Жанр: Триллер
Проклятая игра
...ась вниз по
ступенькам; в ее глазах мерк свет.
Одна ступенька, две ступеньки.
Игра-считалочка была превосходным средством от безумия.
Три ступеньки, четыре.
Она не увидела пятой ступеньки, как, впрочем, и всего остального, в наползавшей
темноте.
Марти испытывал отвращение про мысли о возвращении в дом, но что бы там ни
случилось, это закончилось. Его дорогой костюм был испачкан грязью до
неузнаваемости; его рубашка была залита потом и разодрана, его безупречные
ботинки были перепачканы в глине. Он выглядел, как беспризорник. Эта мысль почти
доставила ему удовольствие.
Он брел обратно по лужайке. Где-то впереди виднелись огни дома. Они горели
гостеприимно и успокаивающе, хотя он прекрасно знал, что это успокоение было
обманом. Да и сам дом не был укрытием. Иногда было безопасней быть где-то
снаружи, в открытом мире, под небом, где никто не мог прийти, постучаться и
посмотреть на тебя, где не было крыши, которая могла обрушиться на твою
доверчивую голову.
Он был на половине пути между лесом и домом, когда самолет прогудел в
вышине, его огоньки казались двойными звездами. Он стоял и смотрел, как самолет
пролетает над его головой. Возможно, это был один из тех контролирующих
самолетов, которые, как он читал, постоянно летают над Европой, - один
американский, другой русский, их электрические глаза осматривали спящие города -
карающие близнецы, от благожелательности которых зависели жизни миллионов
людей. Звук самолета перешел в шепот и, наконец, затих. Улетел шпионить за
другими головами. Грехи Англии сегодня не привели к фатальному исходу.
Он отправился к дому, решительно выбирая маршрут, который проведет его прямо
ко входу, в фальшивый свет фонарей. Лишь только он вышел на свет, как из дома
вышел Европеец.
Спрятаться не было возможности. Марти замер на месте и стоял, пока из дома не
вышел Брир; оба непохожих компаньона двинулись прочь от дома. Зачем бы они на
приходили, их работа была закончена.
Сделав несколько шагов по дорожке, Европеец оглянулся. Его глаза моментально
обнаружили Марти. Долгое время Европеец просто стоял и смотрел через широкое
пространство, заросшее яркой травой. Затем он кивнул коротким твердым кивком,
который был простым подтверждением. "Я вижу тебя, - казалось говорил он, - и
смотри! Я не причиняю тебе вреда". Затем он повернулся и пошел прочь, пока он и его
могилокопатель не скрылись за кипарисами, растущими вдоль дорожки.
Часть четвертая
РАССКАЗ ВОРА
Цивилизации вырождаются не от страха, а
от того, что они забывают о том, что страх
существует.
Фрейя Старк "Персей на ветру"
48
Марти стойл в холле и прислушивался, стараясь уловить шаги или голоса. Но ни
тех, ни других не было. Очевидно, женщины уехали, как и Оттави, Куртсингер и
Король-Тролль. Возможно, старик тоже.
В доме горело мало огней. В их свете дом внутри казался двухмерным. В сети,
видимо, было замыкание - его следы виднелись на оплавленных контактах, воздух
был слегка голубоватого оттенка. Он отправился наверх. Второй этаж был погружен в
темноту, но он шел легко, повинуясь инстинкту, задевая ногами куски фарфора -
какая-то расколотая ваза. Под ногами таких кусков становилось все больше -
разбитые, разодранные предметы. Он не смотрел вниз, пробираясь осторожными
шагами к белой комнате.
Дверь была приоткрыта и свет, не электрический, а от свечи, горел внутри. Он
перешагнул порог. Одинокий огонек едва мерцал, однако он был достаточен, чтобы
было видно каждую разбитую бутылку. Он ступил на ковер из разбитого стекла и
разлитого вина - в комнате стоял едкий запах. Стол был перевернут и несколько
стульев были превращены в дрова.
Старый Уайтхед стоял в углу комнаты. На лице его были потеки крови, но нельзя
было быть уверенным, что это была его кровь. Он выглядел, как человек, увидевший
последствия землетрясения, - шок залил его лицо смертельной бледностью.
