Жанр: Триллер
Сибирская жуть 4. Не будите спящую тайгу.
...то-то ходил. Тогда он
преодолел себя (отдыхать будем потом!), обогнул домик - там с торца была дощатая
дверь и крыльцо, и Павел вошел. Обычнейшие сени, двери в комнату. Обычная
конторская комната, как в правлении любого колхоза или автохозяйства в
райцентре: два стола, стулья, засиженная мухами картина, шкафы с полками, а на
полках - конторские книги, нормативные книги и, конечно, папки с документами.
А вот от чего стукнуло сердце у Павла - это при виде телефонного аппарата.
Мужик, сидевший за одним из столов, был тоже типичен просто до смешного, но
увидеть такого мужика можно было лишь в трех тысячах километров южнее, там, где
есть колхозы и лесхозы. Типичный деревенский конторский мужик - сытый, наживший
нездоровое брюхо - не столько от хорошей еды, сколько от сидения за столом.
Чрезмерно округлое тельце, всаженное в тесные штаны, в несвежую рубаху навыпуск,
мясистое, невыразительное лицо с колючими цепкими глазками, не глупое, но и без
искры интеллекта, был бы совсем дурак - валил бы лес, была бы искра - не сидел в
конторе. Мужик что-то писал в конторской книге.
- Спирта нет, - бросил мужик, и не думая поднять глаза.
- Мне спирт не нужен.
- И водки тоже нет.
- И водка не нужна. Мне телефон нужен. У вас с какими пунктами есть связь?
- А вы кто вообще...
И тут дядя осекся, наверное, вполне непроизвольно. Потому что поднял взгляд на
Павла. Перед ним стоял изможденный и небритый молодой мужик в оборванной,
прокопченной одежде, с рюкзаком, с карабином за плечами.
- Откуда... - не закончив фразы, он поморщился, этот гладко выбритый, щекастый,
потому что Павел был грязен, прокопчен у костра, сильно небрит. А дядька сегодня
плотно позавтракал, выбрился до синевы и, судя по всему, гораздо лучше устроился
в жизни, чем этот дикий и оборванный.
- С той стороны хребта, с Исвиркета.
- С Исвиркета нет дороги! - с торжеством уличил собеседник, ехидно заулыбался.
Павел подивился отсутствию элементарного инстинкта самосохранения. В конце
концов, он стоял здесь вооруженный, только что пришедший из тайги, и хозяин дома
не мог знать, что у него на уме. В положении этого дядьки раздражать пришельца
было глупо.
- А я шел без дороги. Мне эвенки показали, где перевал. И два дня я шел вдоль
Кемалы. Мне надо позвонить в Карск, начальству. Звонок вам оплатят.
- Два дня ты... вы... ты не мог идти два дня, - сказал мужик уже без улыбки, не
зная, как обращаться. - Снег стаял сутки назад!
- Снег стаял полтора суток. А я шел на лыжах. Вот! - сказал Павел и выбросил на
стол с бумагами грязную, набухшую от влаги и рваную плетенку лыж.
И зря, потому что пришлось присесть, развязывать рюкзак, доставать лыжи, а
мужичонка за это время достал из ящика стола оружие: серо-голубой, жуткого вида
ТТ смотрел прямо в грудь Павлу с расстояния в полтора метра. Злобное торжество
читалось на морде мужичонки.
- Спирт пришел воровать?! Я т-тебе...
- Ну раз вы так, то давайте уже на "вы". Простите, как вас зовут? Меня - Павел
Владимирович. Я - старший инспектор уголовного розыска. А с кем имею честь?
Сложная смесь эмоций пробежала по лицу у мужичонки. Изумление, что бич,
ничтожество, убогий человечек не бросается прочь из конторы, не падает на
колени, не лязгает зубами (потому что сам бы он на месте Павла непременно убегал
бы, падал бы и лязгал).
Гнев, что его план не удается. Разочарование, потому что не удавалось потешиться
своей властью, подчеркнуть свою значительность. Страх, потому что кто его знает,
а вдруг этот бич-бичом и правда окажется инспектором угрозыска и мужику за это
что-то будет?
