Жанр: Триллер
В погоне за золотом измира ивен таннер 1.
... отдать нам пудру, -
напомнил мне Пабло.
- Может, и отдам.
- Это необходимо.
- Возможно. Под соломой мы будем в безопасности, не так ли?
- Хочется на это надеяться.
- Так почему мне не спрятать пудру под соломой?
Я думаю, он сознательно не стал искать убедительного ответа. Если нас найдут,
заявил он, то от пограничника можно будет откупиться взяткой. Если найдут пудру,
деньги не помогут, так что ее лучше отдать ему. В его руках, заверил он меня, она
будет в полной безопасности.
- Скоро будем на границе?
- Очень скоро. Через час, может, два.
Я вновь залез на сено. Когда до границы с Андоррой осталось совсем немного,
Пабло остановил телегу. Мы забрались под солому. Вновь напомнил о пудре.
- Если они обыщут вас и найдут пудру, у вас будут неприятности. Если же они
найдут ее у нас, я буду отрицать, что вы знали о ее существовании, и вы легко
отделаетесь.
Он позволил мне настоять на своем. Вместе с Висенте завалил нас соломой, и
телега двинулась дальше. Полусонный Эстебан никак не мог понять, что происходит.
Даже пытался вылезти из-под соломы. В конце концов я его успокоил, но
происходящее ему очень не нравилось.
- Я не доверяю этим людям. А ты?
- Разумеется, нет.
- И правильно. Очень уж они смахивают на бандитов. Думаю, они могут убить
нас, не задумываясь.
- Согласен с тобой.
- Правда?
- Висенте собирался убить тебя, пока ты спал. Но Пабло его остановил.
- Он собирался убить меня?
- Ножом. Хотел перерезать тебе горло.
- Матерь Божья...
- Но теперь все в порядке.
Я не ошибся. Границу мы пересекли без проблем. Пабло с Висенте, похоже, не раз
проходили этот маршрут, так что на пограничном посту их хорошо знали. Затем
короткий бросок по территории Андорры, и французская граница. Мне даже
взгрустнулось. Мало кому из американцев доводилось в те времена бывать в Андорре,
а я, упрятанный под солому, ничего не смог увидеть. Когда же ничего не видишь и не
понимаешь языка, лучше сидеть у телевизора и смотреть "Клуб путешествий".
Меня слегка тревожила процедура расставания с Висенте и Пабло, но выяснилось,
что и они хотят как можно быстрее попрощаться с нами. В итоге фляжка с вином
вновь пошла по кругу, после чего наши пути разошлись: их лежал обратно в Испанию,
наш в глубь Франции. В первом же кафе, заказав завтрак, я раскрыл "дипломат" и
достал жестянку с пудрой для лица.
- Я ничего не понимаю, - Эстебан не отрывал глаз от жестянки.
- Я купил ее в Сарагосе, - объяснил я. - Высыпал пудру для лица, заменил ее
сахарной пудрой, смешанной с порошком аспирина. По вкусу эта смесь напоминала
героин, и, судя по всему, наши друзья решили, что мы везем с собой этот наркотик.
Видишь ли, не стали бы они помогать нам пересечь границу бесплатно. Они
рассчитывали что-то наварить, а такая жестянка с героином могла принести хорошие
деньги.
Эстебан согласно кивнул.
- Помнишь, как Пабло ушел из хижины в Сорте, сказав, что ему надо купить
продукты на дорогу? Он побежал покупать жестянку с пудрой для лица. Покаты спал,
они поменяли жестянки. Так что в итоге у нас осталась та самая пудра, которую я и
покупал, - я передал жестянку Эстебану. - Это тебе. Для твоего салона в Париже.
- Так героина у нас не было?
- Разумеется, нет.
- Ага. Значит, и у них нет героина, так?
- Им досталась сахарная пудра, перемешанная с аспирином. Ничего больше.
- Понятно.
- Когда они разберутся с содержимым жестянки, их ждет большое разочарование.
