Жанр: Триллер
Сибирская жуть 5. Тайга слезам не верит
...я бы другого лица - маленького, подлого,
очкастого. Так называемый прагматик, очкастый бледный мальчик Вова долго
качал мышцу, чтобы вырасти и попасть в органы.
Вова жаждал не силы... Он и так знал, что сила на стороне Конторы, Вова
хотел силы еще большей, еще более тотальной! Вова жаждал детективов,
разгадок, тайн, знания! Настоящего знания обо всем и обо всех! Этот не
ликовал, этот презрительно кривил бледный тонкогубый рот, выслушивая
дураков-аборигенов.
Этих подробностей, конечно же, не могли знать стоявшие у пещеры, но и
так у них хватало информации... для главного. Валера высказался о приезжих с
краткостью военного человека; Маралов предложил Стекляшкину политическое
убежище, которое тот благодарно принял: Михалыч со знанием предмета ругался
так, что Валера завистливо крякнул, и отхлебнул коньяка; казаки деловито
запихали в вертолет свои вещи, снаряжение, Динихтиса. Латов поехал в
"Люське" с Мараловыми. Михалычем, его сыном, Стекляшкиным.
И весь обратный путь, не отличавшийся легкостью и простотой, Маралов,
обалдевая на ходу, слушал рассказы Латова про Афганистан, Молдову, Чечню и
про невероятное количество застреленных, разорванных на части, зарезанных и
раздавленных. Руки бедного Маралова сами собой отрывались от руля, машина
причудливо виляла, дико визжа тормозами. Даже у Латова появлялось порой
очень задумчивое выражение.
Придя в себя, Маралов отвечал рассказами о местных дорогах и о том,
какую тушеную капусту с мясом он сегодня приготовит для гостей.
- Нет уж! Еда моим людям - моя! - на этом Латов стоял крепко. - Сам
куплю мяса на всех! Завтра им опять работать надо, по всему лесу
прочесывать... Спасибо, что поможете, а прочесывать все-таки им! И кормить
их буду лично я!
Спускался вечер - сухой, теплый, тревожный. Ранний августовский вечер с
густым темно-оранжевым закатом, желтыми, зелеными и серыми размывами облаков
на всей западной половине небосклона. Остатки прошедших дождей, плыли по
рекам ветки, пучки травы, целые кусты, на ветках которых уплывали на
равнину, в более теплые и тихие места, змеи, мелкие зверьки и насекомые.
Стекляшкин стоял позади усадьбы Мараловых, умывался ледяной водой, не
уставая удивляться, как после всего эта вода приносит ему новый заряд
бодрости, несмотря на страшную усталость, несмотря на то, что Ирина так и не
нашлась и все запуталось еще сильнее. Он с интересом наблюдал, что вода и на
Малой речке спадает после окончания дождей, что желтых листьев стало больше
на земле, и больше пестрого плывет, качаясь на неспокойной воде. Опять же несмотря
ни на что, ему все это было интересно. Мир жил, что бы не случалось
у людей; дела Ирины и ее отца были только частью событий и дел, происходящих
каждый день повсюду; Стекляшкин остро ощущал себя частью огромного мира, со
всеми его делами, изменениями, событиями.
Получасом раньше к нему метнулась было Ревмира:
- Что в пещере?!
- Пусто в пещере, Ревмира, дети оттуда ушли. Из пещеры три выхода,
оказывается, и неизвестно, через какой вышли. Завтра будем детей искать, лес
прочесывать.
- Володя, тут люди приехали... Приехали мне помочь, и они организуют
прочесывание леса, если нужно. Сотрудники отца... Они хотят с тобой
поговорить.
- Не о чем нам говорить. Я устал, мне и вообще говорить ни с кем совсем
не хочется. И уж давай на чистоту - мне они совсем не нравятся.
- Ты очень изменился, Владимир.
- Я знаю, ты мне говорила. Так вот, про изменения: сегодня я ночую у
Мараловых.
Ревмира вздрогнула, как от оплеухи.
- Почему?!