- Ну-у... Петр Филиппович Янкелев, вот кто я. Заготконторы я хозяин.
Судя по выражению лица, сейчас-то и должна была последовать сентенция, что
защищать заготконтору и все ее несметные сокровища Петр Филиппович готов до
самой последней капли крови. И Павел опередил:
- Пистолет где покупали, Петр Филиппович? Уверены, что он не "мокрый"? А то
недавно одного я загорать лет на десять отправил, а он клянется и божится, что
"машинку" у бича купил. Вы его как, в упаковке брали или стреляный уже?
И Петр Филиппович, полуоткрыв рот, опустил ствол, и теперь он смотрел уже не
Павлу в грудь, а куда-то в угол заготконторы. А потом Петр Филиппович зачем-то
заглянул в ствол собственного оружия, ухмыльнулся и пожал плечами.
- Так, значит, "грязное" оружие? Понятно. На вашем месте я завел бы официальное,
по лицензии, а то ведь не ровён час... У меня вот есть знакомый завмаг, он завел,
знаете, "беретту". Не видали?
Ствол пистолета прочно уставился вбок, Петр Филиппович полуоткрыл рот, и Павел
сделал большой шаг вперед и не то чтобы схватил, то будет сильно сказано, а
просто взял левой рукой за ствол ТТ, а правой размахнулся и даже без особого
усилия двинул Янкелева по башке, ребром ладони выше уха.
ТТ успел с диким грохотом выпалить, выстрел снес угол стола, а потом Павел
рванул его на себя, и Янкелев свалился.
- А ты не обижай проезжих, дядя!
Павел положил пистолет в карман, вытащил из рюкзака веревку и аккуратно связал
дурака, прикручивая его к собственному стулу. К концу процесса Петр Филиппович
оклемался и что-то, кажется, забормотал. Будучи гуманен и от радости, что просто
отделался, Павел даже насадил ему очки на нос.
А Бродов, говоря откровенно, был способен его придушить. И не потому, что если
бы не кое-какие навыки, он сейчас валялся бы на давно не мытом полу этой
долбаной заготконторы с дыркой в грудной клетке или в черепе.
Но он же двое суток спешил к людям! Он боялся медведей, волков, он боялся
потеряться, сломать ногу, сгинуть в мире, где нет человека. А мир людей встречал
его... кем? Этим скучным, нелепым болваном и его неряхой-женушкой. И чем?
Необходимостью дать по башке своему собрату-человеку. Как увидеть, так сразу и
дать! К тому же даже дал по башке он как-то очень неудачно - сгибать руку стало
больно, в тыльной стороне ладони нарастала пульсирующая боль, и его раздражения
это не уменьшало.
Обидно было пройти столько таежных километров, добраться до людей и, получается,
только для того, чтобы отбить руку об этого поганца.
Паша поднял трубку телефона, аппарат отозвался чудным, радующим душу звонком. И
в тот же момент словно бы желчь разлилась во рту у Павла или как будто во рту у
него оказался огромный лимон без сахара.
Самое обидное, оказывается, было не в отбитии руки... Самое обидное было
совершенно в другом. Павел только сейчас сообразил, что его победа - чистейшей
воды фикция, и только. Он все равно не может позвонить, потому что он не знает
местных кодов. Иногда, конечно, райцентр, а то и сам Карск отзывается на "22",
но этот вот не отзывался. А Павлу нужен был Карск и только Карск.
Самое красивое, конечно, было бы оставить Петра Филипповича посидеть немного
одного, чтобы поразмыслил о смысле жизни. Наверное, даже не надо было бы
оставлять этого говнюка надолго, наверное, хватило бы часа или двух, чтобы он
предался размышлениям и постиг бы смысл прихода Бодхисатва с юга, а также
глубокий смысл и несомненную пользу взаимной помощи людей. Но не было у Паши
даже часа. Даже на такое душеполезное дело, как помощь Петру Филипповичу в делах
самоусовершенствования. Потому что совершенно неизвестно, что происходило сейчас
возле маленького зимовья по ту сторону перевала.
И потому Павел тяжело вздохнул, покачал головой и вытащил из засаленного кармана
еще один предмет из старой, полузабытой жизни, удостоверение лейтенанта
угрозыска.
