Жанр: Триллер
Имаджика
... время на увещевания и отправились к тем, чьи стоны и крики раздавались
со всех сторон. Счастливчики были в состоянии кричать. Мимо него проносили и тех,
кто пострадал слишком сильно, чтобы жаловаться. А ведь были еще и те, кто лежал на
тротуаре под импровизированными саванами, из под которых тут и там высовывались
обуглившиеся руки и ноги. Он повернулся спиной к этому ужасу и стал прокладывать
себе путь вдоль границы табора.
Сносили участок забора, чтобы открыть доступ пожарным шлангам,
заполонившим улицу, словно змеи в период спаривания. Насосы с ревом качали воду.
Голубые мигалки пожарных машин казались тусклыми светлячками рядом с
ослепительной яркостью пламени. В свете этого пламени он увидел, что вокруг
собралась довольно большая толпа зевак. Забор завалился набок и упал, послав в небо
злобный рой огненных мух. Зеваки встретили это событие радостными возгласами.
Продолжая свой путь, он увидел, как пожарники устремились в огненный ад,
подтаскивая свои шланги к самому центру пожара. Когда он обогнул табор и
остановился напротив проделанной в заборе бреши, в некоторых местах пламя уже
было сбито, уступив место дыму и пару. Он наблюдал за тем, как огонь постепенно
отступает, надеясь уловить хоть какое-нибудь проявление жизни, до тех пор пока
появление двух Других машин и группы пожарников не заставило его покинуть свой
наблюдательный пункт и вернуться на то место, с которого он начал свой обход.
Ни среди тех, кого выносили из пламени, ни среди тех, кто, подобно Миляге, не
получил серьезных ожогов и отказался от медицинской помощи, не было ни
малейшего следа Пай-о-па. Дым, исходящий от поля битвы, на котором огонь терпел
окончательное поражение, становился все гуще, и к тому времени, когда он вернулся к
рядам трупов на тротуаре, количество которых удвоилось, все вокруг скрылось за
дымовой завесой. Он посмотрел на очертания тел под саванами. Был ли Пай-о-па
среди них? Когда он приблизился к ближайшему трупу, на плечо его легла чья-то
рука, и, обернувшись, он оказался лицом к лицу с полисменом, черты лица которого,
привлекательные, но омраченные происходящим, вызывали в памяти представление о
мальчике из хора, обладающем звонким дискантом.
- Вы случайно не тот, кто вынес из огня ребенка? - сказал он.
- Да. С ней все в порядке?
- Извини, дружище. Боюсь, она умерла. Это был твой ребенок?
Он покачал головой.
- Нет, не мой. Одного чернокожего парня с вьющимися волосами. У него все
лицо было в крови. Он не выходил оттуда?
Полисмен перешел на официальный язык:
- Я не видел никого, кто соответствовал бы данному описанию.
Миляга оглянулся и посмотрел на трупы.
- Среди них искать нет смысла, - сказал полисмен. - Теперь они все
чернокожие, независимо от того, какого цвета были раньше.
- Мне надо взглянуть, - сказал Миляга.
- Говорю тебе, нет смысла. Ты никого не узнаешь. Давай-ка лучше я отведу тебя
в скорую помощь. Тебе тоже нужен уход и присмотр.
- Нет. Я все-таки посмотрю, - сказал Миляга и собрался уже было отойти, но
полисмен взял его за руку.
- Полагаю, вам лучше держаться подальше от этого забора, сэр, - сказал он. -
Сохраняется опасность взрывов.
- Но он может по-прежнему быть там.
- Если он там, сэр, то я думаю, что он уже мертв. Мало шансов, что оттуда
выберется еще кто-то живой. Позвольте мне провести вас за оцепление. Вы сможете
посмотреть и оттуда.
Миляга стряхнул с себя руку полисмена.
- Я пойду, - сказал он. - И сопровождающие мне не нужны.