- Потому что там живут люди, которые меня не предавали и никаких
решений за моей спиной не принимали. Оставайся с подельщиками отца, с
Хипоней, а я как-нибудь буду с этими людьми.
- Ты что, решил... решил...
Ревмира не осмеливалась выговорить страшное слово.
- Еще не знаю, буду ли с тобой разводиться. Ты ведь об этом, верно? Так
вот - пока не знаю, но по правде говоря, соблазн велик. Сейчас - не до того
мне, другим занят. Найдем дочь, вернемся в Карск - там порешим. Спокойной
ночи.
Идя по деревенской улице, Владимир Николаевич еще долго чувствовал
взгляд Ревмиры у себя между лопаток.
...Стекляшкин поднялся от реки, еще раз вгляделся в заросли на другом
берегу, в сопки, покрытые лесом, в камушки, вокруг которых вечерне блестела
вода. Теперь он стоял возле баньки, на втором этаже которой спали жена и
дочь Михалыча, слушал бормотание и плеск горной реки.
Поздно это - начинать снова на пятом десятке, поздно. Но вот Михалыч...
не в первый раз шевельнулась мыслишка. Начал он, как будто бы чуть раньше,
но во-первых, именно что "чуть". Во-вторых, есть ли принципиальная разница сорок
человеку или уже сорок пять? Или даже если пятьдесят? Да нет, конечно
же, не очень.
Может быть, это очень безнравственно - думать о себе, когда потерялась
дочь, и неизвестно, увидишь ли ты ее когда-нибудь. Может быть. Но вот это всю
жизнь хотеть перестроить свою жизнь, и бояться ее перестроить... Это
как? Нравственно или безнравственно? Много лет хотеть изменить жене и при
этом не изменять потому, что боишься жены... Не греха, не сделать гадость, а
именно самой жены? Это как, очень высоконравственно? Грехи наши, грехи!
Пришло на ум знакомое с юности, казавшееся несомненным:
В грехах мы все, как цветы в росе
Святых между нами нет.
И если ты свят, то ты мне не брат,
Не друг мне и не сосед.
Я был в беде, как рыба в воде,
Я понял закон простой:
На помощь грешник приходит, где
Отворачивается святой.
Грехи - у всех, всегда грехи. Без греха не проживешь на свете, без
безнравственных затей и мыслей. И неправда это - что надо забыть о себе, что
есть вещи важнее собственной судьбы. Вранье. Нет таких вещей. Все, что видел
Владимир Николаевич за свою уже не очень короткую жизнь - у дам,
исповедующих эту нехитрую идею жертвенности, просто свои способы из жертв
стать палачами. Стать эдак очень ненавязчиво, сохраняя маску невиннейшей
жертвы людей, судьбы и обстоятельств. На самом деле они были вовсе не
самоотверженными людьми, забывшими себя ради других, а беспощадными, злыми
вампирами, сосавшими судьбы других, ближайших к ним людей. Это и было то,
чего стервы хотели от жизни - возможность зудеть, тиранить, указывать,
мучить, поучать.
Если хочешь быть честным, справедливым, добрым - не надо... даже
попросту опасно "забывать себя" и отказываться от того, чего ты хочешь. Надо
взять то, что тебе надо от жизни, от судьбы. Не дает? Тогда выгрызть зубами!
Потому что пока у тебя нет того, чего ты хочешь, обездоленность будет
разъедать тебя изнутри.
И потому дело не в том, что если пропала дочь, то нечего и думать о
себе. И не в том, чтобы мордоваться, - "ах, дочь пропала, а я!!!" Никому не
будет лучше от идиотского самоедства (настоянного на самолюбовании, как у
тех "самоотрешенных" стерв). Вопрос в том, чтобы решить наконец свои
проблемы - независимо от того, найдется Ира или нет. Ах, Ирка... Вот тут
нахлынуло, стиснуло горло - трехлетний ребенок сидит на коленях, он качает
этого ребенка - молодой, нету еще и тридцати. Качать легко - ребенок
маленький, он молодой. Или вот - прибегает из школы долговязая девка лет
двенадцати: довольная, широкая улыбка:
- Папка, представляешь, я в тетю Бомбу попала!