Глава одиннадцатая
Я не сумел втолковать Эстебану, почему мы должны ехать в Париж порознь. Он
настаивал на том, что, как братья, мы не можем разделяться, а потом разрыдался и
начал рвать на себе волосы. Я-то не собирался в Париж. Потому что хотел повидаться с
одним человеком в Гренобле, около итальянской границы. Я попытался посадить
Эстебана на парижский поезд, но он и слышать об этом не хотел. Я должен ехать с
ним, твердил он. Без меня он потеряется.
Я, разумеется, понимал, что он говорит чистую правду. Один он наверняка
потерялся бы, а меня раздражало, что я все более проникался чувством
ответственности за эту никчемность. Меня посетила совсем уж дикая мысль: а не взять
ли его с собой? Но я быстро очухался. С ним хватало хлопот и в его родной стране. А
уж в Италии, Югославии, Турции он превратился бы в чугунное ядро, которое
привязывали к ногам тех, кого хотели утопить.
Я мог бы изыскать возможность каким-то боком принять участие в судьбе
Эстебана, но сначала следовало: добыть золото, доставить по назначению
таинственные документы, снять претензии, предъявляемые к моей особе ирландской
полицией, турецкой полицией, американскими властями и правоохранительными
органами других стран, которые могли обратить на меня свое внимание.
В итоге на парижский поезд мы сели вдвоем, Эстебан и я. Произошло это в Фуа. В
Тулузе я сошел с поезда и пересел на другой, идущий на восток, в Ним. Оттуда на
автобусе добрался до Гренобля. Я полагал, что месье Жерар Моне уже получил
письмо, отправленное мною из Ирландии, так что сразу направился к его дому. Его
жена сказала мне, что он в своем винном магазине (время приближалось к полудню), и
объяснила, как туда пройти. Я вошел в магазин и представился Пьером, написавшим
ему из Ирландии. Он приложил палец к губам, проскользнул мимо меня к двери,
закрыл ее, запер, опустил жалюзи, увлек меня за прилавок.
Его глаза сияли синевой, длинные, нечесаные волосы падали за воротник рубашки.
- Вы приехали! Скажите мне, что я должен делать. Ничего больше.
- Меня зовут...
Он поднял руку, всю в змеящихся синих венах.
- Не надо, не говорите. Человек может повторить лишь то, что знает, а я ничего
не хочу знать. Мой отец участвовал в Движении. Мой прапрадед погиб под Ватерлоо.
Вы это знали?
- Нет.
- И я в Движении с детства. Я наблюдал. Я слушал. Будет ли результат? При моей
жизни?
Когда-нибудь? Я не знаю. Буду с вами откровенен, я сомневаюсь, что из этого чтото
да выйдет. Они говорят мне, что Империя канула в Лету. А слава Франции? Но я
сделаю то, что должен сделать. Что бы от меня ни потребовали, Жерар Моне выполнит
свой долг. Но ничего не говорите мне о вашей миссии. Когда я выпью, у меня
развязывается язык. Я выкладываю все, что знаю. Но я не могу сказать, чего не знаю,
трезвый или пьяный. Вы понимаете?
- Конечно.
- Что вам нужно?
- Попасть в Италию.
- У вас есть документы?
- Возможно.
- Простите?
- Я не знаю, надежны ли они. Поэтому, если такое возможно, предпочел бы
перейти грани... без ведома властей.
- Возможно, и без хлопот.
Он снял телефонную трубку, набрал номер, тихим голосом с кем-то поговорил,
повернулся ко мне: - Можете вы выехать через час?
- Да.
- Через час подъедет мой племянник и отвезет вас к границе. Он знает, где ее
можно перейти. А пока давайте перекусим.
Мы ели рогалики, запивая их хорошим вином. Потом Моне налил нам коньяку.
Мы подняли бокалы за вечную славу Наполеона Бонапарта и скорейшее возрождение
во Франции его традиций. Я растянул мою порцию. Он к прибытию племянника успел
еще трижды опорожнить бокал.
- Отличное мне нашлось занятие, - он обвел рукой магазин. - А? Винный
магазин для пьяницы, жалкая дыра для человека, обуреваемого великими мечтами. Вы
не скажете им, что я пью?
- Нет.
