Жанр: Триллер
Имаджика
...вы заткнули ваши глотки, - сказал Эбилав, - она бы успокоилась и
села.
- А зачем ты вообще ее притащил сюда? - осведомился Джошуа.
- Она сидела на крыльце, - ответил Эбилав. - Я думал, у нее сломано крыло.
- На мой взгляд, она в полном порядке, - сказал Годольфин и обратил свое
покрасневшее от коньяка лицо к Миляге. - Маэстро, - сказал он, слегка склоняя
голову, - боюсь, мы начали обедать без тебя. Присоединяйся. Пусть эти птичьи мозги
продолжают свои забавы.
Миляга уже направился в столовую, но в этот момент у него за спиной раздался
звук глухого удара. Обернувшись, он увидел, как птица упала на пол у окна, сквозь
которое она пыталась вылететь наружу. Эбилав испустил тихий стон; смех Тирвитта
прекратился.
- Ну вот, - сказал он. - Ты убил Божью тварь!
- Я не виноват! - сказал Эбилав.
- Хочешь воскресить ее? - пробормотал Джошуа, обращаясь к Миляге тоном
заговорщика.
- С переломанными крыльями и шеей? - спросил Миляга. - Это было бы не
слишком великодушно.
- Зато забавно, - ответил Годольфин, и лукавые искорки забегали в его
припухших глазах.
- Мне так не кажется, - сказал Миляга и увидел, как его отвращение стерло всю
веселость с лица Джошуа. Он немного боится меня, - подумал Миляга, - сила,
которая скрывается во мне, заставляет его нервничать.
Джошуа двинулся в столовую, и Миляга собрался было за ним последовать, но в
этот момент молодой человек - не более восемнадцати лет, с некрасивым,
вытянутым лицом и кудрями церковного певчего - перехватил его.
- Маэстро? - сказал он.
В отличие от внешности Джошуа и остальных, эти черты Миляге показались более
знакомыми. Возможно, в этом томном взгляде из-под полуприкрытых век, в этом
маленьком, почти женском рте было что-то от стиля модерн. По правде говоря, вид у
него был не слишком умный, но слова его, когда он говорил, звучали ясно и твердо,
несмотря на его нервозность. Он едва осмеливался смотреть на Сартори и, опустив
голову, молил Маэстро о снисхождении.
- Я хотел узнать, сэр, не было ли вам угодно принять решение по тому делу, о
котором мы с вами говорили?
Миляга уже собрался было спросить, о каком деле вдет речь, когда с языка его
сорвались слова, вернувшие воспоминание к жизни.
- Я знаю твое нетерпение, Люциус.
Люциус Коббитт - именно так и звали юношу. В семнадцать он уже помнил
наизусть все великие трактаты или, по крайней мере, их тезисы. Честолюбивый и
знавший толк в политике Люциус выбрал себе в покровители Тирвитта (какие уж там
услуги он ему оказал, об этом знала только его постель, но в том, что обоим угрожала
смертная казнь через повешение, сомневаться не приходилось) и обеспечил себе место
в доме на положении слуги. Но он стремился к большему и чуть ли не каждый вечер
досаждал Маэстро своими застенчивыми и вежливыми мольбами.
- Нетерпение - это не то слово, сэр, - сказал он. - Я изучил все ритуалы.
Основываясь на том, что я прочел в "Видениях" Флюта, я составил карту Ин Ово. Я
понимаю, что пока все это лишь самое начало, но я также скопировал все известные
символы и выучил их наизусть.
Ко всему прочему у него был и небольшой талант художника - еще одна черта,
объединяющая их всех, помимо непомерного честолюбия и сомнительной
нравственности.
- Я могу стать вашим помощником, Маэстро, - сказал он. - В эту ночь вам
будет нужен кто-нибудь рядом.
- Я восхищен твоей преданностью, Люциус, но Примирение - это очень опасное
дело, и я не могу взять на себя ответственности...
- Я беру ее на себя, сэр.
- Кроме того, у меня уже есть помощник.
На лице юноши отразилось крайнее разочарование.
- Вот как? - сказал он.
- Ну, конечно. Пай-о-па.