Это она из рогатки залепила в зад учительнице пения... Ладно, уже пора
спать. Закат в полнеба становится все уже, все больше сводится к полоске.
Гасла полоска, уползала на глазах за горизонт. Стекляшкин вздохнул тяжело.
Вот и еще один закат ушел, который не с кем разделить.
Каменно спали казаки, объевшиеся мяса и капусты. Крепким сном честных
усталых людей спала вся семья Мараловых, Женя Андреев, Паша Бродов.
Стекляшкин пошел спать вместе с ними.
В кухне Михалыч резал мясо на завтрак всей толпе казаков, готовил
салат - чтобы завтра уже только есть. Помогал ему Саша Маралов, который в
лес по малолетству не пошел, а сейчас охотно резал овощи.
Латов здесь же раскладывал пасьянс, с хмурым, сосредоточенным лицом
напевал старинную казачью песню. Песня так и называлась "Казачья
раздумчивая":
На земле сырой, да,
Сидели три сфероида,
Ой да,
Ехал конный строй...
Ехал конный строй, да,
Видять: три сфероида,
Ой да,
На земле сырой.
Есаул лихой, да,
С мордой Мейерхольда,
Ой да,
Говорить: "Постой..."
Говорить: "Постой, да,
Окружай сфероида",
Ой да,
Есаул лихой...
Сняли первый слой, да,
С первого сфероида,
Ой да,
А за ним второй...
А за ним второй, да.
Видять гуманоида,
Ой да,
С крупной головой.
Смотрить конный строй, да,
А у гуманоида,
Ой да,
Хоть лягай, хоть стой...
Хоть лягай, хоть стой, да,
Морда Мейерхольда,
Ой да,
Прям хоть в конный строй.
Сняли первый слой, да,
Со второго сфероида...
Часа через полтора Валера Латов вынужден был расстегнуть штаны, потому
что выпил два ведерных чайника чаю и пел уже про двадцать третий сфероид.
Саша Маралов не выдержал:
- Дядь Валера...
- Что тебе, мальчик? - спросил Латов с крайне суровым видом, подобающим
казачьему полковнику.
- А сколько их всего? А, дядь Валера?
- Кого это "его"? Кого сколько, мальчик? Не мешай!
- Ну их сколько... Которые в степи? Сфероидов?
- А, сфероидов! Да какая же разница, сколько?! Так вот едешь и поешь,
пока степь вся не кончится.
Какое-то время Саша переваривал информацию, и явно был готов продолжить
сбор полезных сведений, но тут им помешали кардинально. Сначала, визжа
тормозами, у ворот остановились три машины. Раздался властный, уверенный
стук, кто-то несколько раз ударил рукой по воротам.
- Откроем, Валера?
- А мы тут при чем? Вон хозяин... Мальчик, чем про сфероиды спрашивать,
лучше открой, это к тебе пришли.
- Почему ко мне?
- А в чей дом ломятся? Вот и иди открывай.
И в дом, вслед за маленьким Сашей Мараловым, ввалились сразу три
гэбульника. И, к чести их, начали с громкого "здравствуйте!".
- Здравствуйте, коли не шутите. А орать нечего - люди устали и спят.
Эту не очень вежливую фразу произнес Валера Латов. Михалыч на
приветствие не ответил решительно ничего, а после сказанного Латовым что-то
промычал с одобрительным видом.
- Не вы хозяин дома?
- Нет.
- Можно видеть хозяина?
- Нельзя. Хозяин спит.
- Мы по очень важному делу.
- Завтра нам вставать в шесть часов, я никого будить не буду.
- А Владимира Николаевича можно видеть?
- Владимир тоже спит, ему тоже вставать в шесть утра.
- Видите ли... Мы могли бы обменяться информацией, вам тоже было бы
полезно.
- Не думаю... У вас нет никакой информации, вы и в пещере-то не были.