- Как вы добры. Я пропиваю всю прибыль. Я говорю, когда выпью. Ничего мне
не рассказывайте.
- Хорошо.
Племянник приехал на "Ситроене". Моего возраста, чернявый, симпатичный,
молчаливый. И мотор автомобиля, под стать хозяину, едва урчал. И мы покатили по
отличной дороге, по прекрасной стране, залитой ярким солнцем. Племянник не
спросил, кто я, откуда, почему хочу перебраться в Италию. Его, похоже, это не
интересовало.
- Старик сумасшедший, - один раз нарушил он молчание.
Я не отреагировал.
- Он видит себя Наполеоном.
- Неужели?
- Сумасшедший.
Больше за всю дорогу я не услышал от него ни слова. Наконец, он съехал на
обочину узкого шоссе, вьющегося меж холмов. Отсюда, сказал он, мне придется идти
пешком. Он указал направление, спросил, есть ли у меня инструменты для резки
проволоки. Таковых, естественно, не оказалось. Он что-то пробурчал, порылся в
багажнике "Ситроена", выудил ножницы для резки металла.
Я предложил заплатить за них. Он сказал, что ножницы стоят двадцать пять
франков, чуть больше пяти долларов. Такого быть не могло, но я заплатил, и он отбыл,
не попрощавшись.
Я прошагал с милю, прежде чем подошел к шестифутовому забору из колючей
проволоки, отделявшему Францию от Италии. Посмотрел направо, налево, никого не
увидел. Вырезал дыру у земли, прополз через нее. Поднявшись на ноги в Италии,
забросил ножницы во Францию. Огляделся, ожидая услышать вой сирен и посвист
пуль. Однако звуковой фон не изменился. Я повернулся и двинулся прочь от забора, в
Италию.
Фермер на грузовичке довез меня до Торино, там я сел на миланский поезд. С
уходом Муссолини итальянские поезда перестали ходить по расписанию. Мой покинул
Торино часом позже, да еще прихватил час на пути к Милану. Сойдя с поезда, я
подумал, а не купить ли автомобиль. Я намеревался выйти к югославской границе в
районе Удины. Знакомых в тех краях у меня не было, путешествие на подержанном
"Фиате" представлялось мне более безопасным и быстрым. Во-первых, я мог ехать без
остановок, во-вторых, никто не засек бы мою физиономию, как могло случиться в
поезде.
Требуется ли водительское удостоверение для покупки автомобиля?
Может, да, а может, и нет. Я нашел салон, торгующий подержанными
автомобилями, на северной окраине Милана, на стоянке приценился к нескольким.
Самый дешевый стоил сто семьдесят пять тысяч лир, чуть меньше трехсот долларов. Я
мог расплатиться в швейцарских франках. Поэтому отдал продавцу швейцарский
паспорт, и тот унес его в конторку. Я похлопал "Фиат" по переднему крылу, прикинув,
что с талоном регистрации и паспортом я без проблем перееду югославскую границу.
И на моем пути останется только одно препятствие: граница с Турцией. Но к тому
времени я бы что-нибудь придумал. Сомнений в этом не было.
Продавец слишком уж долго возился с моим паспортом. Я подошел к конторке,
увидел, что он, согнувшись над столом, что-то бубнит в телефонную трубку. Я
приблизился, поймал несколько слов.
- Швейцарский паспорт... Хенри Бохм... тот, кого вы ищете, беглец...
Я убежал, как вор.
В центре Милана я купил парижский выпуск "Нью-Йорк геральд трибюн" и нашел
в нем всю необходимую информацию. Теперь паспорта могли мне только повредить.
Кто-то связал меня с высоким мужчиной, застреленным в Дублине. Открытым текстом
об этом не говорилось, но в статье указывалось, что Ивен Майкл Таннер выкрал в
Ирландии важные правительственные документы, с которыми и перебрался на
континент, Они знали, что Дублин я покинул по американскому паспорту, а деньги
менял в Мадриде по английскому.
