Жанр: Триллер
Сибирская жуть 4. Не будите спящую тайгу.
...- не
достанут росомаха и волк, они не умеют лазить по деревьям. Лабаз делают очень
массивным. Таким прочным, чтобы не мог разломать даже медведь. А тут стоял
простой настил, без всякого домика, и на настиле что-то лежало.
Павел свернул к настилу, от которого понесло таким зловонием, что он еле
удерживал рвоту. Странно: северяне, казалось бы, не должны оставлять еды. И что
еще более странно, ну не хотелось Павлу сделать ни одного шага в сторону лабаза.
И потому, что воняло, это факт. Но были и еще какие-то причины, о которых он
судить не брался. Ну вот не хотелось - и все тут! А когда живешь в лесу, когда
идешь по безлюдной местности, весьма разумно прислушиваться к своим неясным
желаниям и страхам. Что называется - включать интуицию.
Если лабаз и есть источник всего трупного зловония, тем более странно, почему
никто этого мяса не ест? Может быть, зверюшки испытывают то же, что и Павел? Они
ведь могут испытывать ощущения даже более тонкие...
Павел снова вытащил бинокль. Видна была только масса неопределенных
продолговатых очертаний, лежащая повдоль лабаза. Перемещаясь вдоль лабаза, Паша
еще несколько раз приложился к биноклю. И дождался: стал виден полураспавшийся,
не сохранивший облик лица череп. Хорошо хоть, он ждал чего-то подобного.
Свело спазмами желудок, в сто раз сильнее, чем раньше. Павел не стал больше
удерживать внутри свой обеденный перекус. Пришла в голову глупая мысль, что
здесь, поблизости от лабаза, никто не слопает его рвоту, как это непременно
произошло бы в любом другом месте.
Павел не мог не думать, с чем он все-таки столкнулся? Было ясно, что труп на
лабаз положили сознательно. Или человек сам туда заполз и умер? Здесь были
сплошные загадки. Что это был за человек? Похоронили или сам? А самое главное -
что же удержало зверей? Что отталкивало его самого? В конце концов, это был не
первый покойник в его жизни... Даже не первый с таким запахом.
Павел превосходно понимал, что с этим трупом на лабазе что-то очень и очень
нечисто. Но разбираться со всем этим у него не было ни малейшего соблазна. Разве
что когда-нибудь потом, когда он сможет вернуться сюда во главе хорошей
опергруппы. Паша не исключал, что трупом он еще займется. Но понимал он и
природу облегчения при мысли, что займется он когда-нибудь, а пока надо идти
себе и выбросить труп из головы... Павел понимал, что это действует скелет. В
смысле, действует непонятное силовое поле, окружающее этот странный труп.
Везде, где припекало солнце, торчали кустики травы. Маленькие, чахлые, но это
была трава. Не мох, не ягель, а настоящая зеленая травка, пусть маленькая и
убогая.
Снова везде была живность, и стало привычным видеть столбиками вставших
сусликов, слышать шуршание леммингов в стороне от тропы.
Под вечер небо стало почти чистым, ярко-синим, с отдельными облачными разводами,
и в этом небе над Павлом прошел с гомоном большой косяк гусей.
Потом был еще косяк, и еще. И хорошо знакомых Павлу гусей, уток, и каких-то
неизвестных маленьких птиц.
Орлы чертили ставшее высоким, ясным небо. А когда Павел готовился спать, его
несколько раз будил гомон пролетающих гусей и лебедей. Неразумно было
устраиваться на ночь, не найдя какого-то убежища. Вчера, в снежной пустыне, судя
по всему, оно было нужно куда меньше, а он все же забрался в расщелину. А здесь
ведь и жизнь уже была, и если появилась всякая мелкая живность, значит, должны
быть и те, кто их ест. Вот орлы же появились, чертят небо...
Но в этот день он прошел не меньше полусотни километров и невероятно устал, до
черных кругов перед глазами и до тошноты.
Настолько, что опять лег без ужина, физически не было сил не то что готовить...
Сил не было даже жевать.