- Вы доверите свою жизнь духу, вызванному из Ин Ово? - спросил Люциус.
- А почему бы и нет?
- Ну, потому... потому что он ведь не человек.
- Именно поэтому я и доверяю ему, Люциус, - сказал Миляга. - Мне жаль тебя
разочаровывать...
- Но могу я по крайней мере посмотреть, сэр? Я буду держаться в сторонке,
клянусь, клянусь! Ведь все будут там!
Это было правдой. Чем ближе становилась ночь Примирения, тем больше
вырастало число приглашенных зрителей. Его покровители, вначале чрезвычайно
серьезно относившиеся к своим обетам молчания, теперь почувствовали
приближающийся триумф и дали волю своим языкам. Приглушенными и часто
смущенными голосами они признавались ему, что пригласили друга или родственника
посмотреть на ритуалы, а какой властью обладал он, исполнитель, чтобы лишить
своих Щедрых хозяев их мгновения отраженной славы? Хотя подобные признания
никому легко не сходили с рук, в глубине души он не особенно возражал. Чужое
восхищение горячит кровь. А когда Примирение будет достигнуто, то чем больше
окажется свидетелей, превозносящих его творца, тем лучше.
- Я умоляю вас, сэр, - сказал Люциус. - Я буду перед вами в вечном долгу.
Миляга кивнул, взъерошив рыжеватые волосы юноши.
- Можешь посмотреть, - сказал он.
Слезы потекли из глаз Люциуса, и, схватив руку Миляги, он принялся покрывать
ее неистовыми поцелуями.
- Я самый счастливый человек во всей Англии, - сказал он. - Спасибо вам, сэр,
спасибо!
Жестом дав понять юноше, чтобы он прекращал свои излияния, Миляга шагнул в
столовую, оставив его у дверей, с мыслью о том, действительно ли все эти события и
разговоры разворачивались именно так, или его память сшила вместе фрагменты
многих дней и ночей, так что шов оказался незаметен. Если верно второе - а он
склонялся именно к такому мнению, - тогда, вполне вероятно, и в этих сценах могут
скрываться ключи к еще неразгаданным тайнам, и ему надо постараться запомнить
каждую деталь. Но это было не так-то легко - ведь он был здесь и Милягой, и
Сартори; и зрителем, и актером одновременно. Трудно было проживать мгновения и
одновременно следить за ними, а еще труднее - пощупать шов значения на их
сверкающей поверхности, главной драгоценностью которой был он сам. Как они
поклонялись ему!! Среди них он был самым настоящим божеством - стоило ему
рыгнуть или пернуть, на него устремлялись такие восхищенные взгляды, словно он
только что произнес проповедь, а его космологические рассуждения, которым он
предавался, пожалуй, слишком часто, встречались с почтением и благодарностью
даже самыми могущественными.
Трое из этих могущественных ожидали его в столовой за столом, накрытым на
четверых, но уставленным таким количеством еды, что ее хватило бы всей улице на
целую неделю. Одним из членов этого трио был, конечно, Джошуа. Другими двумя
были Роксборо и его тень, Оливер Макганн. Последний был здорово навеселе, а
первый как всегда помалкивал, по обыкновению прикрывая руками аскетические
черты своего лица, на котором выделялся длинный крючковатый нос. Роксборо прячет
свой рот, подумал Миляга, потому что он выдает его подлинную природу: несмотря на
все неисчислимые богатства и метафизические устремления своего обладателя, он
всегда капризен, недоволен и надут.
- Религия - удел верующих, - громко разглагольствовал Макганн. - Они
возносят свои молитвы, не получают на них ответа, и их вера крепнет. В то время как
магия... - Он запнулся, устремив свой пьяный взгляд на Маэстро в дверях. - Ага! Се
человек! Скажи ему, Сартори. Объясни ему, что такое магия.
Роксборо сложил пальцы пирамидой, вершина которой оказалась как раз напротив
его носа.
- Действительно, Маэстро, - сказал он. - Расскажи нам.
- С удовольствием, - сказал Миляга, принимая из рук Макганна налитый для
него стакан вина, чтобы промочить горло перед сегодняшней порцией откровений.