В тихом переулке я уничтожил два паспорта, доставшиеся мне от высокого
мужчины. Разорвал на мелкие кусочки. Собирался сделать то же самое с последним
оставшимся у меня паспортом - Мустафы ибн Али, но решил, что он еще пригодится
мне в Югославии. В статье упоминался и черный "дипломат", так что пришлось
избавиться и от него. Я не знал, куда его выбросить, поэтому продал в комиссионный
магазинчик за несколько тысяч лир. Деньги уже становились проблемой. Мои
швейцарские франки остались у этого чертова торговца автомобилями, и я опасался,
что еще немного - и мне придется считать каждый цент.
Конверт с бумагами из "дипломата" я засунул под рубашку и зашагал к
железнодорожному вокзалу. А если за вокзалом установлено наблюдение? Скорее
всего. Особенно после звонка из автосалона. По дороге я зашел в магазин, купил
другой костюм, шляпу, ботинки на толстой подошве. Чтобы меня не могли вычислить
по приметам, которые наверняка сообщил продавец автомобилей.
Я спокойно сел на поезд в Венецию, в купе дочитал "Геральд трибюн". К Венеции
мы подъезжали уже в сумерках. Меня это только радовало: ночью я чувствовал себя
увереннее.
Очередной автобус повез меня на северо-восток, к Удине. Мне уже казалось, что
путешествие длится вечность, а цель все ускользает и ускользает. Самолет, автобус,
поезд, телега с соломой, поезд, автобус, легковушка, грузовик, поезд, автобус... Я
задался вопросом: а почему сразу не прилетел из Дублина в Венецию, вместо того
чтобы, как лягушка по кочкам, скакать по городам и весям? Ответ лежал на
поверхности: я хотел как можно скорее выбраться из Дублина. Но я все делал не так. И
вновь посадил их себе на хвост, по глупости предъявив паспорт в миланском
автосалоне. Они наверняка сообразили, что путь мой лежит в Турцию. А если и нет, то
узнали, что я в Италии и направляюсь в восточную ее часть.
Но мне, словно перепуганному кролику, не оставалось ничего другого, как бежать
от куста к кусту. Я знал фамилии нескольких хорватских эмигрантов, проживающих в
Удине, но у меня не было никакой уверенности, что они мне помогут. А если и
помогут, что тогда? Я окажусь в Югославии, переходя от одной группы балканских
заговорщиков к другой. И происходить все это будет за "железным занавесом", где
каждый третий заговорщик - агент спецслужб.
Великолепно.
Вот тут я пожалел, что не могу спать. Просто закрыть глаза и отрубиться, на какоето
время, забыв обо всем. Я слишком долго бежал. Мне требовался отдых. Это одна из
проблем тех, кто не может спать. Поскольку их не одолевает сонливость, они иногда
не осознают, что организм на пределе. Я не отдыхал с... с тех пор, как полежал
несколько часов на чердаке дома Долана в Круме. И сколько прошло времени?
Подсчет дался мне нелегко. Вся цепочка событий казалась одним бесконечным
днем, но постепенно все стало на свои места. Ночь в доме Долана, следующая - в
Дублине, в ожидании самолета, еще одна - в ожидании, когда же Висенте перережет
мне горло ножом, сейчас третья.
Не удивительно, что накопилась усталость.
Людевиту Старкевичу принадлежала небольшая ферма неподалеку от Удины. Он
выращивал овощи, владел маленьким виноградником и держал стадо коз. Когда
независимая Югославия выделилась из Австро-Венгерской империи (произошло это
по завершении Первой мировой войны), он вступил в Хорватскую крестьянскую
партию Стефана Радича. В 1925 году Радич отказался от идей сепаратизма и пошел на
союз с центральным правительством. Старкевич не последовал его примеру. Он и
другие хорватские экстремисты продолжили борьбу с центром. Некоторых убили.
Старкевича, тогда еще совсем молодого юношу, посадили в тюрьму. Он бежал, в конце
концов оказался в Италии.
Его удивило, что я говорю на хорватском.
Жил он, по его словам, один. Жена умерла, дети нашли мужей и жен среди
итальянцев и разъехались. Его окружали одни козы, он практически ни с кем не
встречался. И более всего жаждал человеческого общения.
