСФСР. Почему? Кому было это
нужно? Зачем?
Во всем мире стоимость апельсинов и картофеля примерно одинакова... Но
в СССР апельсины, производимые, ясное дело, не в России, стоили примерно в
10 раз больше, чем картофель, выращиваемый в Белоруссии и в России.
Борьба с расизмом была как бы одной из основных задач СССР... Но
Василия поразил факт: в 1949 году указом Сталина крестьянство Грузинской ССР
было освобождено от ряда повинностей - стране надо было дать оправиться от
страшных последствий войны... А одновременно колхозники Белоруссии должны
были сдать ВТРОЕ больше хлеба - страна нуждалась в том, чтобы изжить
страшные последствия войны...
И это - отсутствие национализма?! Расизма?! Но самое поразительное, что
большинство русских - не враги советской власти. Может быть, и не друзья но
не враги. И у них есть свой мир представлений, ценностей, идеалов, свои
с
...Закладка в соц.сетях
