Жанр: Триллер
Рассказы
...озможность рассеяться или даже успокоиться. Во всяком случае
разумно было сохранить огарок хотя бы для того, чтобы смотреть на часы.
Погасив свечу и поставив ее рядом с собой на пол, он удобно
расположился в кресле, откинулся назад и закрыл глаза, надеясь уснуть. Но
его постигло разочарование: никогда в своей жизни Джерет не был так далек от
сна, и через несколько минут он отказался от всяких попыток задремать. Но
чем же заняться? Не мог же он бродить ощупью в темноте, рискуя расшибиться
или, налетев на стол, потревожить покойника. Мы все признаем за мертвыми
право на покой и свободу от всего грубого и насильственного. Джерету почти
удалось убедить себя, что только такого рода соображения удержали его от
рискованных прогулок и приковали его к креслу.
В то время как он размышлял над этим, ему почудилось, что в той
стороне, где стоял стол, раздался слабый звук, но что это был за звук, он не
понял. Джерет не повернул головы - стоит ли это делать в темноте? Но он
слушал - почему бы и нет? И, прислушиваясь, он почувствовал головокружение и
ухватился за ручки кресла. В ушах у него стоял странный звон, голова,
казалось, вот-вот лопнет, одежда сдавливала грудь. Он недоумевал - что это?
Неужели признаки страха? Внезапно, с долгим мучительным выдохом, грудь его
опустилась. Он судорожно вздохнул, легкие его наполнились воздухом,
головокружение прекратилось, и он понял, что прислушивался так напряженно,
что, затаив дыхание, едва не задохнулся. Открытие раздосадовало его. Он
поднялся, оттолкнул кресло ногой и шагнул на середину комнаты. Но в темноте
далеко не уйдешь: он начал водить руками по воздуху и, нащупав стену, дошел
по ней до угла, повернулся, прошел мимо окон и в следующем углу сильно
стукнулся о пюпитр и опрокинул его. Раздался стук, и это напугало Джерета,
он вздрогнул. Это вызвало чувство раздражения. "Что за черт! Как я мог
забыть, где он стоит?" - пробормотал он, пробираясь вдоль третьей стены к
камину. "Я должен привести все в порядок". И он начал шарить по полу руками
в поисках свечи. Найдя свечу, Джерет зажег ее и сразу же взглянул на стол,
где, естественно ничто не изменилось. Пюпитр так и остался лежать на полу
незамеченным, - Джерет забыл "привести его в порядок". Он внимательно
осмотрел комнату, разгоняя густые тени движением руки, державшей свечу, и
наконец, подойдя к двери, попробовал ее открыть, поворачивая и дергая ручку
изо всей силы. Она не поддалась, и это, видимо, несколько успокоило его. Он
запер дверь еще прочнее на засов, которого раньше не заметил. Снова усевшись
в кресло, он посмотрел на часы: всего половина десятого. С изумлением он
поднес часы к уху. Они шли. Свеча была теперь заметно короче. Он снова задул
ее и поставил на пол рядом, как прежде. Мистеру Джерету было не по себе;
обстановка ему явно не нравилась, и он сердился на себя за это. "Чего мне
бояться? - думал он. - Это просто нелепо и постыдно. Да и не такой я дурак".
Но от того, что вы скажете: "Я не поддамся страху", смелости у вас не
прибавится. Чем больше Джерет презирал себя, тем больше давал себе оснований
для презрения; чем больше придумывал вариаций на простую тему о безобидности
мертвеца, тем сильнее становился разлад в его чувствах.
- Как же так! - воскликнул он вслух в душевном смятении. - Да ведь я не
капли не суеверен, не верю в бессмертие, знаю и сейчас лучше, чем
когда-либо, что загробная жизнь это просто неосуществимая мечта, - неужели
же я проиграю пари, потеряю честь, самоуважение и, возможно, рассудок только
из-за того, что какие-то дикие предки, обитавшие в пещерах и норах,
бессмысленно верили, будто мертвые встают по ночам, будто... - Ясно и
отчетливо Джерет услышал позади себя звук легких, мягких шагов, неторопливо,
равномерно и неуклонно приближающихся.