- В общем, давайте, Петр Филиппович, без ненужных осложнений, ладно? Я не буду
вспоминать, как вы пытались убить должностное лицо при исполнении. Меня то
есть, - при этих словах Павел выразительно скосил глаза в сторону, где пуля
снесла угол стола и разворотила угол комнаты.
- А ежели ты этот... беглый? Кто тогда будет отвечать?
- Давай так, Петр Филиппович. Сейчас я поговорю с начальством, а потом трубку
дам вам. Годится? А номер телефона можете проверить. Если есть где. Это личный
телефон главы угрозыска Карской области, и выполняю я его задание. А если я
наврал, оплачу разговор до копеечки. Идет?
- Ты, ты тоже - на должностное лицо...
Наезжать на Павла Петр Филиппович явно боялся, но уж очень грызли его сомнения.
Бродов долго, тягостно вздохнул. Так горестно, тягуче, чтобы даже идиота
проняло. И долго смотрел на Петра Филипповича в упор. И еще раз тяжело, длинно
вздохнул.
- Ну, значит так, Петр Филиппович... Если вы мне помочь не хотите, звоню я в
уголовный розыск. Там, как я понимаю, с нетерпением дожидаются как раз вот этого
оружия. Того самого, с которым вы соизволили напасть на должностное лицо.
Решайте сами. Если вы мне такой малостью помочь не хотите, так что ж...
И, быстро подойдя вплотную, приставив к жирной груди Петра палец:
- Ну, решайте!
- Да что там... решайте, решайте, - плаксиво заныл Петр Филиппович. - Что вам
надо-то? Ну что?!
- Значит, мы звоним не по вашему поводу, верно? А по моему, так? Петр
Филиппович, я и правда пришел с Исвиркета. Там и правда погибает несколько
человек, выполняющих важное правительственное задание.
Павел снял телефонную трубку. Между прочим, продолжая рассказывать:
- Код Карска от вас какой?
- От нас в Карск не позвоните... нужно в Туорманск, это 60-12... А оттуда уже заказ.
- Так вот, Петр Филиппович, враги уничтожили нашу рацию - прямое попадание,
представляете? И мы оказались без связи.
Рассказывая всю эту чушь, Павел набирал код, и трудно описать его восторг при
звуках недовольного девичьего голоска:
- Алло... вас слушают, да говорите же...
Впрочем, крик радости Павел Бродов сдержал без особенного труда - уроком
послужила эйфория, пережитая перед факторией.
- Девушка, можно Карск?
- А вы откуда?
- Из Бриндакита! Можно? Поскорее бы!
- Да можно... В Карске номер? Ожидайте.
- А вы... Вам номер Бриндакита нужен? Знаете?
- Не болтайте, конечно же знаю.
- А как вас зовут?
- А, много вас таких. Олей зовут. Ожидайте.
Можно было, конечно, и развязать Петра Филипповича, да не хотелось. Пусть сидит
и самоусовершенствуется, рефлексирует. А то руку об него отбивай, об засранца.
- Так представляете себе, Петр Филиппович! Пуля-то в рацию срикошетила и в лоб!
Здесь Павел от души шарахнул по крышке стола - левой, здоровой рукой, и Петр
Филиппович, к его радости, нервно вздрогнул.
- И представляете что, Петр Филиппович? Пуля-то - сплющилась! Сплющилась, Петр
Филиппович! А лоб? - Павел бросился к Петру Филипповичу, и тот, как сумел,
отшатнулся. - Представляете, лоб - хоть бы что! Вот если бы мы, скажем, попали
бы из карабина вам в лоб, Петр Филиппович... Представляете?
И чтобы тот лучше представил, Павел вскинул карабин, поставленный было в сенях.
- Как думаете, если сразу в лоб, то что скорее сплющится, почтеннейший Петр
Филиппович, а? Что подсказывает ваша интуиция?
- Развяжите меня лучше, - тихо проскулил перековавшийся Филиппыч. - Вы же уже
позвонили. И я больше, я больше не буду...
Вообще-то, развязать было пора, но Павла уже понесло. В конце концов, надо же
было и правда проучить этого убогого. Может, правда самоусовершенствуется?