- Информация бывает и о людях.
- Что Акакий у меня третьего дни с бабой переспал? А и пускай, - лицо
Валеры Латова опять стало тусклым и глупым. - Или мне расскажете, что он, Валера
ткнул куда-то в сторону Михалыча, - старый белогвардеец? Так ведь это
же хорошо. В НТС пошел зря, к масонам проклятым пошел... А так - все верно,
правильный человек. Или мне расскажете, что я коньяка много пью? Так це я и
сам трохи знаю...
И огромная физиономия Латова приобрела такое добродушное и вместе с тем
такое глупое выражение, что будь гости посообразительнее, они тут же задали
бы стрекача. Но умственные способности явно не входили в те критерии, по
которым отбирали "гостей".
- Совесть гражданская у вас есть? И деды у вас коммунистами были. Вы же
должны нам помогать!
- Ага... Один дед у меня, который коммунист... Он уже вам помогал,
ага... Бабка потом цею справочку... Цею бумажку подтирную! - взревел вдруг
Валера, и его лицо, шея, грудь в вырезе рубахи приобрели вдруг ярко-красный,
с влажным отблеском оттенок, а глаза раскрылись широко, и, как с перепугу
показалось Саше Маралову, изрыгнули две извилистые молнии. И тут же лицо
опять стало добродушно-туповатым, а речь - простонародно-примитивной.
- Так вот бабка-то справку когда у ваших получала, одного просила...
Чтоб ей сказали, где кости мужа в яму свалены. "Не знаем сами", - говорят.
"Ну хоть скажите, в какую сторону кланяться, когда мужа буду поминать". - "И
того не знаем, говорят, все архивы, говорят, пожжены. Чтоб и через тыщу лет
никто, чтобы не дознався..." Так что вот... Помогу я вам, паны добродию, а
сам и сгину... Ни, я вас боюся.
- А второй дед? - быстро спросил Михалыч, так и не поднимая головы.
- А что второй? Вот паны... Гости наши дорогие, они мне того деда не
простят. Тот дед жидам и коммунистам башки рубил... Потом когда лихо пришло,
тихо сидел себе, на хуторе. Но вот что характерно, панове: дожил дед почти
до наших дней, когда от деда-коммуниста уже и памяти-то не осталось. До ста
лет дожил, и все про советскую власть говорил, как этому, - опять тычок в
сторону Михалыча, - как этому ни то что не сказать - а даже и не додуматься.
Куда им, городским да петербургским! Вот дед, как увидит морду бритую,
скобленую - сразу же крестился и плевался. А уж матюкался! Страшно
вспомнить...
- Второго деда вам партия давно простила... - вякнул было один из
"гостей".
- А хиба ж я первого вам простыл? - простонародный акцент в речах
Валеры стал несравненно заметнее. - Жаль, конечно, дурака, сам виноват. Не
будь мне он дед, я так бы и сказал: кошка скребет на свой хребет. Ежели бы
он вам по дурости не помогал... Ежели бы оба мои деда, как один - увидят
жида, и сразу резать! Увидят красножопого - и сразу потрошить его, заразу!
Валера опять рявкнул разъяренным медведем, и усы у него встали дыбом,
как бивни кабана-секача. И закончил:
- Так, может, и сейчас Дон был бы совсем не таким...
- Ладно, Валерий Константинович... Давайте отложим политические
дебаты... Нам нужен такой Владимир Николаевич Стекляшкин. Благоволите нам
его привести.
- Хиба ж вы, панове, мне начальство? А так думал, по моему скудному
уму, что мне один только Гусь и начальник...
- Ну тогда...
Впрочем, гэбульник сделал только один шаг в сторону спальных комнат, и
остановился, натолкнувшись на внимательный, совсем не глупый взгляд Валеры.
Привстав, главказак словно целился в начавшего движение, оценивал - как ему
бросить свою многопудовую тушу.