4
В предрассветном сумраке д-р Хелберсон медленно ехал в коляске со своим
молодым другом Харпером по улицам Северного Берега. - Ну как, юноша? Вы
по-прежнему верите в то, что ваш друг такой уж смелый или, скажем лучше,
толстокожий человек? -спросил старший. - Вы все еще думаете, что я проиграл?
- Уверен, что вы проиграли,- с подчеркнутой убежденностью ответил
другой.
- Клянусь, я буду рад, если это так.
Эти слова доктор произнес значительно, почти торжественно. Несколько
минут оба молчали.
- Харпер,- заговорил доктор, лицо которого в тусклом свете мелькавших
уличных фонарей казалось очень серьезным, - в этой истории меня многое
беспокоит. Ваш приятель так презрительно отнесся к моему сомнению в его
выдержке, - хотя это чисто физическое свойство и обижаться тут нечего, - и
так бестактно потребовал, чтобы труп был трупом врача, что задел меня за
живое, иначе я нс зашел бы так далеко. Если что-нибудь случится, мы погибли,
и, боюсь заслуженно.
- Но что может случиться? Даже если эта история примет дурной оборот -
чего я нисколько не опасаюсь, - Мэнчеру достаточно будет воскреснуть и
объяснить все Джерету. С настоящим трупом из прозекторской или с одним из
ваших умерших пациентов дело обстояло бы сложнее. Итак, д-р Мэнчер сдержал
свое обещание: он изображал труп.
Доктор Хелберсон долго молчал, пока коляска двигалась черепашьим шагом
по той же улице, по которой проезжала уже два или три раза. Затем он
произнес:
- Ну, будем надеяться, что Мэнчер, если ему пришлось восстать из
мертвых, вел себя осторожно. В таком положении любая ошибка могла все
испортить, вместо того чтобы исправить.
- Да,- сказан Харпер,- Джерет убил бы его. Однако смотрите, доктор, -
прибавил он, взглянув на часы в тот момент, когда на них упал свет фонаря, -
наконец-то скоро четыре.
Спустя мгновение они вышли из экипажа и быстро направились к давно
необитаемому дому, принадлежащему доктору, где, согласно условиям безумного
пари, был заперт Джерет. Недалеко от дома они увидели человека, бегущего им
навстречу.
- Вы не знаете, - закричал тот, приостановившись, - где найти врача? -
А в чем дело? - уклончиво спросил Хелберсон. - Идите и посмотрите, - ответил
человек и побежал дальше.
Они ускорили шаги. Подойдя к дому, они увидели, что туда один за другим
поспешно входят взволнованные люди. В домах рядом и напротив окна спален
были распахнуты, и из них торчали головы. Все наперебой задавали вопросы, но
никто на них не отвечал. Те немногие окна, где шторы оставались опущенными,
были освещены: видимо обитатели этих комнат одевались, намереваясь
спуститься вниз. Как раз напротив того дома, куда шли Хелберсон и Харпер,
стоял фонарь, бросавший неяркий желтый свет на происходящее, казалось
намекая, что многое мог бы порассказать, если бы только захотел. Харпер,
мертвенно бледный, помедлил у двери и дотронулся до руки своего друга.
- Нам, кажется, крышка, доктор,- сказал он взволнованным тоном, странно
противоречившим шутливому оттенку его слов. - Игра обернулась против нас.
Лучше не входить, я за то, чтобы остаться в тени.
- Я врач, - сказал спокойно Хелберсон,- моя помощь может понадобиться.
Они поднялись по ступенькам и остановились. Дверь была открыта. Уличный
фонарь освещал вестибюль дома, набитый людьми. Некоторые уже поднялись на
верхнюю площадку лестницы и, так как дальше не смогли протолкаться, стояли,
ожидая, когда им повезет. Все говорили враз, никто не слушал друг друга.