- Он рано пришел, - произнес он с отчаянием в каждом приглушенном слоге. -
Вообрази. Я-то думал, что он верит в договор. Но он пришел рано, чтобы вырвать меня
отсюда.
- Кто он?
Уайтхед вытер слезы со щек тыльной стороной руки, размазывая по лицу кровь.
- Этот ублюдок солгал мне, - прошептал он.
- Вы ранены?
- Нет, - ответил Уайтхед, казалось, удивленный вопросом. - Он не дотронется
до меня. У него есть вещи похуже. Он хочет, чтобы я сам захотел уйти, понимаешь?
Марти не понимал.
- В холле труп, - очевидно Уайтхеда это ни капли не беспокоило. - Я оттащил
ее от лестницы.
- Кого?
- Стефани.
- Он убил ее?
- Он? Нет. Его руки чисты. Ты можешь пить из них молоко.
- Я позвоню в полицию.
- Нет!
Уайтхед, шатаясь, сделал несколько шагов по стеклу, чтобы схватить Марти за
руку.
- Нет! Никакой полиции.
- Но человек мертв.
- Забудь о ней. Ты же можешь спрятать ее потом, а? - Его интонации стали
почти интригующими, а дыхание, когда он приблизился, ядовитым. - Ты ведь
сделаешь это, правда?
- После всего того, что вы устроили?
- Небольшая шутка, - сказал Уайтхед. Он попробовал улыбнуться, сжимая руку
Марти так сильно, что кровь останавливалась в жилах. - Ну брось, шутка и все. -
Все это было очень похоже на то, как будто тебя держит алкоголик за пуговицу на
углу улицы. Марти высвободил руку.
- Я уже сделал все, что собирался сделать для вас.
- Хочешь вернуться домой, ты об этом? - голос Уайтхеда моментально
помрачнел. - Хочешь вернуться обратно за решетку, где ты можешь спрятать свою
голову?
- Это не новая ваша шутка.
- Я повторяюсь? О, мой Бог, - он махнул Марти рукой. - Ну тогда иди. Вали
отсюда, ты не моего класса, - он попятился назад и прислонился к стене. - На хера я
буду чего-то делать, если уж ты так решил.
- Вы мучили меня, - выпалил в ответ Марти. - Все это время.
- Я сказал тебе... это шутка.
- Не только сегодня. Все время. Обманывая меня... подкупая меня. Вы говорили,
что вам нужен кто-то, кому можно доверять, а после обращались со мной, как с
дерьмом. Неудивительно, что все в конце концов покинули вас.
Уайтхед в упор посмотрел на него.
- Хорошо, - жестко ответил он, - чего ты хочешь?
- Правды.
- Ты уверен?
- Да, черт возьми, да!
Старик прикусил губу, борясь с собой. Когда он заговорил, голос его был
приглушен. - Ладно, парень. Ладно.
Прежний блеск вернулся в его глаза, и сразу же подавленность сменилась новым
энтузиазмом.
- Если ты так уж хочешь, я расскажу тебе, - он ткнул пальцем в сторону Марти.
- Закрой дверь.
Марти отпихнул разбитую бутылку и захлопнул дверь. Было странно закрывать
дверь от мертвеца, просто чтобы послушать рассказ. Но он слишком долго ждал этой
истории и ее нельзя было откладывать.
- Когда ты родился, Марти?
- В 1948. В декабре.
- Война уже закончилась.
- Да.
- Ты даже не знаешь, что ты пропустил.
Обычное начало для исповеди.
- Это было такое время!
- Вы здорово воевали?
Уайтхед нагнулся за одним из менее поврежденных кресел, поднял его и сел.
Несколько секунд он молчал.
- Я был вором, Марти, - наконец произнес он. - Ну, подпольный коммерсант
- это более впечатляюще звучит хотя на деле это одно и то же. Я одинаково свободно
говорил на трех или четырех языках и я всегда быстро соображал. Все это облегчало
мне жизнь.
- Вам везло.