- Магия есть первая и последняя религия мира, - сказал он. - Она обладает
силой, которая может подарить нам целостность. Открыть перед нами другие
Доминионы и вернуть нас самим себе.
- Все это звучит очень красиво, - бесстрастно заметил Роксборо. - Но что это
означает?
- Все абсолютно ясно, - запротестовал Макганн.
- Мне - нет.
- Это означает, что мы рождаемся на свет разъединенными, Роксборо, - сказал
Маэстро. - Но мы жаждем воссоединения.
- Ты так считаешь?
- Да, я верю в это.
- А с какой это стати нам искать воссоединения с самими собой? - спросил
Роксборо. - Ты мне это объясни. Я-то думал, что мы давно уже воссоединились вот за
этим столом, и никто другой нам не нужен.
В тоне Роксборо слышалось раздраженное высокомерие, но Маэстро уже привык к
подобным выпадам, и ответы были у него наготове.
- Все то, что не является нами, - это тоже мы, - сказал он. Подойдя к столу и
поставив стакан, сквозь коптящее пламя свечей он уставился в черные глаза Роксборо.
- Мы соединены со всем, что было, есть и будет, - сказал он. - От одного конца
Имаджики до другого. От крошечной пылинки сажи над пламенем до Самого
Божества.
Он набрал в легкие воздуха, давая Роксборо возможность вставить свое
скептическое замечание, но последний ей не воспользовался.
- После нашей смерти мы не будем разделены на категории, - продолжал он. -
Мы увеличимся до размеров Творения.
- Даа... - протяжно прошипел Макганн сквозь зубы, оскаленные в хищной
улыбке голодного тигра.
- И магия - наш способ постичь это Откровение, пока мы еще состоим из плоти
и крови.
- И каково же твое мнение: это Откровение дано нам? - сказал Роксборо. - Или
мы воруем его украдкой?
- Мы были рождены на свет, чтобы познать то, что мы можем познать.
- Мы были рождены на свет, чтобы наша плоть страдала, - сказал Роксборо.
- Можешь страдать, если хочешь, а лично я не собираюсь.
Фраза вызвала у Макганна одобрительный хохот.
- Плоть - это вовсе не наказание, - продолжал Маэстро. - Она дана нам для
радости. Но она также является границей между нами и остальным Творением. Во
всяком случае, так нам кажется, хотя на самом деле это всего лишь иллюзия.
- Хорошо, - сказал Годольфин. - Мне это нравится.
- Так мы заняты Божьим делом или нет? - упрямился Роксборо.
- У тебя появились первые сомнения?
- Уж скорее, вторые или третьи, - сказал Макганн.
Роксборо наградил его кислым взглядом.
- Что-то я не припомню, чтобы мы давали клятву ни в чем не сомневаться, -
сказал он. - Почему на меня набрасываются из-за простого вопроса?
- Приношу свои извинения, - сказал Макганн. - Скажите ему, Маэстро, что мы
заняты Божьим делом, ведь правда?
- Хочет ли Божество, чтобы мы стремились стать чем-то большим, нежели мы
есть? - сказал Миляга. - Разумеется. Хочет ли Божество, чтобы нами владела
любовь, которая и является мечтой о целостности? Разумеется. Хочет ли Оно навсегда
заключить нас в Свои объятия? Да, Оно хочет именно этого.
- Почему ты всегда говоришь о Боге в среднем роде? - спросил Макганн.
- Творение и его Творец едины, так или нет?
- Так.
- А Творение состоит не только из мужчин, но и из женщин, так или нет?
- Так, так!!
- Вот за это я и возношу благодарственные молитвы, денно и нощно, - сказал
Миляга, глядя на Годольфина. - Перед тем как лечь и после.
Джошуа разразился своим дьявольским хохотом.
- Стало быть, Бог должен быть одновременно и мужчиной, и женщиной. Для
удобства - Оно.
- Смело сказано! - объявил Джошуа. - Никогда не устаю тебя слушать,
Сартори. Мысли у меня часто зарастают илом, но стоит мне тебя немного послушать,
и они вновь свежи, как весенняя ключевая вода!