Внезапно наверху началась какая-то свалка: из двери выбежал человек,
отбиваясь на ходу от тех, кто пытался задержать его. Он ринулся вниз сквозь
толпу напуганных зевак, расталкивая их, отбрасывая к стене одних, других
вынуждая вцепиться в перила, хватая людей за горло, нанося им удары,
скидывая их с лестницы и наступая на упавших. Он был без шляпы, в
растерзанной одежде. В бегающих, безумных глазах было нечто наводившее еще
больший ужас, чем его нечеловеческая сила. Гладко выбритое лицо было
бескровно, волосы белы как снег.
Толпа у подножья лестницы отхлынула, чтобы дать ему дорогу, и в ту же
секунду Харпер бросился вперед. - Джерет! Джерет! - закричал он.
Доктор Хелберсон схватил его за ворот и оттащил назад. Человек посмотрел друзьям прямо в
лицо невидящим взглядом, выскочил за дверь и исчез. Толстый полицейский, которому не
удалось с такой же легкостью проложить себе путь, выбежал на улицу мгновение спустя и
кинулся за ним, а из окон высовывались женщины и дети и вопили, направляя его по следам
беглеца.
Лестница почти опустела, так как толпа бросилась на улицу, следить за
погоней; д-р Хелберсон поднялся на площадку, сопровождаемый Харпером.
Наверху в дверях полицейский преградил им путь.
- Мы врачи, - сказал доктор, и их пропустили.
Комната была полна людей, столпившихся в темноте вокруг стола. Вновь
вошедшие протолкались вперед и заглянули через плечи стоявших в первом ряду.
На столе лежало тело, по грудь прикрытое простыней и ярко освещенное лучами
фонаря, который держал один из полицейских, стоявших в ногах трупа. За
исключением тех, кто сбился у изголовья, все - в том числе и сам полицейский
- тонули во мраке. Желтое лицо трупа было отвратительно, ужасно! Приоткрытые
глаза закатились, челюсть отвисла, на губах, подбородке, щеках засохла пена.
Какой-то высокий человек, по-видимому врач, стоял, наклонившись над телом,
положив ему руку на сердце; затем он сунул два пальца в открытый рот
мертвеца. - Уже шесть часов, как этот человек умер, - сказал он. - Нужно
передать дело следователю.
Он вынул карточку из кармана, протянул ее полицейскому и направился к
двери.
- Всем покинуть комнату! - резко приказал полицейский и поднял фонарь;
труп, очутившись внезапно в темноте, исчез, как будто его сбросили со стола.
Полицейский направил фонарь на толпу, и луч света, обегая комнату,
выхватывал из мрака отдельные лица. Эффект был поразительный! Люди,
ослепленные, смятенные, испуганные, шумно кинулись к двери, теснясь,
толкаясь, натыкаясь друг на друга, спасаясь бегством, как призраки Ночи от
лучей Аполлона. Полицейский безжалостно направлял свет фонаря на эту
барахтающуюся, топочущую массу. Подхваченные общим потоком, Хелберсон и
Харпер мгновенно оказались на улице.
- Боже мой, доктор, ведь я говорил вам, что Джерет убьет его, -сказал
Харпер, как только они выбрались из толпы.
- Кажется говорили, - ответил доктор, не выказывая особого волнения.
Они молча шли квартал за кварталом. На сером фоне востока
вырисовывались силуэты домов на холмах. По улице двигалась привычная тележка
с молоком. Скоро должен был появиться посыльный из булочной; разносчик газет
уже отправился в свой путь.
- Я думаю, юноша, - сказал Хелберсон, - что мы с вами слишком долго
дышали утренним воздухом. Это вредно для здоровья, необходимо переменить
обстановку. Что вы думаете о поездке в Европу?
- Когда?
- Ну, это безразлично. Полагаю, если мы выедем сегодня в четыре часа,
будет еще не поздно.
- Встретимся на пароходе, - ответил Харпер.
Семь лет спустя, в Нью-Йорке, эти же двое сидели, беседуя, на скамье в
Медисон-сквере. Какой-то человек, некоторое время незаметно наблюдавший за
ними, подошел, приподнял учтиво шляпу, открыв белые как снег волосы, и
сказал:
- Прошу простить меня, джентльмены, но тому, кто убил человека тем, что
воскрес, лучше всего обменяться с убитым одеждой и при первом удобном случае
бежать.