Он накормил меня тушеным мясом с рисом. Потом мы пили сливянку и говорили о
будущем Хорватии.
- Ты пришел с нашей родины?
- Нет.
- Идешь туда?
Я кивнул.
- Берегись сербов. Они все предатели.
- Я понимаю.
- Как ты туда попадешь?
Я объяснил, что мне надо перебраться через границу. Он поинтересовался, намерен
ли я начать революцию. Я едва не рассмеялся ему в лицо. Чуть не сказал, что никакой
революции не будет. Крохотные организации балканских националистов существовали
только за границей и сплошь состояли из таких стариков, как Людевит Старкевич.
Едва ли они представляли собой реальную угрозу.
Но я, естественно, ничего такого не сказал. Он страдал особой формой безумия,
выводить из которой я его не собирался. Наоборот, я даже составил ему компанию. Он
верил в то, что хотел. Вот и я соглашался с ним в том, что придет день, когда Хорватия
вырвется, из-под, ярма белградского правительства и займет достойное место среди
наций. Точно так же меня грела мысль о том, что когда-нибудь принц Руперт выгонит
из Букингемского дворца Бетти Сакс-Кобург, ирландская революционная армия
освободит шесть графств, Киликийская Армения восстановится, а произойдет все это
на плоской земле.
- Я не собираюсь начинать революцию.
- Ага, - он уставился в землю.
- Не в этот раз.
- Но скоро?
- Возможно.
Его выдубленное солнцем и ветром лицо осветила улыбка.
- А сейчас? Что тебя привело в Хорватию в этот раз, Ванич?
- Надо кое с кем повидаться. Согласовать планы.
- Ага.
- Но сначала я должен пересечь границу.
Он задумался.
- Это возможно, - признал он. - Я и сам там бывал. Разумеется, нечасто, для
меня это очень опасное путешествие. На родине за мной охотятся. Полиция постоянно
ищет меня. Они знают, что я для них - смертельная угроза. Если меня поймают, то
убьют на месте.
"Вполне вероятно, - думал я, - что югославская полиция понятия не имеет о его
существовании".
- Конечно.
- Но граница, - он закрыл глаза, погрузившись в раздумья. - Это возможно. Я
могу перевести тебя сам. Я стар, хожу не так быстро, как в молодости, но это и
неважно. Я должен перевести тебя сам, понимаешь? Потому что рядом нет никого,
кому я мог бы доверить это задание!
Он набил табаком трубку, разжег ее деревянной спичкой. Несколько раз затянулся,
потом положил трубку на стол.
- Я могу тебя перевести.
- Хорошо.
- Но не в эту ночь. Только через несколько дней. Что у нас сегодня... суббота?
- Да.
- Завтра воскресенье. Потом понедельник, вторник. Ночь со вторника на среду
нам подойдет.
- Правда?
- Да. Это лучшая ночь для пересечения границы. В нескольких километрах
отсюда есть участок границы, который охраняют трое солдат. Всегда трое, они шагают
взад-вперед. Ты же знаешь, границу разрешено пересекать только на контрольнопропускных
пунктах. А чтобы ее не пересекали в других местах, граница постоянно
патрулируется. Здесь ее охраняют трое.
Он вновь затянулся.
- Но в ночь со вторника на среду их будет только двое! - воскликнул он.
- Почему так?
- Такой уж у них порядок. Кто знает почему? И я всегда переходил границу в
ночь на среду, Ванич.
- И в эту ночь...
- Двое должны работать за троих. Они не сумеют прикрыть охраняемый ими
участок. Поверь мне, я знаю, как переправить тебя в Хорватию. Но меня волнует, что
ждет тебя там. Никогда не доверяй сербам. Скорее доверься змее, чем сербу. Ты меня
понимаешь?
Откровенно говоря, в своей правоте он меня не убедил, но я согласно кивнул.
- Сегодня у нас суббота, - продолжил Людевит Старкевич. - Суббота,
воскресенье, понедельник, вторник. Эти дни проведешь у меня. Проблем не будет. Тут
ты в полной безопасности.
Кто будет тебя здесь искать? Ты будешь есть, спать, гулять по полям, вечером
посидишь со мной у огня. Ты играешь в домино?