- Надеюсь, они все-таки не такие чистые, - сказал Маэстро. - Ни одна
пуританская душа не должна помешать Примирению.
- Ну, уж ты-то меня знаешь, - сказал Джошуа, посмотрев Миляге в глаза.
И в этот момент Миляга получил доказательство своего подозрения о том, что все
эти стычки, возникавшие в воспоминании друг за другом, на самом деле представляли
собой различные фрагменты, навеянные комнатами, по которым он проходил, и
воедино сплетенные его сознанием. Макганн и Роксборо растворились в воздухе, а
вместе с ними - большая часть свечей и то, что они освещали - графины, стаканы,
блюда... Теперь он остался наедине с Джошуа. Ни сверху, ни снизу не доносилось ни
одного звука. Весь дом спал, за исключением этих двух заговорщиков.
- Я хочу быть с тобой, когда ты будешь совершать ритуал, - сказал Джошуа. На
этот раз в его голосе не было и намека на смех. Он выглядел измученным и
встревоженным. - Она очень дорога мне, Сартори. Если с ней что-нибудь случится, я
сойду с ума.
- С ней все будет в порядке, - сказал Маэстро, усаживаясь за стол.
Перед ним была разложена карта Имаджики. В каждом Доминионе, рядом с тем
местом, где должны были проводиться заклинания, были написаны имена Маэстро и
их помощников. Он просмотрел их и обнаружил, что кое-кого он знает. Тик Ро был
упомянут как заместитель Утера Маски; присутствовал и Скопик - в роли
помощника заместителя Херате Хаммеръока, возможно, отдаленного предка того
Хаммеръока, который повстречался им с Паем в Ванаэфе. Имена из двух различных
прошлых встретились на этой карте.
- Ты меня не слушаешь, - сказал Джошуа.
- Я же сказал тебе, что с ней все будет в порядке, - ответил Маэстро. - Этот
ритуал сложен, но не опасен.
- Тогда позволь мне присутствовать, - сказал Годольфин, нервно ломая пальцы.
- Я помогу тебе не хуже твоего несчастного мистифа.
- Я даже не сказал Пай-о-па о том, что мы собираемся делать. Это касается
только нас. Тебе надо только привезти сюда Юдит завтра вечером, а я позабочусь обо
всем остальном.
- Она такая ранимая.
- Лично мне она кажется очень уверенной в себе, - заметил Маэстро. - И очень
возбужденной.
Годольфин окинул его ледяным взглядом.
- Брось эти шутки, Сартори, - сказал он. - Мало того, что вчера Роксборо
целый день подряд шептал мне на ухо, что не доверяет тебе, так теперь мне еще
приходится терпеть твою наглость.
- Роксборо ничего не понимает.
- Он говорит, что ты сходишь с ума по женщинам, так что кое-какие вещи он
понимает прекрасно. По его словам, ты подглядываешь за какой-то девчонкой в доме
напротив...
- Даже если и так?
- Как ты сможешь сосредоточиться на Примирении, если мысли твои все время
направлены на другое?
- Ты хочешь убедить меня, что я должен разлюбить Юдит?
- Я думал, магия для тебя - это религия...
- Так и она моя религия.
- Преданность, священная тайна...
- То же самое можно сказать и о ней. - Он засмеялся. - Когда я в первый раз
увидел ее, я словно впервые заглянул в другой мир. Я понял, что жизнь свою поставлю
на кон, лишь бы овладеть ей. Когда я с ней, я снова чувствую себя неофитом, который
шаг за шагом подкрадывается к чуду. Осторожными шагами, сгорая от возбуждения...
- Все, хватит!
- Вот как? Тебе неинтересно, почему я так хочу оказаться внутри нее?
Годольфин Окинул его скорбным взглядом.
- Не то чтоб очень, - сказал он. - Но если ты не скажешь мне, сам я никогда
этого не пойму...
- Потому что тогда мне удастся ненадолго забыть, кто я такой. Все мелочи и
частности исчезнут. Мое честолюбие. Моя биография. Все. Я буду полностью
развоплощен, и это приблизит меня к Божеству.
- Непонятным образом ты все сводишь к этому. Даже собственную похоть.
- Все - Едино.