На другое утро, удивительно ясное для этих широт, еще лежа в спальном мешке,
Павел увидел здоровенного белого зайца. Заяц сидел метрах в пятнадцати, шевелил
ушами и усами. Павел потянулся за карабином, боясь вспугнуть зайца резким
движением, но зайцу было наплевать, он даже не смотрел туда, где передвигался
зловещий металлический предмет. Лежа на боку, почти в позе спящего, Павел поднял
к плечу карабин. Он решил стрелять только в голову, если промахнется, то не
страшно, еда есть. А если попадет, у него будет тушка зайца, а не ее обрывки
после пули из карабина.
Павел потянул спуск, и заяц мгновенно исчез. Раз мгновенно, значит, он попал.
Проснувшись от этой охоты, Павел резко полез прочь из спальника... И ломота во
всем теле жестоко схватила его. При каждом движении приходилось ее
преодолевать - въедливую, злую боль в каждом сухожилии, в каждой мышце. Боль
была даже не сильная, но резкая и постоянная. Невозможно было двигаться так,
чтобы не было больно, и, даже стоя неподвижно, не получалось найти такой позы.
Вспыхнул испуг - неужто заболел?! Но не было озноба или кашля. И сам испуг был
глупым. Просто реакция горожанина, тело которого вдруг взяло и разладилось
далеко в безлюдье, где полагаться можно только на себя.
К счастью, Павел знал, что надо делать, и начал он с серии наклонов. После
пятого или шестого поясницу вроде отпустило. Ага! Павел сделал несколько
приседаний. Свело икры ног, Паша испугался судороги, но пронесло. Он честно
сделал полный комплекс упражнений, и ломота исчезала во всякой мышце, которую
ему удавалось напрячь несколько раз подряд. Павел знал, так будет несколько дней
подряд, пока тело не привыкнет к перегрузкам. Так, пора делать отжимания... Это
было самое трудное, но теперь ломота отступила.
Боль еще таилась в теле, но уже не мешала, не мучила, и можно было преспокойно
искать зайца. Деятельная натура мента Бродова нуждалась в каком-то еще расходе
энергии, тем паче, что небо было ясное, высокое, в сияющей дали проплывали
какие-то точки, доносилось неясное бормотание, Павел не мог понять, лебеди это
или журавли?
Сырая тяжесть сапога
Роса на карабине.
Кругом тайга, одна тайга,
А мы посередине!!!
Павел понятия не имел, кто сочинил эту песню. "Слова народные, автора скоро
выпустят" - примерно так полагалось объяснять у экспедиционных костров, если
кто-то интересовался.
Песня соответствовала духу приключения, месту действия и обстоятельствам. И
позволяла двигаться в маршевом, бодром и в то же время элегическом ритме.
Вот и кровь на траве, по направлению мазка понятно, куда унесло зайца. Ага! Под
кустиком ягеля торчал серый зад с характерным хвостишкой-помпончиком,
выставленная нога, и оставалось ее только потянуть. Пришла идиотская, вполне
мальчишеская гордость - вот, ухитрился выстрелом оторвать голову, как и
задумывал!
Письма не жди, письма не жди...
Дороги отсырели.
Идут дожди, одни дожди
Четвертую неделю!
А вот это - враки! Снега, случается, идут, а дождей пока ни одного. Да и не
будут они здесь сидеть четыре недели. И Павел тут не будет сидеть столько. Вот
наберет только воды, сварит зайца и пойдет себе дальше!
И десять лет, и двадцать лет,
Нет ни конца, ни краю.
Олений след, медвежий след,
Вдоль берега петляют!
Смотри-ка!.. И правда петляет. На берегу Келамы явственно виднелся след. Зверь
перешел реку и пошел по своим делам дальше, уже по этому берегу.