Через час пожар был окончательно взят под контроль, но к тому времени почти
все, что могло гореть, уже превратилось в пепел. Этот час Миляге пришлось простоять
за оцеплением, и все, что он мог видеть, - это снующие туда-сюда скорые помощи,
которые сначала забрали последних раненых, а потом принялись за трупы. Как и
предсказывал мальчик из хора, ни одной живой или мертвой жертвы из зоны пожара
больше не вынесли, хотя Миляга ждал до тех пор, пока от толпы не осталось только
несколько опоздавших зевак, а огонь не был почти полностью потушен. И только
когда последний пожарник появился из крематория, а шланги отключили, надежда
покинула его. Было уже почти два часа утра. Члены его отяжелели от усталости, но
они были легкими в сравнении с той тяжестью, которую он ощущал в своей груди.
Оказалось, что тяжелое сердце - это не вымысел поэтов: он чувствовал себя так,
словно оно стало свинцовым и раздирало нежнейшую ткань его внутренностей.
На обратном пути к машине он вновь услышал свист: тот же самый немелодичный
звук повис в грязном воздухе. Он остановился и стал оглядываться по сторонам, в
поисках его источника, но загадочное существо уже исчезло из виду, а Миляга
чувствовал себя слишком усталым, чтобы погнаться за ним. Но пусть даже он и
погнался бы за ним, подумал он, пусть даже он схватил бы его за лацканы пальто и
пригрозил бы ему переломать все обгоревшие кости, какой бы смысл все это именно?
Даже если предположить, что его угроза произведет на эту тварь какое-нибудь
впечатление (а вполне вероятно, что для существа, которое свистело, объятое
пламенем, боль является едой и питьем), он все равно поймет в его ответе не больше,
чем в письме Чэнта, и по тем же самым причинам. И Чэнт, и это существо появились
на земле из одной и той же неведомой страны, границы которой он слегка задел во
время своего путешествия в Нью-Йорк, из того самого мира, в котором обитал Господь
Хапексамендиос и был рожден Пай-о-па. Рано или поздно он проникнет в этот мир, и
тогда все тайны прояснятся: свист, письмо, любовник. Возможно, он даже разрешит
тайну, с которой ему приходится сталкиваться почти каждое утро в зеркале ванной
комнаты, - тайну лица, которое до последнего времени казалось ему знакомым, но
ключ к которому, как оказалось, он потерял. И он не найдет его без помощи
неизвестных доныне богов.
3
Вернувшись в свой дом на Примроуз Хилл, Годольфин провел всю ночь, слушая
сводки новостей о случившейся трагедии. Число погибших увеличивалось с каждым
часом. Еще две жертвы скончались в больнице. Выдвигались различные теории по
поводу возможной причины пожара. Государственные мужи воспользовались случаем,
чтобы порассуждать о недостаточно строгих нормах безопасности, установленных для
временных лагерей бродяг на колесах, и потребовать подробного парламентского
расследования для того, чтобы предотвратить возможность повторения такого адского
катаклизма.
Известия испугали его. Хотя он и разрешил Дауду убить мистифа - а кто знает,
какой тайный план стоял за этим намерением? - эта тварь злоупотребила
предоставленной ей свободой. За такой проступок должно последовать
соответствующее наказание, хотя сейчас у Годольфина не было настроения решать,
как и когда это произойдет. Он подождет, выберет подходящий момент. Рано или
поздно он наступит. Выходка Дауда показалась ему еще одним свидетельством того,
что старые связи нарушены. То, что раньше казалось ему незыблемым, теперь стало
меняться. Сила ускользала из рук тех, кто по традиции владел ею, в руки мелких
сошек - тварей с сомнительной репутацией, подчиненных духов, исполнителей
чужой воли, - которые не были готовы ею воспользоваться. Катастрофа этой ночи
стала еще одним подтверждением этого. А ведь это были еще цветочки. Стоит этому
поветрию распространиться по всем Доминионам, и его уже не остановишь. Уже были
восстания в Ванаэфе и Л'Имби, в Изорддеррексе раздается недовольный ропот, а
теперь еще и чистка в Пятом Доминионе, организованная Tabula Rasa, - идеальная
обстановка для вендетты Дауда и ее кровавых последствий. Повсюду знаки упадка и
разрушения.