- Не-ет, почтеннейший Петр Филиппович, не-ет! Совсем даже не время вас
развязывать, уж поверьте! Оч-чень! Оч-чень уж вы тут у нас загадочная личность,
Петр Филиппович! На работников угрозыска бросаетесь, сидите тут один черт знает
сколько времени, а чем занимаетесь, кто знает? Кто знает, я вас спрашиваю, Петр
Филиппович? А может, и не Филиппович? - шагнул к привязанному Павел, обвиняющим
перстом ткнул в очкастую физиономию. - А может быть, вовсе не Петр?!
- А-ва-ва-аааа...
То ли Петр Филиппович лишился дара членораздельной речи от удивления и ужаса, то
ли он просто не успел произнести нечто имеющее смысл, но Павел не дал
продолжать.
- А?! Что?! Непонятно! Не слышу! - начальственно окликал Павел, прогуливаясь по
кабинету. Физиономия Петра Филипповича приобретала помидорный оттенок.
И тут раздался телефонный звонок... Такой родной, знакомый зуммер, многократный,
короткий клич межгорода; зуммер, зовущий так ко многому, так многое обещающий,
что Павел с придушенным воплем ринулся к телефонному аппарату и уже плевать
хотел на трусливое сипение Филиппыча.
- Карск заказывали?
- Да!
- Говорите.
- Евгений Михайлович?! Вы?!
Мгновение стояла тишина, а потом раздался голос Бортко. Нельзя сказать, что
звучный и красивый, нет. И очень многие дали бы немало, чтобы больше никогда его
не слышать. Но для Павла этот голос был таким родным, таким милым, что буквально
вышибал слезу.
- Куда ты девался, сынок?!
- Долго рассказывать... Докладываю по порядку. Целью экспедиции было найти живых
мамонтов. Вернее, проверить, есть они или нет. Лагерь стоял возле озера Пессей,
в устье реки Коттуях, там мы и прочитали письмо Тоекуды.
А сейчас мы на Исвиркете, в зимовье, в двадцати километрах от устья. На нас
напали. Мы потеряли телефон. Я пешком шел два дня, пришел в Бриндакит. Звоню вам
из Бриндакита.
И вот тут-то Павел растерялся. До сих пор ему казалось, что достаточно
позвонить, и все решится само собой. Все станет ясно, толково и никаких проблем
уже не будет. А теперь встал простейший вопрос - что, просить Ведмедя прилететь
сюда самому? Или просить выслать отряд?
И Павел закончил вяло, без конкретики:
- Жду ваших указаний.
- Все целы?
- Мишу Будкина взяли в плен.
- Противник известен?
- Люди Чижикова.
- А ну-ка, расскажи подробнее. На вас там, говоришь, напали?
- Да. Наш лагерь на Коттуяхе захватили, когда мы были на маршруте. Лагерь взяли
и Мишу Будкина в плен. Он оставался стеречь. Снег запер нас в зимовье на
Исвиркете.
- Почему всех понесло на Исвиркет? Мамонтов нашли?
- Нашли, но не живых, два трупа.
- Настоящих трупа, как березовский?
Павел мог и ошибаться, но в этот момент в голосе Бортко впервые прозвучала нотка
самого неподдельного, самого живого интереса. И кому же, как не Павлу Бродову,
можно было все это понять. Трупы, преступления, нападения, сотовые телефоны -
все это, в конце концов, бытовщина, не более. А тут - мамонты! Самые настоящие,
хотя, к сожалению, мертвые... Тут не эта скукотища, с трупами бичей или бомжей или
в лучшем случае с опознанными, с заказными.
- Самые настоящие, Евгений Михайлович! Сам видел! - Тут Павел вдруг представил,
что Бортко окончит разговор, и заторопился, заспешил: - Так что мне делать,
Евгений Михайлович?! И как можно помочь экспедиции?!
- А что тебе понимать, Паша? Тут вроде ты сидеть немного можешь? В Бриндаките?
- Могу, а...
- Подожди, не пыли... Провести до Исверкета сможешь?
- Обижаете... Конечно, проведу.
- Ну вот сиди и жди. Часа через четыре буду.