Прошел он метрах в ста от Павла всего лишь несколько часов назад. Наверное, он
не смог его учуять, потому что с вечера парень не жег огня, не готовил пищу, не
спускался к воде, вообще не оставлял следов и запахов, а сразу завалился спать в
том месте, где остановился. Будь иначе, медведь непременно явился бы - уже для
того, чтобы посмотреть. Павел не боялся зверя, тем более - вооруженный. Но
любопытство могло до многого довести зверя. Он мог схватить спальный мешок,
потащить его с собой куда-то. Мог просто потрогать спящего лапой. Беспомощный, в
спальнике, Павел мог и запаниковать. А судорожные движения человека, который
никак не может вылезти, его животный страх - это очень уж напоминает добычу. В
общем, хорошо, что не пришел.
Страшнее Павлу Бродову не стало, но он еще раз мысленно погладил себя по
головке, что с оружием не расстается.
Опять в небе проплывали огромные косяки разных птиц. Кто-то даже начал петь в
кустах у реки. Павел в птицах плохо разбирался, не знал, как называется поющая
птица - крупная, с розово-сизой грудкой. Других певуний он не видел, но с другой
стороны раздавались совсем иные трели. И еще...
Паша поел зайца, когда пошел, начал петь песни, пел, покуда не осип. Здесь было
много троп, вдоль Келамы, и он все не мог понять - звериные они или людские?
Вдоль рек обычно ведут тропы людей, зверям такие тропы не нужны; они приходят к
воде, пьют и уходят от реки подальше. Эта тропа вела вдоль, но была еле-еле
намечена. То ли люди ее совсем забросили, то ли очень редко здесь бывали.
Странный звук в стороне от тропы привлек внимание, словно кто-то тоненько
визжал. На поросенка было не похоже - звук куда более густой, мощный. Но -
высокий, пронзительный визг. Кто-то шел по другому берегу реки, но достаточно
близко от Павла, от силы в километре или двух.
Что-то крупное зашевелилось впереди. С перепугу Павлу показалось, что земля
вспучивается, порождая какое-то животное. Потом сообразил - медведь лежал, а при
его приближении встал. Очень крупный, очень темный зверь стоял мордой в сторону
Келамы, боком к идущему Павлу, и повернул только морду. Был он совсем близко,
метрах в семидесяти.
Павел понимал, медведь на него не охотится, он сам шел прямо к медведю и даже не
подозревал о его существовании. Медведю оставалось только лежать и ждать Павла.
Наоборот, зверь не хотел драки и потому предупреждал - я здесь! И уж, конечно,
не было у него никаких черт уютного плюшевого мишки или медведя из мультфильма.
Морда у него была вовсе не приплюснутая, короткая и добрая, а длинная, злая и
хищная. И поза не спокойная, как у домашней коровы, а напряженная и мощная. И
даже уши, вроде бы округлые, как у игрушки, производили совсем другое
впечатление, потому что были меньше, казались маленькими рядом с головой и
сидели по краям, а не сверху.
Медведь повернул голову, опять посмотрел в сторону визга. Приземистый массивный
силуэт с расставленными круглыми ушами. Потом снова стал смотреть на Павла.
Павлу не хотелось убивать. Еще меньше хотелось ранить зверя и выяснять, кто
сильнее. Он как встал, так и стоял истуканом, не двигаясь. Сердце колотилось, но
не очень, скорее от внезапности, чем от присутствия зверя. Тем более, медведь
был настроен вполне мирно.
Так они стояли с полминуты, потом зверь повернулся и пошел в сторону визга. А
визг вроде приближался, и родилась невольно мысль, а может, медведь и лежал,
ждал этого... визга? В смысле - того, кто визжит?
Павлу вовсе не хотелось никого догонять. Он благоразумно сел на собственный
рюкзак, поставил карабин между ног и решил подождать с полчаса. Таинственный
визг приближался. Вибрирующий, тоненький, он то стихал, то раздавался еще
громче.
Глухое ворчание, словно исходящее из недр необъятной косматой туши, там, на
левом берегу реки. Что это с ними сегодня? И этот медведь тоже не скрывался. Он
шел по левому берегу Келамы по каким-то своим делам и задумчиво ворчал про себя.
Хруст, топот, шумное дыхание, этот утробный разговор сам с собой - за километр
слышно зверя! А ведь Павел наблюдал не раз - медведь может двигаться тихо, как в
страшном сне. Значит, ему это не надо. А что надо?