- Мне не нравится, когда ты говоришь о Едином. Ты становишься похож на
Роксборо с его поговорками! В простоте - наша сила - и все в этом роде...
- Я совсем не это имел в виду, и ты это знаешь. Просто женщины стоят у начала
всего, и я люблю - как бы это выразить? - припадать к истоку как можно чаще.
- Ты считаешь, что ты всегда прав? - спросил Годольфин.
- Чего ты такой кислый? Еще неделю назад ты молился на каждое мое слово.
- Мне не нравится наша затея, - сказал Годольфин. - Юдит нужна мне самому.
- И она будет у тебя. И у меня тоже. В этом-то и вся прелесть.
- Между ними не будет никакой разницы?
- Абсолютно. Они будут идентичны. До мельчайшей морщинки, до реснички.
- Так почему же тогда мне должна достаться копия?
- Ответ тебе прекрасно известен: потому что оригинал любит меня, а не тебя.
- И как же я не догадался спрятать ее от тебя?
- Ты не смог бы нас разлучить. Не будь таким печальным. Я сделаю тебе Юдит,
которая будет сходить с ума по тебе, по твоим сыновьям и сыновьям твоих сыновей,
пока род Годольфинов не исчезнет с лица земли. Чего же в этом плохого?
Стоило ему задать этот вопрос, как в комнате погасли все свечи, кроме той, что
была у него в руках, а вместе с ними погасло и прошлое. Неожиданно он вновь
оказался в пустом доме, где рядом завывала полицейская сирена. Пока машина
неслась по Гамут-стрит, озаряя голубыми вспышками окна, он вышел из столовой в
холл. Через несколько секунд еще одна завывающая машина промчалась мимо. Хотя
вой сирен ослабел и вскоре совсем затих, вспышки остались, но из синих они
превратились в белые и утратили свою регулярность. В их свете он вновь увидел дом в
прежней его роскоши. Но теперь он уже не был местом споров и смеха. И сверху, и
снизу доносились рыдания, а каждый уголок был пропитан запахом животного ужаса.
Крыша сотрясалась от ударов грома, и не было дождя, чтобы смягчить его злобный
гнев.
"Я больше не хочу здесь находиться", - подумал он. Предыдущие воспоминания
позабавили его. Ему нравилась та роль, которую он играл в происходящих событиях.
Но эта темнота - совсем другое дело. Она была исполнена смерти, и единственное,
что он хотел - это убраться как можно дальше отсюда.
Вновь вспыхнула жуткая, синевато-багровая молния. В ее свете он увидел
Люциуса Коббитта, стоявшего на лестнице и так ухватившегося за перила, словно это
была его последняя опора. Он прикусил язык, или губу, или и то и другое, и кровь,
смешавшаяся со слюной, стекала струйкой у него по подбородку. Поднявшись по
лестнице, Миляга уловил запах экскрементов. Паренек от страха наделал в штаны.
Заметив Милягу, он обратил к нему умоляющий взгляд.
- Как могла произойти ошибка, Маэстро? - всхлипнул он. - Как?