В трубке зазвенела тишина...
Дело было сделано. Приказ получен. И даже издеваться над Филиппычем уже не было
моральных сил. Петр Филиппович молча и преданно смотрел на Павла, сидя почти по
стойке "смирно", насколько позволяла веревка.
- Петр Филиппович, - серьезно сказал Павел, - на первый раз я вас отпущу. Но
имейте в виду, что через несколько часов здесь будет половина всего Карского
ОМОНа.
Интересно, что подлянок больше не было. Филиппыч повел кормить, и оказалось, что
даже водка есть. Жена - та сама странная дама в полузастегнутом халате -
собирала на стол. У нее здесь гостила сестра, с еще более северной внешностью.
Еда была местная, а русских блюд типа грибков или моченой ягоды не было
совершенно. Дамы не общались с гостем, подавали строганину и резали ее ужасно
ловко. Передвигались они с легкостью привычных к пересеченной местности, а
застегнуться и не подумали с наивностью детей природы.
И при этом в речи сестер было что-то ужасно знакомое... то-то знакомое с детства,
полузабытое, и уж, конечно, не отсюда. Интонации, акцент - все было местное. Но
вот слова... Где-то Павел слышал такие. И стоило ему, чокнувшись с Филиппычем,
засосать свою первую водку, как вдруг все встало на свои места!
- Was ist das "Messer"? - выплеснул Павел свои школьные познания немецкого.
Словно выдохнул выхлоп от водки.
- Das ist ein Messer, - показала нож одна из женщин.
- Ой, девочки, так вы из немцев! То-то я слышу знакомое.
- Мы не из немцефф... Мы это... Мы есть рода Дучьцынтыр...
Но "лампочка" все еще горела в голове у Павла, и он делал правильные выводы.
- А отец у вас был немец?
- Нейн...
- А дед?
- У нас деты... У всех в роду деты - да, немьец. Немьец в тундре жил, олешка
заводил - получился род Дучьцынтыр.
Становилось относительно понятно. Павел не первый раз сталкивался с отголосками
этой старой и страшной истории. В Российской империи жили немцы... Много немцев,
больше двух миллионов человек. Предки части из них переселились в Россию еще при
Екатерине II, им давали землю по Волге, на Алтае. Другие жили в Прибалтике со
времен завоевания земель эстов и ливов Тевтонским и Ливонским орденами; эти
земли вошли в состав Российской империи в XVIII веке, после Петра I.
В XX веке СССР начал войну с Германией. И немцев - миллионы ни в чем не
повинных, чаще всего - вполне лояльных России людей, готовых даже воевать с
нацистами, ссылали сюда, в тундру. "Ссылали" - это не совсем точно, потому что
людей, набитых в трюмы барж, "сбрасывали" вниз по сибирским рекам. "Сбрасывали",
кстати, это официальный термин тех времен. Так и писали тогда - "за навигацию
сброшено столько-то барж с таким-то количеством врагов народа".
Сбрасывать старались под осень, прямо на обледенелые берега, без всяких средств
к существованию, без продуктов - умирать. К весне из сотен людей выживало
несколько сильнейших мужиков. У большинства и могил не было - зимой хоронить
невозможно, а весной начиналось гниение сотен трупов, и похоронить их оставшиеся
все равно не смогли бы. И эти... "счастливчики", дожившие до весны живые скелеты,
разбегались от несущих заразу трупов близких и родных. Они пристраивались в
заготконторы, на валку леса, становились чернорабочими. А кто-то прибивался к
ненцам жить, бежал из обернувшегося адом "цивилизованного" мира; эти учились
разводить оленей, охотиться на дикого зверя.
Из смеси немцев и тундровых жителей возник целый оленеводческий род. Языком его
стал немецкий - все же более гибкий и сложный. Слова, отражавшие охоту,
оленеводство, вошли в язык от ненецкого, и только. И в наше время под сполохами
северного сияния вполне можно услышать беглую немецкую речь от людей в меховых
одеждах, с широкими монголоидными лицами.
Сестры были из этого рода. Шумело в голове от водки, немного смещался вокруг
мир, а Павел налил вторую стопку - за помин души неведомых ему людей, имена
которых только Ты, Господи, веси.