Парадоксальным образом, самым пугающим из этих знаков стало зрелище
реконструкции, когда Дауд, чтобы не быть узнанным кем-нибудь из членов Общества,
заново воссоздал свое лицо. Эту акцию он предпринимал при каждой смене
поколений в роду Годольфинов, но впервые член этого рода стал ее непосредственным
свидетелем. Теперь, вспоминая об этом, Оскар заподозрил Дауда в том, что он
намеренно продемонстрировал свои преобразовательные возможности, как еще одно
доказательство новообретенной независимости. Доказательство оказалось весьма
убедительным. Наблюдая за тем, как лицо, к которому он так привык, размягчается и
меняется по воле своего обладателя, Оскар пережил далеко не лучшие минуты своей
жизни. Лицо, на котором Дауд в конце концов остановился, было лишено усов и
бровей, волосы стали более прилизанными, и выглядеть он стал моложе. Все это
чрезвычайно напоминало наружность образцового национал-социалиста. Судя по
всему, Дауд также уловил это сходство, так как вскоре он выбелил волосы и приобрел
несколько новых костюмов, цвет которых по-прежнему был абрикосовым, но покрой
гораздо более строгим, чем у тех, что он носил в своем предыдущем воплощении. Не
хуже Оскара он предчувствовал грядущие перемены, чуял запахи гнили и разложения
и готовился к Новому Порядку.
И мог ли он найти более подходящий инструмент, чем огонь - радость сжигателя
книг, блаженство чистильщика душ? Оскар содрогнулся при мысли о том
удовольствии, которое получил Дауд, без малейшего колебания истребив ни в чем не
повинные человеческие семьи в погоне за мистифом. Нет сомнений, он вернется
домой со слезами на глазах и скажет, что он сожалеет о вреде, причиненном детям. Но
это будет лишь фальшивый спектакль. Оскар знал, что это существо неспособно ни на
горе, ни на раскаяние. Дауд был воплощенным обманом, и отныне Оскар знал, что ему
надо быть настороже. Годы покоя и безмятежности миновали. Теперь он будет
запирать дверь спальни на ключ.
Лелея в груди черную ненависть к Эстабруку за его коварные замыслы, Юдит
размышляла над различными способами мести - от кроваво-задушевных до
классически-бесстрастных. Но ее собственный характер никогда не переставал
удивлять ее. Все фантазии на темы садовых ножниц и судебных исков вскоре
поблекли, и она поняла, что самый большой вред, который она может ему причинить
(принимая во внимание то обстоятельство, что вред, который он собирался причинить
ей, был предотвращен), - это не обращать на него никакого внимания. К чему давать
повод для удовлетворения, проявляя к нему хоть малейший интерес? Отныне он будет
настолько недостоин ее презрения, что сделается невидимым. Рассказав свою историю
Тэйлору и Клему, она не стала искать других слушателей. Больше она не будет
пачкать свои уста его именем и не позволит своим мыслям задерживаться на нем
больше чем на секунду. Таким, во всяком случае, было ее намерение. Его оказалось не
так-то легко воплотить в жизнь. На святки в ее квартире раздался первый из
многочисленных его звонков. Голос его был начисто лишен того самоуверенного и
самодовольного тона, к которому она привыкла в прошлом, и лишь после того, как она
обменялась с ним двумя-тремя репликами, ей стало ясно, кто находится на другом
конце телефонной линии. В ту же секунду она бросила трубку и отключила телефон
на весь оставшийся день. На следующее утро он снова позвонил ей, и на этот раз (на
тот случай, если у него остались какие-нибудь сомнения) она сообщила ему:
- Никогда в жизни я больше не хочу слышать твой голос, - и снова повесила
трубку.