- Везение не имеет никакого отношения к этому. Не везет людям, которые не
могут управлять. А я управлял, хотя в то время я не знал об этом. Я сам создал свое
собственное везение, если хочешь. - Он помолчал. - Ты должен понять, война -
это не то, что ты видишь в кино; по крайней мере моя война не была такой. Границы
менялись, люди предавались забвению: мир был открыт для захвата.
Он качнул головой.
- Ты не можешь представить себе этого. Ты всегда жил в период относительной
стабильности. Но война меняет правила, по которым ты живешь. Внезапно становится
хорошо ненавидеть, хорошо аплодировать разрушению. Люди могут проявить свое
истинное я...
Марти было любопытно, куда заведет их это вступление, но Уайтхед уже вошел в
ритм своего повествования. Сейчас было не время прерывать его.
- ...и когда вокруг так много неопределенности, человек, способный
сформировать свою собственную судьбу, может быть Королем Мира. Прости за
преувеличение, но я чувствовал себя именно так. Королем Мира. Я был умен, ты
понимаешь? Не образован - это пришло позже, а умен. Образование улицы, как это
сейчас называют. И я намеревался извлечь все из этой чудесной войны, посланной мне
Богом. Я провел два или три месяца в Париже, как раз перед оккупацией, потом
улизнул, когда пришло время. Потом я отправился на юг. Наслаждался Италией,
Средиземным морем. Мне все доставалось даром. Чем тяжелее становилась война, тем
лучше становилось мне. Отчаяние остальных людей сделало меня богачом.
Конечно, я транжирил деньги. Мои заработки никогда не оставались у меня
дольше, чем несколько месяцев. Когда я думаю о картинах, которые прошли через мои
руки, предметах искусства, - легкая добыча... Я не просто писал в горшок,
расписанный Рафаэлем. Я продавал все это грузовиками.
Когда подошла к концу война в Европе, я подался на север, в Польшу. Немцам
приходилось туго - они понимали, что игра заканчивается, - и я думал, что смогу
заключить несколько недурных сделок. В конце концов - это была действительно
ошибка - я очутился в Варшаве. От нее практически ничего не осталось, когда я
появился там. То, что не сожгли нацисты, сожгли русские. Это было одно пепелище от
края до края. - Он вздохнул и нахмурился, пытаясь подобрать слова. - Ты не
можешь себе этого представить. Это был великий город. Но тогда... Ну как мне тебе
объяснить? Тебе придется видеть моими глазами, иначе все это бессмысленно.
- Я пытаюсь, - сказал Марти.
- Ты живешь в себе, - продолжал Уайтхед. - Так же, как и я живу в себе. Мы
имеем очень четкое представление о том, кто мы. Вот как мы оцениваем себя - по
той уникальности, что есть в нас. Ты понимаешь, о чем я?
Марти был слишком заинтригован, чтобы солгать. Он покачал головой.
- Нет, не совсем.
- Естество вещей, вот что я имею в виду. Все в мире, имеющее какую угодно
значимость, есть совершенно особенная самость - это факт. Мы любуемся
индивидуальностью облика, манер и, мне кажется, мы допускаем, что некоторая часть
этой индивидуальности существует всегда - хотя бы в памяти людей, которые
ощущали ее. Поэтому-то я и ценил коллекцию Иванджелины - потому что меня
восхищают особенные вещи. Ваза, не похожая на остальные, ковер, сотканный особым
методом.
Затем, внезапно, они вновь вернулись в Варшаву...
- Там было такое величие! Красивейшие дома, великолепные костелы,
величайшие произведения искусства. Так много всего. Но когда я приехал туда, все
это уже исчезло, все было превращено в прах. Где бы ты ни шел, везде все было
одинаково. Под ногами была грязь. Серая пыль. Она пачкала твою обувь, она висела в
воздухе, она стояла комом в горле. Когда ты сморкался, сопли были серого цвета, и
дерьмо было таким же. Но когда ты всматривался в эту дрянь, ты замечал, что это
была не просто грязь - это была человеческая плоть, обломки, куски фарфора, газет.