- По-хорошему... Стойте, панове, где стоите... - вполголоса кинул
Валера, и две группы людей нехорошо, подтянуто замерли на месте. Саша
Маралов - умный все же мальчик! - отодвинулся; Михалыч с гадостной улыбкой
пробовал, острый ли нож.
- Об чем крик, Валерий Константинович? Разобраться надо с этими, что
ли? - тихий голос из глубин дома действовал поневоле умиротворяюще. Белая
фигура Акакия Акакиевича в дверях застыла, покачиваясь со сна.
- Из "Конторы Глубокого Бурения" они, люби и жалуй... по заслугам, познакомил
Латов, и Акакий Акакиевич понимающе кивнул начальнику.
- А, из "Конторы Бурения..." Слыхали, слыхали. Сегодня шли через
деревню, нам рассказали. Много шпионов выловили, ребята?
- Мы... Информацию... - только и нашелся что сказать Васена. - Мы к вам
по хорошему, а вы!..
- Мужики, вы бы топали к себе, а?! Вы тут и так столько наворотили, что
страшно сказать.
- Знаете что! Не разводите тут демагогию! Вы!.. Вы как смеете!
- Рудник-то ваш, ребята, тут слов нет. Мало вам этого факта?
По-хорошему говорю - валите вы по холодку. Завтра тут журналисты приедут, в
том числе и иностранные, предупреждаю по-хорошему.
- Журналистов?! Иностранных?! - взвыл Васена, и Коля с Вовой напряглись
и подобрались. - Вот кого сюда Гусь нам привел, в нашу тихую Сибирь! Родину
позорить?!
- Да чем вы хуже журналистов-то?!
- Мы хоть не врем! Не то что эти...
- Не врете?! Вот вы на образа не покрестились... Так скажете,
неверующие?
- Конечно. Я вот лично неверующий, - заулыбался Васена, очень
гордившийся своим атеизмом.
- А вот и врешь! - Латов прихлопнул по столу ладонью. Стол зашатался,
гэбульник отскочил, в глубине дома завозились. - Кто тетку с ведрами пустыми
обходил, а?! Не врет он, как же! Сразу вот взял и соврал! Верующий ты, дядя!
Язычник, знамо дело!
- Да причем тут Родина, ребята?! - развел руками Акакий. - С ума вы,
что ли, посказылись... Родина - это которые в пещере чуть только не
штабелями лежат. А кто их убивал - какая же это все Родина?! То изменники
Родины, и только.
И Акакий Акакиевич еще долго мотал головой, приговаривая что-то в духе:
- Это же придумают - Родина!
- Позвольте... - Вова с его неформальной логикой, с правильной речью и
умением видеть главное просто не мог промолчать, - позвольте... Государству
надо же было получить уран?! Вы же не хотите, чтобы Америка нас перегнала?!
А кто их убил... докажите!
- Да слышал я... Рассказывают сказки... Демократы всякие... Будто бы
там зеки мерли, как мухи. Да ничего они не мерли, там фон совершенно
пустяковый. В Карске фон бывает больше.
- Не знаю, как где, - пожал плечами Акакий Акакиевич, - а в этом
руднике счетчик Гейгера зашкаливает.
Гэбульник оскорбленно и надолго замолчал. В воздухе повисло напряженное
молчание, и Васена повернулся к двери.
- Будет доложено!.. - пискнул было Коля. Васена махнул ему рукой. Но и
уходить так просто органически не мог Васена, никак не лежала душа.
- Я думал, Гусю служат казаки... А это же... это же власовцы какие-то!
- Спасибо! Спасибо, уважили! - серьезно сказал Акакий Акакиевич, и
опешивший гэбульник прислонился к стене с отвисающей до уровня плеч
челюстью.
- Приходиться возиться тут... - подобрав челюсть, стремился закончить
Перфильев, влажно и длинно вздохнул, покосился на Михалыча, на Латова и
все-таки закончил, - с жидами...
- По национальности я вообще-то фольксдойче, - ласково ответил Михалыч.
Впервые он поднял глаза и смотрел непосредственно на гэбульников, а не
куда-то на салат. - Это сородичи моего дедушки таких как ты, говно, давили.