Сделав это, она поняла, что во время этого короткого разговора Эстабрука душили
рыдания. Это обстоятельство доставило ей немалое удовлетворение и внушило
надежду, что эта попытка поговорить с ней станет последней. Надежда оказалась
тщетной: в тот же вечер, пока она была на вечеринке у Честера Клейна, он позвонил
дважды и оставил сообщения на автоответчике. На вечеринке она узнала последние
новости о Миляге, с которым она не общалась со времени их странного расставания в
мастерской. Честер, злоупотреблявший в последнее время водкой, прямо сообщил ей,
что, по его мнению, в скором времени у Миляги совсем съедет крыша. После
Рождества он дважды разговаривал с Блудным Сыном, и с каждым разом впечатление
от его ответов было все более угнетающим и бессвязным.
- Что это с вами, мужиками, происходит? - неожиданно для самой себя
спросила она. - Вы так легко теряете голову.
- Это потому, что участь нашего пола гораздо трагичнее, - ответил Честер. -
Господи, женщина, неужели ты не видишь, как мы страдаем?
- Честно говоря, нет.
- Ну так вот, мы страдаем. Уж поверь мне.
- Существует какая-нибудь причина или это страдание ради страдания?
- Мы закупорены, - сказал Клейн. - Ничто не может проникнуть в нас.
- О женщинах можно сказать то же самое. Так в чем же...
- Женщин ебут, - перебил Клейн, произнеся последнее слово с пьяной
старательностью. - Конечно, все вы скулите по этому поводу, но вам нравится.
Признайся, что нравится.
- Стало быть, все, что надо мужчинам, - это чтобы их трахнули. Я правильно
поняла? Или ты имел в виду только себя лично?
Эти слова Юдит вызвали смешки у тех, кто оставил свою болтовню, чтобы
полюбоваться этим фейерверком.
- Ты поняла неправильно, потому что не слушала, - парировал Клейн.
- Я слушала. Просто ты несешь какую-то чепуху.
- Возьми, к примеру, Церковь...
- Трах-тара-рах твою Церковь!
- Нет уж, послушай! - сказал Клейн сквозь зубы. - Я здесь не собираюсь
яйцами звенеть. Как ты думаешь, почему мужчины изобрели Церковь, а? Ну, скажи!
Напыщенная торжественность его тона настолько разъярила Юдит, что она
оставила его вопрос без ответа. Он невозмутимо продолжил свое педантичное
объяснение, словно обращенное к непонятливому студенту.
- Мужчины изобрели Церковь для того, чтобы принять в себя благодать Христа.
Чтобы в них мог войти Святой дух. Чтобы перестать быть закупоренными. -
Закончив лекцию, он откинулся на спинку стула и поднял стакан. - В водке -
истина, - провозгласил он.
- В водке - дерьмо, - отозвалась Юдит.
- Ну так ведь это очень на тебя похоже, не правда ли? - пробормотал Клейн. -
Когда тебя наголову разбили, ты начинаешь оскорблять противника.
Юдит раздраженно отмахнулась от Клейна и повернулась к нему спиной, но у
того осталась в запасе еще одна отравленная стрела.
- Вот так ты и довела моего Блудного Сынка до сумасшествия? - сказал он.
Уязвленная этими словами, она вновь повернулась к нему.
- Он здесь абсолютно ни при чем.
- Ты хотела узнать, что значит быть закупоренным! - сказал Клейн. - Так вот
тебе пример. Он окончательно сдвинулся, тебе это известно?
- Какое мне дело? - сказала она. - Если он хочет, чтобы у него съехала крыша,
то никто ему не будет в этом мешать.
- Как это гуманно с твоей стороны.
При этих словах она встала, зная, что еще чуть-чуть - и она окончательно выйдет
из себя.
- Впрочем, у Блудного Сынка есть уважительная причина, - продолжал Клейн.