Миляга вздрогнул. Сознание его затопили воспоминания, куда более ужасные, чем
то, что ему довелось видеть у Просвета. Сбой в ходе Примирения произошел внезапно
и имел катастрофические последствия. Он застал Маэстро всех пяти Доминионов
врасплох - в такой тонкий и ответственный момент ритуала, что они оказались не
готовы к тому, чтобы его предотвратить. Духи всех пяти уже поднялись из своих
кругов и, неся с собой образы своих миров, сошлись над Аной - безопасной зоной,
которая появляется в сердце Ин Ово каждые два столетия. Там, в течение хрупкого
промежутка времени, и должно было свершиться чудо, когда Маэстро, неуязвимые для
обитателей Ин Ово, освобожденные и обретшие дополнительные силы благодаря
нематериальному состоянию, сбрасывали с себя ношу своих миров, чтобы дух Аны
мог довершить дело слияния Доминионов. Это был самый ответственный этап, и он
вот-вот уже должен был благополучно завершиться, когда в том самом круге камней,
где лежала телесная оболочка Маэстро Сартори и который отгораживал внешний мир
от потока, ведущего в центр Ин Ово, образовалась брешь. Из всех возможных сбоев в
ходе церемонии этот был наименее вероятным - как если бы Христос не сумел
осуществить чуда с тремя хлебами из-за того, что в тесте было недостаточно соли. Но
сбой произошел, и образовавшаяся брешь не могла быть устранена до тех пор, пока
Маэстро не вернулись в свои тела и не свершили соответствующие ритуалы. А до
этого момента изголодавшиеся обитатели Ин Ово получили свободный доступ в
Пятый Доминион и кроме того - к телам самих Маэстро, которые в смятении
покинули Ану, преследуемые по пятам гончими Ин Ово. Сартори несомненно погиб
бы наравне с остальными, если бы не вмешательство Пай-о-па. Когда в круге
образовалась брешь, Годольфин распорядился изгнать мистифа из Убежища, чтобы он
не смущал собравшихся своими тревожными пророчествами. Ответственность за
выполнение этого распоряжения легла на плечи Эбилава и Люциуса Коббитта, но ни
один из них не был достаточно силен, чтобы удержать мистифа. Он вырвался у них из
рук, ринулся через Убежище и нырнул в круг, где находился его хозяин в облике
ослепительно сиявшего пламени. Пай усердно подбирал крохи знаний со стола
Сартори. Он знал, как защитить себя от потока энергии, ревущего внутри круга, и ему
удалось вытащить Маэстро из-под носа у приближающихся Овиатов.
Не зная, к чему прислушиваться - то ли к тревожным предупреждениям мистифа,
то ли к увещеваниям Роксборо оставаться на месте, - зрители в смятении толпились в
Убежище. И в этот момент появились Овиаты.
Они действовали быстро. Мгновение назад Убежище было мостом в иной мир. В
следующее мгновение оно уже превратилось в скотобойню. Ошарашенный своим
внезапным падением с небес на землю, Маэстро успел заметить лишь отрывочные
картины резни, но они оказались выжженными на его сетчатке, и теперь Миляга
вспомнил их во всех подробностях. Эбилав в ужасе царапал землю, исчезая в беззубом
рте Овиата - размером с быка, но внешним видом смахивавшего на эмбрион, -
который опутал свою жертву дюжиной языков, тонких и длинных, как бичи; Макганн
оставил свою руку в пасти скользкой черной твари, по которой пробегала рябь, когда
она двигалась, но сумел вырваться, превратившись в фонтан алой крови, пока тварь
увлеклась более свежим куском мяса; Флорес - бедный Флорес, который появился на
Гамут-стрит еще только вчера, с рекомендательным письмом от Казановы, - был
схвачен двумя существами с черепами, плоскими, как лопаты, и сквозь их прозрачную
кожу Сартори мельком увидел ужасную агонию жертвы, голова которой уже была в
глотке одной твари, а ноги еще только пожирались другой.
Но наибольший ужас охватил Милягу при воспоминании о гибели сестры
Роксборо - не в последнюю очередь потому, что тот приложил огромные усилия,
чтобы удержать ее от посещения церемонии, и даже унизился перед Маэстро, умоляя
его поговорить с женщиной и убедить ее остаться дома. Он действительно поговорил с
ней, но при этом сознательно превратил предупреждение в обольщение - собственно
говоря, почти в буквальном смысле слова, - и она пришла не только ради самой
церемонии Примирения, но и для того, чтобы снова встретиться взглядами с
человеком, предостережения которого звучали так соблазнительно. Она заплатила
самую ужасную цену. Три Овиата подрались над ней, словно голодные волки из-за
кости, и еще долго не смолкал ее умоляющий вопль, пока троица тянула в разные
стороны ее внутренности и тыкалась в огромную дыру в черепе. К тому времени,
когда Маэстро при содействии Пай-о-па сумел с помощью заклинаний загнать тварей
обратно в круг, она умирала в спиралях своих собственных кишок, мечась, словно
рыба, которой крючок распорол живот.
Позже Маэстро услышал вести о катастрофах, постигших другие круги. Везде
была одна и та же история: Овиаты появлялись в толпе невинных людей и начинали
кровавое побоище, которое прекращалось только тогда, когда одному из помощников
Маэстро удавалось загнать их обратно. За исключением Сартори, все Маэстро
погибли.