Закачался тальник, раза два мелькнула коричневая туша в кустах, и зверь тоже
ушел туда, в низовья Келамы (куда неплохо бы идти было и Павлу). Туда, откуда
раздавался визг. И только те же звуки доносились, постепенно слабели - хруст
веток от продиравшейся сквозь заросли туши, задумчивое жуткое ворчание.
Какая муха их сегодня укусила? И какая связь медведей - с визгом?
У Павла была с собой пачка "L&M", но курить до сих пор не хотелось: очень уж
напряженно он шел, слишком много сил все время тратил. А тут что-то захотелось
закурить. Впрочем, Павел удержался, при таком изобилии медведей вокруг не стоило
себя обнаруживать. Но все-таки что происходит?
Ну что, пора и двигаться? Павел прошел лежку того, первого медведя и убедился -
зверь лежал недолго. И был он и правда громадным.
Сзади снова нарастали звуки, кто-то догонял Павла, но, к счастью, не по тропе, а
мчался параллельно ей. Большая туша ритмично, мягко ударяла об землю, и земля
отвечала так, что гул передавался даже Павлу. Сразу было видно, что зверь мчался
прыжками. И этот медведь летел куда-то, не разбирая дороги. Если Павел ясно
видел его, маленького, всего раза в два больше человека, светлого, если уловил
даже загнанное выражение на морде, то ведь и медведь вполне мог видеть человека.
Но зверь промчался в ту же сторону, пролетел под углом Келаму, подняв фонтаны
брызг, создавая шумное плюханье. Ухнул, тоненько подвыл дальнему визгу, скрылся
в зарослях.
Павлу было очень неуютно. А визг, кстати, все приближался, и теперь слышно было
куда лучше. А к визгу присоединялись какие-то утробные звуки, вроде этого
медвежьего ворчания, и еще что-то непонятное. Павел больше не хотел идти вперед
и только нервно озирался. Тот, первый медведь, его особенно пугал спокойной и
уверенной повадкой. Павлу очень не хотелось, чтобы такой умный, рассудительный
медведь бесшумно подошел бы к нему сзади.
А визг все приближался. Конкретизировались звуки, кроме визга - шум движения и
топот, ворчание, повизгивание. Внезапно кто-то рявкнул так, что лиственницы
зашатались. На мгновение повисла тишина, а потом опять взорвалась звуками.
Уже можно было понять, куда движутся все, кто эти звуки издает, и получалось,
что встреча была почти неминуема. Тем более, что шли ОНИ к реке. Что такое?!
Ведь медведи не любят друг друга. С тех пор, как медведица начинает бить
смертным боем, прогоняет двухгодовалого подростка, всю остальную жизнь проводят
они в одиночестве. Бывает, что едят друг друга. А вот так, чтобы по доброй воле
сгрудиться небольшой толпой...
Лиственницы еще не покрылись листвой, и видно было далеко. Задолго до того, как
стало видно хорошо, из-за деревьев что-то мельтешило: то, что двигалось, ни
минуты не было в покое. Вибрирующий вой теперь прозвучал так, что у Павла
заломило зубы. Компания вывалилась на прогалину, и стало видно, кто издает вой.
Это был передний медведь - коричневый, большущий, с белой грудью. Этот медведь
неторопливо брел впереди, это был самый спокойный медведь, но все происходило
только вокруг него.
Остальные медведи суетились, все время бегали вокруг, набрасывались друг на
друга. Они порой обегали вокруг этого первого и главного медведя, но далеко, в
нескольких метрах перед мордой. Раз один такой медведь почти что помешал этому
главному, тот тут же, оскалив клыки, чуть ускорил движение с нехорошим
вкрадчивым ворчанием. И неглавный медведь даже ухнул от ужаса, припустил с
дороги главного, хотя главный и был меньше удиравшего. Главный медведь
остановился, поднял голову, в очередной раз испустил вой - вибрирующий, тонкий,
казалось бы, совсем несвойственный медведю.