- У него анемия. Крови хватает или только на мозг, или только на член. Когда у него
встает, он не помнит даже своего собственного имени.
- Да что ты говоришь? - сказала Юдит, взболтав кубики льда в стакане.
- Может быть, у тебя тоже уважительная причина? - продолжал Клейн. - Нет
ли у тебя чего-нибудь такого, о чем ты нам никогда не рассказывала?
- Даже если и так, ты будешь последним человеком, который об этом узнает.
И с этими словами она вылила содержимое своего стакана ему за пазуху.
Разумеется, по прошествии некоторого времени она пожалела об этом.
Возвращаясь на машине домой, она думала о том, как бы помириться с ним, обойдясь
при этом без извинений. Ничего не придумав, она решила оставить все как есть. У нее
и раньше бывали ссоры с Клейном, трезвые и пьяные. Через месяц, максимум через
два, они забывались.
Дома ее ждали сообщения от Эстабрука. Он больше не рыдал. Голос его
превратился в монотонную погребальную песнь, в которой слышалось неподдельное
отчаяние. Первая запись состояла из тех же просьб, которые ей приходилось слышать
и раньше. Он сказал, что сходит без нее с ума и что она нужна ему. Не согласится ли
она хотя бы поговорить с ним, дать ему возможность объясниться? Вторая запись
звучала более бессвязно. Он сказал, что она не понимает, в какие тайны он посвящен,
как они душат его и как он погибает от этого. Не приедет ли она повидаться с ним,
хотя бы для того, чтобы забрать свою одежду?
Это была единственная часть ее финальной сцены, которую она переписала бы,
если бы существовала возможность разыграть ее заново. Ослепленная яростью, она
оставила у Эстабрука много своих личных вещей, драгоценностей и одежды. Теперь
она могла себе вообразить, как он рыдает над ними, нюхает их и - Бог знает -
может быть, даже носит их. Но раз уж тогда она решила оставить эти вещи у него,
теперь она не станет заключать с ним сделки, чтобы вернуть их назад. Когда-нибудь
она успокоится настолько, что сможет вернуться и опустошить буфеты и платяные
шкафы, но это время еще не пришло.
В ту ночь звонков больше не было. Новый год был очень близок, и наступило
время подумать, как она будет зарабатывать себе на жизнь в январе. Когда Эстабрук
сделал ей предложение, она ушла со своей работы в конторе Вандерборо и стала
свободно распоряжаться его деньгами, сохраняя веру (без сомнения, наивную) в то,
что, если они расстанутся, Эстабрук поведет себя с ней достойно и благородно. Она не
предвидела тогда ни всей тягости своего положения, которая наконец вынудила ее
оставить его (ее мучило чувство, что она стала его собственностью и что, если она
промедлит еще хотя бы секунду, ей уже никогда не выкарабкаться), ни той ярости, с
которой он станет мстить ей за это. Опять-таки, когда-нибудь настанет время, когда
она почувствует себя способной вымазаться в грязи бракоразводного процесса, но, как
и в случае с одеждой, она еще не была готова к этому, хотя развод и сулил ей
приличную сумму денег. Ну а пока надо подумать о работе.
Некоторое время спустя, тридцатого декабря, ей позвонил Льюис Лидер, адвокат
Эстабрука, - человек, которого она встречала всего лишь один раз в жизни, но
который запомнился ей благодаря своей говорливости. На этот раз, однако, это его
качество никак не проявилось. Он выразил неодобрение ее равнодушию к судьбе
своего клиента в форме, граничившей с откровенной грубостью. Знает ли она, спросил
он у нее, что Эстабрук был помещен в больницу? Когда она проинформировала его о
своем неведении на этот счет, он сказал, что хотя, по его глубочайшему убеждению,
ей абсолютно на это наплевать, тем не менее он должен выполнить свой долг и
сообщить ей об этом. Она спросила его, что случилось. Он кратко объяснил, что на
рассвете двадцать восьмого числа Эстабрука нашли на улице, и на нем был надет
только один предмет туалета.