Правильно делали, между прочим, зря потом каялись. И дедом я горжусь, черт
побери! Но уж лучше бы родился я жидом... Не уверен, что был бы хуже, будь у
меня дед жидом! И уж точно лучше быть жидом, чем поганой красножопой сукой,
продающей собственный народ... это уж точно. Да лучше уж негром родиться,
чем политической блядью, сидящей под портретом Дзерджинского, и продающего
свою Родину то коммунистам, то американцам. Тут никаких сомнений быть не
может.
Михалыч говорил, медленно и улыбался нехорошей, брезгливой улыбкой. От
этой улыбки, наверное, от выражения глаз и вспомнилось Фролу Филиппычу
почему-то страшное, незабываемое, что он очень хотел бы забыть.
...Столбы дыма там, где утром еще были избы, труп комбата на черном
снегу, и возле сельского дощатого забора человек в черной форме, со
"шмайссером" на шее. И этот человек перемещает дуло автомата с комбата на
Фролку, и лицо у него как раз такое же, как вот сейчас у Михалыча.
Самое ужасное в этой истории была даже не сама смерть. А то что
превосходно понял тогда Фролка - вот сейчас его сметут с лица земли, и вовсе
не прикончат, не убьют, как своего врага; а именно что сметут, раздавят,
уберут, элиминируют... как давят на стенке клопа или иное поганое насекомое.
Тогда Фролке очень повезло - за мгновение до очереди - уже последние
лучики побежали от глаз - тот страшный человек в черной форме неожиданно
вздрогнул, вытянулся, как струна, и повалился под забор, будто полено.
Дорого дал бы Фрол Филиппович, чтоб так же было и с Михалычем. Но Михалыч на
удивленье никуда не исчезал, не падал, а смотрел все так же, как и тот. Даже
не с ненавистью, если бы! Ах! Как дорого дал бы Фрол Филиппыч за приступ
ненависти Михалыча! Как дорого!
...А Михалыч смотрел с бесконечной брезгливостью.
ГЛАВА 30
Сами нашлись
21 августа 1999 года
В этот день Фрол Филиппович, Вова и Коля навербовали больше сотни
человек. Много раз открывался чемоданчик из крокодиловой кожи, хмурились
лбы, раскладывались карты, велись долгие переговоры. Люди уходили в лес,
провожаемые недобрыми взглядами нанимателей. Кто шел и честно искал
потерявшихся, кто выходил в свой квадрат и мирно заваливался спать, кто и до
квадрата не дошел.
Понимали ли гэбульники, что это все неизбежно? Да, понимали,
разумеется. Но знали - главное все сделать, "как положено", а за результат
отвечает только тот, кто вызывает сомнения - а все ли он сделал "по
правилам?!".
Солнце достигло зенита, переместилось на вторую половину небосклона и
начало клониться вниз. В это самое время довольно далеко от Малой Речки, за
перевалом, трое казаков-пещерников встретили странных людей. Люди вели себя
осторожно и при появлении казаков моментально рассредоточились, встали за
стволы деревьев. Казаки превосходно слышали металлический шелест, нехорошее
пощелкивание металлом об металл.
Трое вооруженных людей, достигших оптимального мужского возраста, между
тридцатью и сорока, прошедших не одну войну, могли не бояться десятка
каких-то приблудных. Но кто они, залегшие, засевшие в чащобе?!
Рассыпались-то они очень ловко...
- Эй! Не стреляйте пока!.. Вы русский язык понимаете?! - раздавалось
оттуда, из зарослей.
- Мы русские! - так же изо всех сил завопил в ответ Акакий Акакиевич.
- А ну, перекрестись!
Как ни дико было это слышать среди серых и рыжих стволов, под синевой
неба и густой зеленью листвы, Акакий Акакиевич почувствовал, что кажется,
там все-таки не враг.
- Ты сам сначала покажись! Тогда и я выйду, перекрещусь! - заорал
Акакий в папоротник. Он не очень ждал, что кто-то прямо так вот, сразу,
выйдет и покажется.