- Лучше бы я умер вместе с остальными, - сказал он Люциусу.
Юноша попытался было возразить ему, но зашелся в приступе рыданий. В этот
момент внизу, у подножия лестницы, Раздался другой голос, хриплый от скорби, но
сильный.
- Сартори! Сартори!
Он обернулся. В холле стоял Джошуа. Его прекрасное пальто дымчато-синего
цвета было забрызгано кровью. И его руки. И его лицо.
- Что нас ждет? - закричал он. - Эта буря! Она разорвет мир в клочки!
- Нет, Джошуа!
- Не лги мне! Никогда еще не было такой бури! Никогда!
- Возьми себя в руки...
- Господи Иисусе Христе, прости нам наши прегрешения.
- Это не поможет, Джошуа.
В руках у Годольфина было распятие, и он поднес его к губам.
- Ах ты безбожный ублюдок! Уж не демон ли ты? Я угадал? Тебя подослали,
чтобы ты соблазнил наши души? - Слезы текли по его безумному лицу. - Из какого
Ада ты к нам явился?
- Из того же, что и ты. Из земного.
- И почему я не послушал Роксборо? Ведь он все понял! Он повторял снова и
снова, что у тебя есть какой-то тайный план, но я не верил ему, не хотел ему верить,
потому что Юдит полюбила тебя, а как могла эта воплощенная чистота полюбить
нечестивца? Но ты и ее сбил с пути, ведь так? Бедная, любимая Юдит! Как ты сумел
заставить ее полюбить тебя? Как тебе это удалось?
- В чем ты еще меня обвинишь?
- Признавайся! Как?
Ослепленный яростью, Годольфин двинулся вверх по лестнице навстречу
соблазнителю.
Миляга ощутил, как рука его взлетела ко рту. Годольфин замер. Этот трюк был
ему известен.
- Не достаточно ли крови пролили мы сегодня? - сказал Маэстро.
- Ты пролил, ты, - ответил Годольфин, тыча пальцем в Милягу. - И не надейся
на спокойную жизнь после этого, - сказал он. - Роксборо уже предложил провести
чистку, и я дам ему столько гиней, сколько потребуется, чтобы сломать тебе хребет.
Ты и вся твоя магия прокляты Господом!
- Даже Юдит?
- Я больше не желаю видеть это создание.
- Но она твоя, Джошуа, - бесстрастно заметил Маэстро, спускаясь вниз по
лестнице: - Она твоя на вечные времена. Она не состарится. Она не умрет. Она будет
принадлежать роду Годольфинов до конца света.
- Тогда я убью ее.
- И замараешь свою совесть гибелью ее невинной души?
- У нее нет души!
- Я обещал тебе Юдит с точностью до последней реснички, и я сдержал свое
обещание. Религия, преданность, священная тайна. Помнишь? - Годольфин закрыл
лицо руками. - Она - это единственная по-настоящему невинная душа среди нас,
Джошуа. Береги ее. Люби ее, как ты никогда никого не любил, потому что она - это
наша единственная победа. - Он взял Годольфина за руки и отнял их от его лица. -
Не стыдись своего былого честолюбия и не верь тому, кто будет утверждать, что все
это были козни дьявола. То, что мы сделали, - мы сделали ради любви.
- Что именно? - сказал Годольфин. - Юдит или Примирение?
- Все это - Едино, - ответил он. - Поверь хотя бы этому.
Годольфин высвободил руки.
- Я никогда ни во что больше не поверю, - сказал он и, повернувшись к Миляге
спиной, стал спускаться вниз тяжелым шагом.
Стоя на ступеньках и глядя вслед исчезающему воспоминанию, Миляга
распрощался с Годольфином во второй раз. С той ночи он уже ни разу не видел его.
Через несколько недель Джошуа удалился в свое загородное поместье и добровольно
заточил себя там, занимаясь молчаливым самобичеванием до тех пор, пока отчаяние
не разорвало на части его нежное сердце.
- Это моя вина, - ра
...Закладка в соц.сетях