Он не стал уточнять, какой.
- Он болен? - спросила она.
- Не физически, - ответил Лидер. - Но его психическое состояние крайне
неблагоприятно. Я подумал, что вам следует об этом знать, хотя я и уверен, что он не
захочет вас видеть.
- Уверена в вашей правоте, - сказала Юдит.
- Если учесть, сколько денег это может вам принести, - сказал Лидер, - то он
заслуживает лучшего отношения.
Произнеся эту пошлость, он повесил трубку, предоставив Юдит возможность
поразмышлять над тем, почему мужчины, с которыми она спала, начинают сходить с
ума. Два дня назад ей предсказывали, что у Миляги вот-вот съедет крыша. А теперь
успокоительное колют Эстабруку. Интересно, это она свела их с ума или виной тому
плохая наследственность? Она подумала, не стоит ли позвонить Миляге в мастерскую
и узнать, как он там, но в конце концов решила этого не делать. Пусть трахает свою
картину, и черт ее побери, если она станет соперничать за его внимание с каким-то
поганым куском холста.
Новости, сообщенные Лидером, открыли перед ней одну полезную возможность.
Раз Эстабрук в больнице, ничто не помешает ей побывать у него дома и забрать свои
веши. Подходящее мероприятие для последнего дня декабря. Из берлоги своего мужа
она заберет остатки своей прежней жизни и будет готова встретить Новый год в
одиночестве.
Замок он не сменил, возможно, надеясь на то, что в одну прекрасную ночь она
вернется и скользнет рядом с ним под одеяло. Однако, войдя в дом, она никак не могла
избавиться от ощущения, что она - взломщик. Снаружи было пасмурно, и она зажгла
все лампы, но комнаты словно бы сопротивлялись освещению, как будто
распространившийся по всему дому резкий запах гнилых продуктов сделал воздух
едва прозрачным. Она смело шагнула в кухню, намереваясь чего-нибудь выпить,
прежде чем начать собирать свои вещи, и обнаружила, что все помещение заставлено
тарелками с протухшей едой, большинство которых было почти нетронуто. Первым
делом она открыла окно, а потом холодильник, в котором оказались все те же
испорченные продукты. Там же были лед и вода. Поместив и то, и другое в чистый
стакан, она принялась за работу. Наверху был такой же беспорядок, как и внизу.
Очевидно, с тех пор как она ушла, Эстабрук перестал следить за домом. Кровать, на
которой они спали вместе, превратилась в кладбище грязных простыней. На полу была
свалка грязного белья. Однако ее одежды в этих грудах не было, и, войдя в соседнюю
комнату, она убедилась в том, что все висит на своих местах. Стараясь покончить с
этим неприятным делом как можно скорее, она нашла несколько чемоданов и начала
упаковывать одежду. Много времени на это не потребовалось. Покончив с этой
работой, она вынула свои вещи из ящиков и принялась за их упаковку. Ее
драгоценности хранились в сейфе внизу. Туда она и отправилась, покончив со
спальней и оставив чемоданы у парадной двери. Несмотря на то, что она знала, где
Эстабрук хранит ключи от сейфа, она никогда не открывала его сама. Он требовал
строгого соблюдения следующего ритуала: в тот вечер, когда она хотела надеть какойнибудь
из его подарков, он сначала спрашивал ее, что именно ей угодно, а потом
спускался вниз, доставал требуемую вещь из. сейфа и надевал ей на шею или запястье,
или сам вдевал ей в уши. Вульгарный, самодовольный спектакль. Она удивилась, как
это она могла мириться с таким идиотством так долго. Конечно, приятно было
получать от него дорогие подарки, но почему она играла в этой игре такую пассивную
роль? Нелепость какая-то.