Глава 16
Идиллия в разбойничьих тонах
29 мая 1998 года
Женька резко повернула попку, задвигала мышцами в промежности, и Ваня
Простатитов мучительно, протяжно застонал, стараясь удержать оргазм. Стало
трудно дышать, восторг как будто распирал, рвался наружу.
В полутьме Женька оперлась на руку, повернула к губернатору лицо, совсем белое в
этой полутьме.
- Резче, господин губернатор! Ну, еще резче, еще... Господин губернатор...
Ваня собирался ей сказать: с каких это пор он ей господин и губернатор? Но,
подхваченный потоком оргазма, смог только второй раз простонать, почти не в
силах говорить или дышать.
- Господин губернатор, вам письмо...
Простатитов слышал голос, словно бы с другой планеты. И вообще - свет, кресло,
зеркало, очки... Ох... Оказывается, это Ваня спал в кресле, в собственном кабинете.
Будь прокляты эти дурацкие необходимости - например, работать по ночам. Когда же
все кончится! Когда же - в задницу все это, в задницу!
Референт подавал ему папку. Как всегда - аккуратный, тихий, чисто одетый.
Сердиться на него было бессмысленно. Павлик - такая же часть интерьера, как
диваны и кресла. Пришел, разбудил, подал. Ваня взял, и живой робот сверкнул
огромными круглыми очками, неслышно выскользнул из кабинета.
А в папке-то было всего несколько листочков. И главным из них был самый первый -
записка о том, какие розыскные меры были приняты и какие результаты они дали. И
эти результаты оказались настолько невероятны, так фантастичны в самом главном,
что Простатитов удивился им еще сильнее того, что от Фрола пришел к нему Павлик.
Всегда аккуратный и тихий, осторожный и дипломатичный, он как будто родился
чиновником.
Порой Ваня развлекался, представляя, кто же к нему подойдет и каким образом,
откуда. Десятки разных вариантов он представил себе, физиономии почти всех
сотрудников управы подставил на роль связных Фрола. Может быть, Муталлимов? С
Фролом он связан, это известно. А случаем, это не Сикоров? Он подозрительно себя
сегодня вел - вроде хотел остаться один на один. Подозревать были основания даже
секретаря, Анну Сергеевну, она на письмах, всегда и всех знает, а подозрительное
поведение... Было бы желание, а истолковать поступки всегда можно. Но этот! Павлик
был последним, на кого могло пасть подозрение. Вот уж кто-кто, а Павлик сильно
удивлял.
Но документы в папке были еще более странными. Меньше всего мог бы связать
губернатор смерть Жени и деловые интересы этого человека. Но все тут было
доказуемо, на все приведены справки, выписки и ксерокопии. А в конце стоял
простейший деловой вопрос - как, мол, хочешь, хозяин? Отдать тебе нехорошего
человека или пусть себе живет? Простатитов как-то не верил, что можно вот так
взять и написать, подставляясь всем, кому не лень. Он не мог допустить, чтобы
подставился Фрол, который и жив-то был до сих пор только потому, что невероятно
проницателен и хитер.
Интуиция подсказывала губернатору, что с документиком что-то нечисто. Чем больше
на него смотрел Простатитов, тем сильнее было у него желание отксерокопировать
документ. Благо, ксерокс стоял тут же, в приемной. А? И Павлик тут, никуда и не
думал уйти! А ведь, наверное, он ждет ответа, Павлик, вот оно что! Фрол
продемонстрировал силу, длину своих рук и теперь спокойно ждет ответа. И уж,
конечно, вокруг него, Простатитова, есть еще куча таких же, и куда важнее
Павлика. Вряд ли Фрол стал рисковать самым ценным из своих агентов...
...Все это думал Простатитов, подходя к включенному ксероксу, проверяя, заряжен ли
он бумагой. И уже намеревался вынуть первую бумажку из папки, как почувствовал,
что папочку явственно тянут из рук. Повернувшись, губернатор встретился со
стальным взглядом собственного референта.
- Позвольте... Не надо ничего ксерокопировать, - тихо, непреклонно сказал Павлик.