Вся Варшава была в этой грязи. Ее дома, ее жители, ее искусство, ее история - все
ушло в землю, которую ты топтал ногами.
Уайтхед сгорбился. Сейчас он выглядел на свои семьдесят лет - старик,
погрузившийся в свои воспоминания. Лицо его было сморщено, кулаки сжаты. Он был
старше, чем был бы отец Марти, если бы его отвратительное сердце не было таким
больным; только отец никогда не мог бы так говорить. У него не было бы такой силы
самовыражения и, как полагал Марти, глубины боли. Уайтхед был в агонии.
Воспоминание о грязи. Более того - предчувствие ее.
Когда Марти подумал об отце, о прошлом, в его голове вдруг ярко вспыхнула
картина, навеянная воспоминаниями Уайтхеда. Ему было лет пять или шесть, когда
умерла женщина, жившая через три двери по соседству. У нее, очевидно, не было ни
родственников, ни еще кого-нибудь, кто мог бы должным образом позаботиться о том
небогатом имуществе, которое осталось в ее доме. Совет объявил о своем праве
собственности и практически опустошил квартиру, собираясь продать мебель с
аукциона. На следующий день Марти с приятелями нашли на аллее, спрятанной за
домами, несколько валяющихся вещей умершей. Сотрудник совета, торопясь, просто
опустошил ящики гардероба, запихнул бесполезные личные вещи в наволочку и
выбросил ее. Пачка писем, грубо перевязанная выцветшей лентой; альбом
фотографий, где она была запечатлена во все периоды своей жизни: девочка, невеста,
ведьма среднего возраста - уменьшаясь в размерах, становясь все более высохшей;
множество ничего не стоящих безделушек; сургуч, перьевые ручки, нож для вскрытия
писем. Мальчишки налетели на все эти выброшенные вещи, как гиены в поисках чегонибудь
вкусненького. Ничего не обнаружив, они разбросали разорванные письма по
аллее, разодрали на страницы альбом и глупо хихикали над фотографиями, хотя,
наверное, какой-то внутренний суеверный страх не позволял им порвать их. В этом не
было нужды. Стихия вскоре поиздевалась над ними более эффективно. Через неделю
дождя и ночных заморозков лица на фотографиях были испорчены, загрязнены и в
конце концов разрушились полностью. Возможно, последние существующие
фотографии давно умерших людей размазались кашей по аллее, и Марти, проходя по
ней каждый день, видел, как они постепенно исчезают, видел, как чернила на
порванных письмах смываются дождем, пока память о старой женщине не исчезла
совсем, как и ее тело. Если опрокинуть урну с ее прахом на истоптанные останки ее
вещей, они будут абсолютно неразличимы: все - серая пыль, их значимость
безвозвратно утеряна. Рука праха безжалостна.
Марти смутно помнил эти письма, дождь, мальчишек, но чувства, вызванные
событиями на этой аллее, явственно вернулись к нему. Это было невыносимо. Сейчас
его воспоминания были сродни тому, о чем говорил Уайтхед. Все, сказанное стариком
о грязи, о естестве вещей, обладало глубоким смыслом.
- Я понимаю, - пробормотал он.
Уайтхед взглянул на Марти.
- Возможно, - сказал он. - В то время я был игроком, намного большим
игроком, чем сейчас. Война пробуждает это в тебе. Ты постоянно слышишь всякие
истории о том, как какой-то счастливчик избежал смерти, потому что высморкался, а
кто-то погиб по этой же причине. Рассказы о милостивом Провидении, о злой судьбе.
И вскоре ты начинаешь смотреть на мир несколько по-иному - ты начинаешь видеть,
как везде работает шанс. Ты вдруг четко осознаешь эту загадку. И еще, одновременно,
ее двойственность и определенность. Потому что, поверь мне, есть люди, способные
управлять своей удачей. Люди, способные растирать ее в порошок. Ты сам говорил о
дрожи в руках. Как будто сегодня, что бы ты ни делал, ты не проиграешь.
- Да... - разговор, казалось происходил целую вечность назад. - Так вот, когда
я был в Варшаве, я слышал о человеке, который никогда не проигрывает. О
картежнике.