Словно подстегнутые воем, остальные медведи забегали, засуетились сильнее, а
один из них вдруг рявкнул и, круто свернув, вцепился пастью в бок соседнего. И
тот, темно-бурый гигант, в котором Паша признал сегодняшнего первого, который
показался ему молча... Этот зверь ответил жутким рыком и мгновенно прянул на
обидчика.
Павел не уловил мгновения, когда массивный, очень крупный зверь успел оказаться
на втором - поменьше и посветлее и уже держал его за горло. Если первый и хотел
только подраться - этот, большой и темный, не тратил времени и сил на разборки.
Он убивал. Жуткий вой схваченного за горло переходил в тоскливый громкий хрип,
прекрасно слышный на другом берегу, сквозь плеск и журчанье реки, победитель
издавал низкое, утробное ворчание; звук удивительной мощности, перекрывавший и
реку, и жертву драки.
Хрип поверженного затихал. Победивший зверь расставил лапы пошире, стал трепать
лежащего, и туша слабо стала отбиваться. Ворчание стало сильнее, зверь еще
сильнее стал трепать из стороны в сторону лежащего. Трудно было понять, что
это - последнее сопротивление или уже только конвульсивные движения? Победитель
рванул еще раз. Поднял голову, и Павел в который раз удивился зверям - медведь
легко приподнял зажатую в пасти тушу - весом килограммов под двести. Сдавленно
рявкнул, выпустил безжизненную тушу, зарысил, догоняя кортеж. Победа не далась
так уж и даром - медведь сильно припадал на обе лапы правой стороны, той
стороны, куда вцепился враг.
А главный медведь все рысил, не задержавшись ни на мгновение, и так же точно
рысили вокруг, забегали вперед, издавали какие-то звуки остальные три зверя
вокруг. Один из них сунулся было вперед, ткнулся носом в огузок бегущего. И
бегущий остановился, рявкнул так, что Павел присел от силы звука, и, присев,
двинул сразу обеими лапами. Ушибленный ухнул, метнулся в сторону, остановившись
только метров через двадцать. Павел удивился, тем более - после последней жуткой
сцены.
Перед тем, как звери вошли в воду, стало видно, что впереди главного медведя
прыгает еще что-то маленькое. Это маленькое заорало, и тут словно пелена спала с
глаз Павла Бродова.
Впереди всех бежала медведица. Вокруг медведицы прыгал и орал совсем маленький,
еще ничего толком не понимающий медвежонок. Медведица и испускала визг и вой,
чтобы привлекать самцов-медведей. А те, заслышав визг, сбегались, возбуждаясь
все сильнее.
Самка остановилась на ровной лужайке, отряхнула шкуру от воды - целая радуга
заиграла в поднятых на воздух капельках.
- Хух! - сказала самка, малыш снова завопил, а самцы остановились и уставились
на даму сердца. А самка встала, припадая на передние лапы и высоко поднявши зад.
Хвостишко-помпончик смешно задрался прямо к небу. Самка не адресовалась к
конкретному самцу и никого она не выбрала. Наверное, она сама, наконец, захотела
того же самого. Или просто ей наскучило бежать.
Все трое самцов двинулись вперед, но осторожно, внимательно наблюдая друг за
другом. А прибежавший от реки, вышедший только что из боя был гораздо
решительнее. Рысью он двигался к даме, издавая нехорошее ворчание, и никто не
смел его остановить.
Неуклюже-грациозный, источающий вокруг ощущение опасности и силы, он какое-то
время обнюхивал заднюю часть самки, потом взгромоздился на нее - мгновенным,
очень точным движением.
Самка подставлялась все активнее, и вдруг взвыла, пытаясь вырваться из-под
самца. А тот навалился, сунул к ее морде свою, тоже оскаленную морду. Павел
невольно вспомнил, что пенис медведя-самца держится на специальной пенисовой
кости и достигает в диаметре порядка 15 сантиметров. Павел впервые подумал, что
у медведиц могут быть свои, весьма своеобразные проблемы.