- Да.
- Поиграем в домино. Несколько дней отдыха перед возвращением на родину
только пойдут тебе на пользу.
Суббота, воскресенье, понедельник, вторник. Несколько дней в одном месте. В
забытом Богом северо-восточном уголке Италии. И дел-то всего - есть, пить, спать,
гулять, читать и играть в домино.
Такая перспектива вполне меня устроила.
Во вторник днем небо затянули облака. Ночь выдалась чернильно-черной, без луны
и звезд. В восемь вечера Старкевич и я двинулись в путь. Я нес кожаный рюкзак,
который он мне дал. Лежали в нем краюха хлеба, несколько кусков сыра, фляжка
сливовицы и таинственные документы, которые я вывез из Ирландии. Мы шагали по
узким горным тропам. На западе сверкали молнии, гремел гром. Но гроза проходила
стороной, над нами даже не капало.
У самой границы Старкевич увлек меня за разлапистый куст.
- А теперь не шевелись. Через несколько минут мимо нас пройдет пограничник.
Видишь это дерево? Забравшись на него, ты сможешь перепрыгнуть через изгородь. Я
- старик и то забирался на него, так что ты сделаешь это без труда. Мы подождем,
пока не пройдет пограничник, потом еще пять минут, не больше, ты заберешься на
дерево и перепрыгнешь через изгородь. Ты знаешь, что на другой стороне не
Хорватия, а Словения?
- Знаю.
- Доверься змее, но не словенцу. Ничего им не говори. А вот в Хорватии ты
встретишь настоящих друзей.
- Разумеется.
- Но почему я тебе все это говорю? - он рассмеялся. - Ты можешь сказать мне в
сто крат больше, потому что именно ты положишь начало революции.
- Я...
- Да знаю я, знаю. Ты не можешь сказать лишнего, даже мне. Но я чувствую,
Ванич, чувствую.
Он замолчал. Я пригляделся к дереву. Вроде бы забраться на него не так уж и
просто. Одна из ветвей уходила на другую сторону изгороди. Я мог ступить на нее, а
потом спрыгнуть на землю, не зацепившись за колючую проволоку. Опять же, стоя на
ветви, я представлял бы собой отличную цель, четко отпечатываясь на фоне неба.
Правда, с облаками мне повезло, да и Старкевич говорил, что у нас будет достаточно
времени.
А тут появился и пограничник. Высокий, как баскетболист. В шнурованных
ботинках, подогнанной по фигуре форме, с винтовкой. Я представил себе, как он легко
вскидывает ее к плечу, словно в тире, целится в человека, стоящего на ветви, плавно
нажимает на спусковой крючок и спешит к дереву, чтобы подобрать добычу.
Мы выждали долгих пять минут. Затем Старкевич коснулся моего плеча и указал
на дерево. Я подбежал к нему, швырнул рюкзак через изгородь, полез на дерево.
Добрался до нужной ветви, почувствовал, как она прогнулась под моей тяжестью.
Прогнулась, но не сломалась. Я переступал по ней, пока не миновал изгородь. Каждое
мгновение ждал выстрела. Но его не последовало. Тогда я присел, схватился за ветвь
руками, повис на ней, разжал пальцы и пролетел несколько ярдов, отделявших мои
ноги от земли. Нашел рюкзак, надел и зашагал прочь.
"Хорош "железный занавес", - подумал я. Один ряд колючей проволоки, через
который можно перебраться по дереву. Почти несокрушимая преграда для Джеймса
Бонда и его коллег и сущий пустяк для великого хорватского революционера Ивена
Таннера".
Я пребывал в прекрасном настроении. Дни и ночи отдыха в доме Старкевича
сотворили чудо. Само пребывание в одном месте действовало благотворно, да еще
ощущение безопасности, уверенности в том, что тебе нет нужды каждую минуту
оглядываться, а надо лишь есть, пить и лежать, размышляя о прошлом, настоящем,
будущем. Старкевич чутко улавливал мое настроение. Говорил, если мне хотелось
поговорить, молчал, если видел, что мне не до разговоров. Его тревожило, что я мало
сплю, ибо я оставался на ногах, когда он ложился, и поднимался до того, как он
просыпался. Но он не задавал лишних вопросов, довольный тем, что рядом есть
человек, который говорит с ним на хорватском и играет в домино.