- Никогда? - недоверчиво переспросил Марти.
- Да, я был столь же циничен, что и ты. Я относился к этим рассказам как к
выдумке, по крайней мере, поначалу. Но где бы я ни был, мне все время говорили о
нем. Мне стало интересно. В общем, я решил остаться в городе, хотя, видит Бог, там
было очень мало драгоценностей, чтобы удержать меня, и найти этого волшебника.
- А с кем он играл?
- Со всеми очевидно. Некоторые говорили, что за несколько дней до появления
русских он играл с нацистами, а когда в город вошла Красная Армия, он тоже остался.
- Но для чего играть посреди Ничего? Там ведь не может быть больших денег.
- Практически нет. Русские ставили на кон свои пайки, сапоги.
- Так для чего же?
- Вот это-то меня и занимало. Я не мог этого понять. Да я и не верил, что он
всегда выигрывает, каким бы хорошим игроком он ни был.
- Я не понимаю, как он заставлял людей играть с собой.
- Потому что всегда находится кто-то, кто думает, что он может победить
чемпиона. Я был таким. Я стал искать его, чтобы убедиться, что все эти истории -
чушь. Они оскорбляли мое чувство реальности, если хочешь. Каждый час моих
блужданий по городу я искал его. Наконец я нашел солдата, который играл с ним и,
конечно, проиграл. Лейтенант Константин Васильев.
- А картежник... как звали его?
- Я думаю, ты знаешь... - ответил Уайтхед.
- Да, - ответил Марти после небольшой паузы. - Да, кстати, я видел его. В
клубе Билла.
- Когда это было?
- Когда я покупал костюм. Вы сказали мне, чтобы я проиграл деньги, которые
останутся.
- Мамулян был в "Академии"? И он играл?
- Нет. Кажется, он никогда не играет.
- Я пытался сыграть с ним, когда он в последний раз приходил сюда, но он не
стал.
- А в Варшаве? Там вы играли с ним?
- О, да. Он только этого и ждал. Теперь я хорошо это понимаю. Все эти годы я
притворялся, что я отвечаю за все, понимаешь? Что я отправился к нему, что я выиграл
благодаря моим собственным способностям...
- Так вы выиграли? - воскликнул Марти.
- Конечно, выиграл. Но он поддался мне. Это был его способ соблазнить меня, и
он сработал. Он, естественно, сделал так, чтобы это было сложно, чтобы придать веса
обману, но я был так поглощен собой, что ни разу не допускал возможности, что он
проиграл преднамеренно. То есть, у него же не было причин этого делать, так ведь? И
я не видел их. Все это время.
- Почему он позволил вам выиграть?
- Я сказал тебе: соблазн.
- То есть, он что, хотел уложить вас в кровать?
Уайтхед невероятно мягко пожал плечами.
- Возможно, да. - Мысль, казалось, привела его в изумление. Тщеславие
появилось на его лице. - Да, я, вероятно, был соблазнителен. - Затем улыбка
померкла. - Но секс - это ведь ничто, правда? То есть, когда момент обладания уже
позади, трахать кого-то становится так скучно. То, чего он хотел от меня, было
намного более глубоким и намного более постоянным, чем любой физический акт.
- Вы всегда выигрывали, когда играли с ним?
- Я никогда больше не играл с ним, это было первый и единственный раз. Я знаю,
что это звучит неправдоподобно. Он был игроком так же как и я. Но, как я уже сказал
тебе, его не интересовали карты, когда речь шла о пари.
- Это было проверкой?