Ключ от сейфа оказался там, где она и предполагала. Он был спрятан в самом
конце ящика письменного стола в его кабинете. Сейф же находился за архитектурным
рисунком на стене кабинета, на котором было изображено странное сооружение в
псевдоклассическом стиле, названное художником просто Убежище. Рама, в которую
рисунок был вставлен, была куда более внушительна, нежели того заслуживали его
художественные достоинства, и Юдит стоило некоторых усилий снять его со стены.
Но в конце концов ей это удалось, и она проникла в скрывавшийся за рисунком сейф.
В сейфе было две полки. Нижняя была забита бумагами, а верхняя - небольшими
свертками, среди которых она рассчитывала найти и свою собственность.
Любопытство победило в ней желание поскорее забрать принадлежавшее ей по праву
и уйти: она вынула все свертки и разложила их на письменном столе. Несомненно, в
двух из них действительно были ее Драгоценности, но содержимое оставшихся трех
заинтриговало ее в большей степени, не в последнюю очередь потому, что завернуто
оно было в тонкую, словно шелк, ткань, и от него исходил сладкий, пряный,
приторный запах, нисколько не похожий на царивший в сейфе запах плесени. Первым
она развернула самый большой сверток. В нем оказался манускрипт, состоящий из
тщательно сшитых тонких пергаментных листов. Обложки у него не было, и казалось,
что страницы собраны в произвольном порядке. В первую секунду она подумала, что
это обрывки какого-то анатомического трактата. Однако, присмотревшись
повнимательнее, поняла, что это вовсе не справочник хирурга, а книга из разряда тех,
что прячут под подушкой подростки, в которой изображались и подробно
описывались различные сексуальные позиции. Листая ее, она искренне понадеялась,
что автор находится в таком месте, где у него нет возможности попытаться
осуществить свои фантазии. Человеческая плоть не обладала ни такой ловкостью, ни
такой способностью к видоизменениям, которые позволили бы воссоздать картины,
запечатленные пером и тушью на этих страницах. Там были изображены пары,
переплетенные подобно ссорящимся головоногим моллюскам. У других же на теле
виднелись такие загадочные органы и отверстия, которых, к тому же, было так много,
что в них едва ли можно было узнать людей.
Она перелистывала книгу взад и вперед, постоянно возвращаясь к серии
иллюстраций на центральном развороте книги. На первом рисунке были изображены
обнаженные мужчина и женщина совершенно нормальной наружности. Женщина
лежала головой на подушке, а мужчина, стоя на коленях у нее между ног, лизал
языком подошву ее ступни. Эта невинная сценка служила прелюдией к жестокому
акту каннибализма. Мужчина, начиная с ног, пожирал тело женщины. Его партнерша
отвечала ему той же нежной лаской. Разумеется, их ужимки опровергали законы как
физики, так и физиологии, но художнику удалось изобразить процесс без гротеска, в
манере инструкций к какому-нибудь необычному магическому трюку. Только закрыв
книгу и обнаружив, что картины по-прежнему стоят у нее перед глазами, она ощутила
первые признаки отвращения. Чтобы избавиться от неприятного впечатления, она
обратила их в праведный гнев против Эстабрука, который не только осмелился
приобрести такую диковину, но и скрыл это от нее. Еще одно доказательство того, что
она правильно поступила, уйдя от него.
В другом свертке находился куда более невинный предмет: что-то вроде обломка
скульптуры размером примерно с ее кулак. На одной грани было грубо вырезано нечто
напоминающее то ли плачущий глаз, те ли сосок, из которого течет молоко, то ли
почку, на которой выступила капелька сока. Другие грани обнажали структуры камня,
из которого была сделана скульптура. Цвет его был молочно-голубым, но его
пронизывали тонкие жилки черного и красного. Держа камень в руке, она ощутила
приятное чувство и положила его на место лишь с большой неохотой. Содержимое
третьего свертка оказалось очаровательной находкой: полдюжины шариков размером
с горошину, украшенных миниатю
...Закладка в соц.сетях