И теперь, отдохнувший и бодрый, я чувствовал себя в силах схватиться с
Югославией. Задача простая и сложная одновременно. С одной стороны, полицейское
государство, с другой - золотая жила для политических экстремистов. Этнические
группы, объединенные в Югославию, так и не стали единым народом. Каждая
республика мечтала о независимости, в каждой жили знакомые мне люди, которым я
отправил шифрованные письма. Поэтому я без труда мог составить маршрут,
начинающийся в Словении и ведущий к границе с Болгарией. А там рукой подать и до
Турции. Через Словению и Хорватию я намеревался попасть в Вуковар на Дунае, далее
на юг, по Сербии, с остановками в Крагуеваце и Джяковице. И на восток, через
несколько городов в Македонии, к болгарской границе. Всего пятьсот с небольшим
миль, и везде я рассчитывал на теплый прием.
Опять же, слабовольных заговорщиков, вроде Эстебана, в Югославии не было.
Такие сразу попадали в тюрьму. Люди, которым я писал, не понаслышке знали, что
такое опасность. Они к ней привыкли, сжились с ней, умели ей противостоять. Я мог
на них положиться.
В среду, рано утром, я прибыл в столицу Словении Любляну. Сербский учитель
пустил меня в дом, накормил завтраком, отвел к другу, который отвез меня в Загреб в
кузове грузовика. В дороге трясло немилосердно, но недолго. В Загребе Сандор
Кофалич накормил меня жареной бараниной, запер в подвале с бутылкой сладкого
вина, сам отправился к хорватскому сепаратисту, занимавшему какой-то пост в
местной коммунистической организации. Я так и не узнал его фамилии. Он ее не
упоминал, мне хватило ума не спрашивать. Сепаратист снабдил меня проездным
билетом, по которому я мог добраться до Белграда (минуя Вуковар). Меня
предупредили, что в Белграде требуется предельная осторожность и дальше на поезде
я уехать не смогу, но, если там у меня есть друзья, они наверняка помогут.
В Белграде я пообедал с Яносом Папиловым. Он предупредил, что машины у него
нет, но она есть у его друга, и, возможно, он сможет взять ее на несколько часов. Я
остался в доме Яноса, поиграл в карты с его женой и тестем, пока решал транспортные
вопросы. Вернулся он на машине, и поздним вечером мы тронулись в путь. Он подвез
меня до Крагуеваца, отстоящего от Белграда на шестьдесят миль, извинился, что не
может ехать дальше. Как и остальные, с кем я встречался, он не спросил, кто я, куда
еду и зачем. Он знал, что я - друг, что мне надо помочь, и предполагал, что в
Югославии я по важному делу. Этих аргументов ему вполне хватало.
Ночь я провел в Крагуеваце, в доме старушки-вдовы, сын которой жил в Америке.
Больше она мне ничего о нем не сказала, не задавала никаких вопросов и лишь
попросила держаться подальше от окон. Я и держался. Рано утром покинул ее дом и
зашагал на юг. Автомобиля у женщины не было, и она не знала, где его взять. Фермер
подвез меня до Кралево. И оставшиеся до Джяковицы сто с небольшим миль где
прошел пешком, а в основном проехал на попутках.
К вечеру добрался до Тетово в Македонии. И уж здесь почувствовал себя в
безопасности. Вся Македония кишела революционерами и заговорщиками. Призрак
ВРО, Всемакедонской революционной организации, витал над Социалистической
Республикой Македония. Еще до Первой мировой войны власть на македонских
холмах принадлежала ВРО, она вершила суд и воздавала преступникам по законам
революционной справедливости. Шпионская сеть ВРО накрыла весь Балканский
полуостров. Не одно поколение ушло из жизни с тех пор, когда впервые прозвучал
лозунг: "Македония для македонцев", но ВРО п
...Закладка в соц.сетях