- Да. Он хотел увидеть, чего я стою. Подхожу ли я ему, чтобы построить
Империю. После войны, когда стали восстанавливать Европу, он стал говорить, что не
осталось больше настоящих Европейцев - все они сметены тем или иным потоком,
- и он был последним в роду. Я верил ему. Все эти разговоры об Империи и
традициях. Я был ослеплен им. Он был самый культурный, самый убеждающий,
самый проницательный человек, из тех, кого я встречал до него, да и после. -
Уайтхед полностью погрузился в прошлое, зачарованный своими воспоминаниями. -
Все, что сейчас осталось, это шелуха. Ты не можешь представить себе, какое он
производил впечатление! Не существовало ничего, чем бы он не мог быть или что он
не мог бы сделать, если вкладывал в это свой разум. А когда я спросил его, зачем он
тратит свое время с такими как я, почему бы ему не заняться политикой - в этой
сфере он мог бы применить свою мощь с большим успехом, - он просто взглянул на
меня и сказал: "Все уже сделано". Поначалу я думал, что он говорит о том что их
жизни предсказуемы. Но он имел в виду кое-что другое. Мне кажется, он хотел
сказать, что он был этими людьми, и делал все сам.
- Как это возможно?
- Я не знаю. Это всего лишь предположения. Они были с самого начала. И вот,
сорок лет спустя, я все еще собираю слухи.
Он встал - по выражению его лица было видно, что во время сидения у него
затекли конечности, - прислонился к стене и, откинув голову назад, уставился на
темный потолок.
- У него была единственная любовь. Одна всепоглощающая страсть. Шанс. Он
влек его. "Вся жизнь это шанс, - говорил он, - и вся штука в том, чтобы научиться
управляться с ним".
- И все это имело какой-то смысл для вас?
- Со временем. Я стал разделять его очарование через несколько лет. Не только
из интеллектуального интереса. Я никогда не обладал им в достатке. Я просто знал,
что если ты сможешь заставить Провидение работать на тебя, разработать его
систему... - он взглянул на Марти, - то тогда, если захочешь, мир будет
принадлежать тебе.
Голос его понизился.
- Посмотри на меня. Смотри, как я хорошо распорядился собой... - он издал
короткий, горький смешок. - Он шельмовал. Он не соблюдал правил.
- Это, должно быть, была Тайная Вечеря, Последний Ужин, - сказал Марти. -
Я прав? Вы собирались сбежать, прежде чем он придет.
- В некотором роде.
- Как?
Уайтхед не ответил. Вместо этого, он снова принялся рассказывать историю с того
момента, где остановился.
- Он очень многому научил меня. После войны мы путешествовали тут и там,
повсюду извлекая выгоду. Я - со своими навыками, он - со своими. Затем мы
отправились в Англию и я ринулся в химическую индустрию.
- И разбогатели.
- За пределами мечтаний Креза. На это потребовалось несколько лет, но пришли
деньги и пришла мощь.
- С его помощью?
Уайтхед нахмурился при этой неприятной мысли.
- Да, я применил его принципы, - ответил он. - Но он пользовался каждой
частицей того, что и я. Он разделял мои дома, моих друзей. Даже мою жену.
Марти хотел заговорить, но Уайтхед оборвал его.
- Я говорил тебе о лейтенанте? - спросил он.
- Вы упоминали его. Васильев.
- Он погиб, говорил ли я тебе об этом?
- Нет.
- Он не платил свои долги. Его труп выловили из канализационной канавы в
Варшаве.
- Его убил Мамулян?
- Не он лично. Но, думаю, да... - Уайтхед запнулся на полуслове, наклонив
голову, прислушиваясь к чему-то. - Ты ничего не слышишь?
- Что?
- Нет. Все в порядке. Показалось. О чем я говорил?
- О лейтенанте.
- А, да. Эта часть истории... Не знаю, будет ли она интересна тебе... но я должен
объяснить, потому что без этого все остальное не имеет смысла. Видишь ли, та ночь,
когда я встретился с Мамуляном, была необыкновенной. Бесполезно пытаться описать
ее такой, какая она была: ну, ты знаешь, как солнце освещает верхушки облаков -
такой нежный и стыдливый цвет. И я был так переполнен собой, так уверен, что со
мной ничего не может случиться.
Он остановился и облизал губы, прежде чем продолжить.
- Я был глупцом, - самоуничижающие слова беспощадно вылетели из него. - Я
шел по развалинам - повсюду чувствовался запах гниения, под ногами была пыль, -
и мне было наплевать, потому что это были не мои руины, не мое разложение. Я
думал, что я выше всего этого - особенно сегодня. Я чувствовал себя победителем,
потому что Я был жив, а мертвые были мертвы.