И дальнейшие движения самца нельзя было назвать ни ласковыми, ни нежными...
впрочем, и грубыми тоже. Медведь действовал так, словно никакой самки вообще
здесь не было; урчал, подвывал и посапывал, оскаля жуткие клыки. Морда у него
приобретала какое-то неописуемое выражение.
Медведица рявкала, сопела, урчала - но тоже совершенно не соотносилась с
самцом - ни малейшего контакта, никакой заботы друг о друге у них не было.
Трое медведей поменьше пришли в невероятное возбуждение и двигались втрое
быстрее. Один из них сунулся мордой прямо в морду даме сердца - и та ухитрилась
рявкнуть и дать ему такую оплеуху, что звон и гул пошел по лесу. Впрочем, на
этот раз обиженный оскалился, прорычал что-то в ответ.
Одновременно другой зверь, почти такой же крупный и могучий, как оседлавший
общую самку, вдруг рявкнул, и стал лапой подцеплять бедро соперника, наверное,
хотел скинуть его с медведицы. Тот уже прижал уши, и морда его сразу стала еще
злее и свирепее обычного. Но получивший оплеуху нашел хороший объект для
разрядки и кинулся как раз на этого, на подцепившего бедро. Тот тоже рявкнул,
разевая пасть, уставив страшные клыки. Первый с воем врезался в него, и огромные
звери покатились кубарем к реке. Ни у одного из дерущихся не было большого
превосходства, и вреда друг другу они тоже не причинили, разве что чуть не
зашибли бедного медвежонка. Тот снова дико завопил, и мать, мгновенно
переключившись, ответила грозным рычанием, наверное, сочла, что ее младенца
обижают.
Медведи с шумом свалились в реку и долго там гонялись друг за другом, рычали и
плескались.
Третий же совершенно по-собачьи сел на зад и с интересом наблюдал за
происходящим.
Павел еще раз навел бинокль на лежащего в ягеле, на другом берегу Келамы. Бурое
пятно не шевелилось. Когда медведи уйдут, надо будет вырезать кусок
поосновательнее. Бродов не очень хорошо представлял, где находится, и не знал,
надо ли будет ночевать еще раз, пока он не придет в Бриндакит.
Медвежонок успокоился и начал бегать вокруг, нюхать, копаться в земле, и это
было самое опасное. Павел понимал, что сейчас медведям совершенно не до него, и
искать его никто не будет. Но если его найдет медвежонок, испугается и заорет -
на Павла тут же кинется мать. А за самкой пойдут и все четверо.
Прошло минут пятнадцать, пока медведь слез, нет, у Павла не повернулся бы язык
сказать - "со своей подруги" - поскольку уж кем-кем, а друзьями они точно не
были. Но он слез, уселся на зад, тяжело дыша. И больше медведица его не
интересовала - впрочем, как и он ее.
Медведица уже не испускала этот вибрирующий высокий вой. Она постояла несколько
секунд, вздрагивая всей шкурой, от шеи до хвоста, потом устало побрела куда-то в
лес. Самцы направились за ней, кроме темного и крупного, который только что
достиг своего. Он шумно, с выдохом уселся и начал вылизывать шерсть - и на боку,
где его помял убитый конкурент, и на препуции. Медведь вылизывался минут десять.
Потом он отряхнулся и внимательно уставился почти туда, где лежал Павел. Бродов
не мог отделаться от мысли, что медведь прекрасно помнит, где он недавно видел
человека, что он понимает, что человек не мог никуда деться, что он должен быть
где-то здесь.
С чего началось, тем и кончилось - этим огромным медведем, одиноко стоящим у
реки. Массивным, почти черным силуэтом, с округлыми подвижными ушами.
Потом зверь шумно вошел в реку и какое-то время стоял в самой сильной струе.
Павла там наверняка бы унесло, а медведь стоял так, словно еще одна скала вдруг
выросла из щебнистого дна. Потом он вышел на другой берег, нашел тушу и еще
немного потрепал. А потом зверь взял лежащего в пасть и понес-потащил, высоко
поднимая огромную голову.