Простатитов рванул на себя папку. Он был сильнее Павлика и потянул парня за
собой, потому что тот вцепился в папку с отчаянием голодной пиявки. Он даже
выронил из-под мышки другую папку и вцепился обеими руками в эту, жизненно
необходимую; он даже пошире расставил ноги, чтобы лучше получалось... Не его это
была вина, что Простатитов так и тащил его, делая круг за кругом вокруг
ксерокса.
- Не надо. Не надо, - постанывал Павлик сквозь стиснутые зубы, словно он был
юной красоткой, влекомой Простатитовым на диван. А тот только злобно сопел,
раздувая крылья носа от бешенства. И мысли неслись вихрем в бедной головушке
горе-губернатора, что у Павлика вполне может быть оружие, что нельзя позвать на
помощь, что как раз Павлик вполне может и позвать на помощь, что здесь еще и
Анна Сергеевна, и черт ее знает, что она подумает и сделает...
Павлик впал в полное отчаяние, видя, что он не в силах отобрать заветную
папочку. Продолжая приговаривать "Не надо...", он ловко лягнул Простатитова,
ухитрившись попасть ему очень высоко, в середину бедра. Ваня взвыл; папочку он с
самого начала держал и тащил только одной рукой. И теперь он быстро сменил руку
(Павлик успел пнуть еще три раза) и с правого плеча двинул противника уже в
полную мужскую силу и не размышляя о последствиях. Что называется, на полную
катушку. Что-то лязгнуло в мгновенно захлопнувшемся рту бедного Павлика. Издав
какое-то уханье, он улетел в противоположный угол. Простатитов еще раз убедился,
что на связь Фрол не послал своих самых ценных боевиков.
- Ох, что же это... Иван Валерьевич... Павлик... Ой... "Скорая"... Может быть, йодом... -
лепетала Анна Сергеевна, всплескивая пухлыми руками, закатывая томные глаза. "Да
она же наслаждается всем этим...", - дошло до Простатитова, и он грозно рявкнул:
- Сидеть! - И тоном ниже: - Запереть дверь. Никому не открывать.
Ваня вложил бумагу в ксерокс, нажал кнопку, аппарат тихо запел. И он еще раз
кинул через плечо Анне Сергеевне:
- И чтобы тихо мне! Хватит тут скулеж разводить!
Павлик поднимался, как сомнамбула или как зомби, рывками, тряся головой. Изо рта
у него текло, пиджак был заляпан отвратительными бурыми пятнами. Павлик, слегка
покачиваясь, двинулся к Ване, выбросив вперед руку с загнутыми, предназначенными
царапать пальцами.
Ваня быстро сменил бумагу, снова нажал кнопку. Было весело, просто и ясно.
Павлик двигался вперед, вдруг остановился, порыскал глазами вокруг и внезапно
вцепился в спинку стула. Взвизгнул, завертел стул над собой, снова двинулся,
оскалившись, к Ване. Тот ухитрился сунуть последний, третий листок, нажать на
кнопку, и сразу же пришлось реагировать совсем на другое. С уханьем уэллсовского
марсианина Павлик обрушил на него свой стул. Ваня шарахнулся, удар пришелся по
ксероксу. Простатитов двинул сбоку, целясь в ухо, и Павлик опять сполз на пол,
хотя стул не отпустил. Ксерокс, к удивлению Простатитова, выплюнул и третью
копию. Павлик нежно прижал к груди стул и стал подтягивать под себя ноги,
собирался, видно, встать. Ваня ударил ногой, целясь Павлику в голову. Тот
заслонился стулом и опять упал навзничь, Простатитов скорее толкнул его, чем
ударил.
Ваня наскоро собрал бумаги, сунул в папку, и вдруг его поразило зрелище как раз
того, о чем он смутно подозревал. Бумага-подлинник, который принес Павлик, стала
какой-то странной, вроде склизкой. Она буквально расползалась на глазах,
превращалась в отдельные обрывки, и эти обрывки скукоживались, заворачивались,
растекались жирными гнусными пятнами. И скоро вообще их не было, ни одной
бумажки из принесенных референтом Павликом. Правда, были ксерокопии.
Но и это
...Закладка в соц.сетях