Слова слегка приостановили свой напор. Когда он заговорил снова, то ушам было
больно прислушиваться к его словам - такими тихими они были.
- Что я знал? Совсем ничего. - Он закрыл лицо дрожащей рукой. - О, Господи
Иисусе.
В последовавшей тишине Марти услышал какой-то звук за дверью - легкое
движение в холле. Но звук был слишком мягким, чтобы он был в нем уверен, а
атмосфера в комнате требовала абсолютной его четкости. Двинуться сейчас,
заговорить - означало нарушить эту исповедь, и Марти, как ребенок,
заинтригованный мастерским рассказчиком, хотел услышать до конца эту волнующую
повесть. Сейчас это казалось ему более важным, чем что-либо.
Лицо Уайтхеда было скрыто за рукой, пока он пытался осушить свои слезы.
Немного погодя, он вновь ухватился за кончик истории - осторожно, словно она
могла убить его одним ударом.
- Я никогда никому не говорил об этом. Я думал, если я буду молчать, если
позволю этому стать просто одним из слухов, - то рано или поздно это все исчезнет.
В холле снова послышался слабый звук - поскуливание, словно ветер свистел в
маленькой щели. Затем послышалось царапанье в дверь. Уайтхед не слышал его. Он
снова был в Варшаве, в разрушенном доме с костром и пролетом ступенек, в комнате
со столом и мерцающим огоньком. Почти такой же комнате, как и та, где они
находились сейчас, только пахнущей старым огнем, а не тяжелым вином.
- Я вспоминаю, - сказал он, - что когда игра закончилась, Мамулян встал и
пожал мне руку. Холодными руками. Ледяными руками. Затем за мной открылась
дверь. Я повернулся вполоборота. Это был Васильев.
- Лейтенант?
- Страшно обгорелый.
- Он выжил? - изумился Марти.
- Нет, - последовал ответ. - Он был абсолютно мертв.
Марти подумал, что он пропустил что-то во всей истории, могло бы объяснить это
невероятное заявление. Но нет, безумие сейчас было сущей правдой.
- Мамулян мог это - продолжал Уайтхед. Он дрожал, но слезы прекратились,
высушенные жаром воспоминаний. - Он поднял лейтенанта из мертвых, видишь ли.
Как Лазаря. Видимо, ему требовались исполнители.
Слова не успели затихнуть, как за дверью вновь послышалось шуршание, явная
попытка войти. Теперь и Уайтхед услышал. Очевидно, его момент слабости прошел.
Его голова вскинулась.
- Не открывай, - скомандовал он.
- Почему нет?
- Это он, - сказал он с безумными глазами.
- Нет. Европеец ушел. Я видел, как он уходил.
- Не Европеец, - ответил Уайтхед. - Это лейтенант. Васильев.
Марти недоверчиво взглянул на него.
- Нет, - сказал он.
- Ты не знаешь, на что способен Мамулян.
- Да вы спятили!
Марти встал и направился по хрустящему стеклу к двери. Позади он слышал, как
Уайтхед взмолился еще раз: "Нет, нет, Господи, прошу тебя", но Марти уже повернул
ручку и открыл дверь. Неясный свет огарка осветил то, что, должно быть, и было
пришельцем.
Это была Белла - Мадонна питомника. Она неуверенно стояла на пороге, глаза
ее, вернее то, что от них осталось, были задраны вверх - она смотрела на Марти, из
ее пасти свешивался язык - пучок червивых мышечных волокон, - который она,
казалось, не могла втянуть обратно. Откуда-то из глубины ее туловища раздался
тонкий пищащий звук - скулеж собаки, ищущей человеческой ласки.
Марти, пошатываясь, сделал пару шагов обратно от двери.
- Это не он, - улыбаясь сказал Уайтхед.
- Господи!
- Все в порядке, Мартин. Это не он.
- Закройте дверь! - выкрикнул Марти, будучи не в силах пошевелиться и
сделать это сам.
- Она ничего тебе не сделает. Она иногда приходила сюда за лакомыми
кусочками. Она была единстве
...Закладка в соц.сетях