Вот теперь Павел с наслаждением закурил. Он лежал сначала не меняя позы, потом
повернулся на спину. Над ним шел журавлиный клин, а Павел все курил, все пускал
дым и не стал напрягаться, брать себя в руки. Ну, дрожат руки и ноги, и пусть
себе пока дрожат. Жалко только было, что у него с собой только "L&M". Сейчас бы
не "L&M", а "Приму" или "Астру", которые курил Михалыч в сложные минуты своей
жизни. Выкурилось сигарет пять, пока не успокоился.
Километрах в трех от того места медвежьего скопища тропинка стала вроде бы шире.
И Павел бы не смог сказать почему, но тропинка казалась... ну, более человеческой,
что ли. Стало видно, что тропинкой пользуются люди, хотя и непонятно, с чего
видно.
Солнце уже опускалось вниз, ноги у Павла гудели, когда тропинка вдруг еще
расширилась, распалась на две, сошлась, и Павел увидел пенек. Возле пенька были
следы, много следов раздвоенных копыт и следы сапога, подбитого снизу гвоздями.
Следы были совсем свежими, от силы вчерашними, и появились, уж конечно, после
снега.
Павел сел на пенек, доел зайца и почувствовал, что сильно устал. Сегодня он
прошел меньше вчерашнего, но тоже много. Да еще и приключения всякие.
И здесь Павел все-таки заночевал, потому что сил идти больше не было.
Утро оказалось еще лучше, яснее прежнего, и, еще лежа в спальнике, Павел смотрел
на плывущие в небе армады птиц.
Тропинка была широкая и становилась все проторенней и шире. А через час Павел
увидел и факторию. Фактория, конечно, была еще местечком очень даже тем. Три
деревянных дома - два из лиственницы, один - Пашка разбирался в этих делах и был
уверен - из осинового бруса. Здесь таких осинок не найти, чтобы сделать брус в
пятнадцать сантиметров, и, значит, везли этот брус за тридевять земель, страшно
подумать, с какими усилиями и расходами... Домики стояли прямо среди лесотундры,
без палисадников, только вокруг было вытоптано, вырублено все и очень уныло и
голо. Вид у самих домов тоже был на удивление унылый. И ни одной живой души.
Разве только олень поднял голову, с интересом посмотрел на Павла. А так - ни
души, никого.
Павел шел уже совсем близко от домиков, а все - ну никакой реакции. Ни собачьего
лая, ни "здравствуйте", ни хотя бы "кого здесь несет". Павел мог ожидать чего
угодно, только не такого равнодушия. Вот из одного из домиков вышла женщина.
Судя по лицу - русская с примесью эвенкийской или ненецкой крови.
Полурасстегнутый халат был когда-то красным с золотом, сейчас его цвет
определить он не взялся бы. Нечесаная женщина и не подумала застегнуть халат,
убрать свисающие космы. Так и стояла с ведром в руках, не реагируя на Пашину
улыбку. Без лифчика, без прически, без малейшего желания понравиться.
Но Паша готов был обнять любое человеческое существо.
- Здравствуйте!
- Спирта нет, - ответила женщина, - спирта нет, тебе говорю. Зря пришел.
- Я пришел с той стороны гор, там экспедиция.
Паша был готов ей рассказать, но женщина не слушала его. Неверной походкой
направлялась она к речке, наверное, набрать воды. Догнать ее, помочь? Павел не
был уверен, что его правильно поймут. Только сейчас дошло, что ему еще, чего
доброго, придется доказывать, кто он такой и откуда.
У брусового домика, из осины, была завалинка, и Павел присел на нее. Как бы там
ни было, а путь его закончился, он здесь. Пригревало солнышко, поднималась марь
над речкой, колыхалась над сырой поймой. С устатку тянуло на сон, и он чуть не
задремал.
Полузабытый, очень милый сердцу звук будил его, не давал провалиться в сон -
жужжали какие-то крупные насекомые, типа шмелей или майских жуков.
И еще один звук привлек внимание Павла - в домике к
...Закладка в соц.сетях