Тень отделилась от ствола, шагнула. Вертикальная тень в сумраке леса
вышла на поляну, дала осветить себя солнцу, и рослый мужик с рыжей торчащей
бородищей моргая, встал на виду у казаков. Ну и вид! Всклокоченная голова,
борода почти до пояса - сплошной колтун; куртка из желтой, непонятно чем
крашеной кожи, широкий пояс с навешанной на нем всякой всячиной, на ногах
что-то непонятное... Действительно, как называется обувь, сделанная из коры
и притом перевитая ремнями? "Лапти", - подумал один казак. "Онучи", подумал
другой. "Опорки", - подумал третий. Каждый из них не очень хорошо
знал то, о чем подумал.
- Ну, насмотрелись? - человек как будто выталкивал из себя странно
звучащие, словно бы с акцентом произнесенные слова. - Между прочим, нас
много, не балуйтесь. Сами-то кто будете, ась?
- Мы - солдаты, казаки, и служим губернатору. А ты кто?
- Мы - христиане... люди мы мирные. А если вы нас не боитесь,
покажитесь.
Акакий вышел из укрытия. Он знал - два ствола готовы плюнуть огнем,
следят за каждым движением там, в чаще. Но что-то говорило казаку, что
стрелять тут совсем не придется.
- Ну, дядя, смотри: видишь крест?! Ну то-то... А зовут тебя как, дядя?
- Меня Иваном. А тебя?
- Меня Акакием. Что же ты, Иван, людный и оружный вниз идешь? Если ты в
своей стране, так что ж теперь, с оружием везде ходить?
- В своей стране, да не в своей... Ты вон тоже с оружием, и встречным
на слово не веришь. Так ты что ж, тоже будешь разбойник?
- Мы не разбойники, мы люди губернатора... Нас много Иван, ты не думай.
- Какое много! Что ты треплешься! Вон один лежит, а вон второй... Надо
было бы, давно бы в вас дырок наделали. Ты нас тут искал, правильно понимаю?
- Нет, Иван, не вас... Люди пропали, парень и девушка. Ушли в пещеру и
пропали без вести. Вы их тут не встречали, в лесу?
- Значит, парня и девушку ищете... А если помогу, тогда что будет?
- Ваня, ты не говори загадками... Если ребята у вас, то давайте
обсудим, что вам надо. А то бы отдали их так, и все...
- Может быть, и отдадим...
Иван присел на поваленный ствол, похлопал ладонью Акакию - мол, садись
тоже рядом. Акакий тоже присел, но в стороне и насторожено. Иван сидел тихо,
расслабленно. Или не собирался драться, или был уж так в себе уверен... И
что-то дрогнуло в лице Ивана, когда он разглядел вблизи Акакия.
- Ребята! - заорал он вдруг в лес. - У него погоны, слышь! И крест
носит, вот вам крест!
И без перехода, тихо спросил у казака:
- Акакий, ты мне так скажи... Есть в России сейчас государь?
- Царь, что ли? Ты же знаешь, Иван - нет царя.
- Не знаю! - отрезал Иван. - Не знаю, к тому и вопрос! Мы тут в лесу
почитай, семь десятков лет жили... Что в России, толком и не знаем, и есть
ли она вообще, Россия. Так что ты, парень, отвечай мне всерьез. Как
ответишь - так и мы тогда с тобой.
На Акакия смотрели внимательные умные глаза. Иван подался вперед, ждал
ответа.
- Царя теперь нет... Есть президент, его выбирают. Погоны вот, видишь,
есть... Церковь есть... Иван, ты задавай вопросы, я не знаю, что и говорить.
Иван ответил сразу... Только для него "сразу" было совсем не таким, как
для Акакия, и казалось, что он долго размышляет, шевелит губами не по делу.
- Вот, скажем, мы своей деревней на Русь выйдем... Что нам будет? В
колхоз погоните?
- Колхозов уже тоже нет. Если выйдете... Это как - все сразу придете,
та
...Закладка в соц.сетях