Хелберсон и Харпер обменялись многозначительными взглядами, - эти слова
показались им забавными. Хелберсон добродушно посмотрел в глаза незнакомца и
ответил:
- Я всегда думал точно так же. Я полностью согласен с вами относительно
преимущ...
Он вдруг запнулся и побледнел как смерть. Приоткрыв рот, он глядел на
человека. Его охватила дрожь.
- Ого! - сказал незнакомец. - Я вижу, вы нездоровы, доктор. Если вы не
можете вылечить себя сами, я уверен, доктор Харпер поможет вам. - Кто вы
такой, черт вас побери? - грубо спросил Харпер. Незнакомец подошел поближе
и, наклонившись, сказал шепотом: - Иногда я называю себя Джеретом, но вам
ради старинной дружбы, скажу правду: я доктор Уильям Мэнчер. Эти слова
заставили Харпера вскочить.
- Мэнчер! - воскликнул он, а Хелберсон добавил: - Клянусь, так оно и
есть!
- Да, - неопределенно улыбаясь, сказал незнакомец, - несомненно, так
оно и есть.
Он запнулся, как будто пытаясь что-то вспомнить, затем начал напевать
модную песенку. Он, по-видимому, забыл об их присутствии.
- Послушайте, Мэнчер, - сказал старший, - расскажите же, что случилось
той ночью - с Джеретом, помните?
- Ах да, с Джеретом, - ответил тот. - Странно, что я вам не рассказал -
я так часто рассказываю это. Видите ли, я подслушал, когда он говорил сам с
собой, и понял, что он здорово напуган. И я не мог справиться с искушением
воскреснуть и подурачиться, право, не мог. Вот я и воскрес, но я никак не
думал, что он примет это всерьез, - никак не думал. А потом - поменяться с
ним местами было нелегким делом, а потом - вы меня не выпускали, черт вас
возьми!
Последние слова были произнесены с непередаваемой свирепостью. Друзья в
испуге отступили.
- Мы? Но... но... - Хелберсон заикался, совершенно потеряв
самообладание. - При чем тут мы?
- Разве вы не доктора Хелборн и Шарпер?"В изменении фамилий - игра
слова: Хелборн - исчадие ада, Шарпер - игрок, шулер. (Прим.пер.)" - спросил
человек, смеясь.
- Действительно, моя фамилия Хелберсон, а этого джентльмена зовут
Харпер, - ответил первый, немного успокоенный смехом Мэнчера. - Но мы уже не
врачи, мы, мы. . . а, черт побери, мы - игроки, старина.
И это была правда.
- Прекрасная профессия, прекрасная. Кстати, надеюсь, Шарпер, как
честный игрок, заплатил за Джерета? Очень хорошая, почтенная профессия, -
задумчиво повторил он, с рассеянным видом отходя от них, - но я держусь
прежней. Я - главный врач блумингдейлского сумасшедшего дома. Мне поручено
смотреть за надзирателем.
* ВСАДНИК В НЕБЕ *
Перевод П.Охрименко
В солнечный осенний день 1861 года в зарослях лавровых деревьев, у
обочины одной из дорог западной Виргинии, лежал солдат. Он лежал на животе,
вытянувшись во весь рост, положив голову на согнутую левую руку. Правая рука
была выкинута вперед, в ней он держал винтовку. Если бы не его поза и не
чуть заметное ритмичное колебание сдвинутого за спину патронташа, его можно
было бы принять за мертвого,- но на самом деле он просто спал на посту.
Однако если бы его застали за этим занятием, то очень скоро он стал бы
мертвым, ибо такой проступок, по закону и справедливости, карается смертью.
Лавровая рощица, где спал этот преступник, росла у поворота дороги; до
этого места дорога, неуклонно поднимавшаяся в гору, устремлялась на юг,
здесь же она круто сворачивала на запад и огибала вершину горы - ярдов через
сто она опять поворачивала на юг и бежала, виляя вниз, через лес.
Там, где дорога делала второй поворот, над ней нависала большая плоская
скала, слегка выдававшаяся на север и обращенная к низине, откуда начинала
свой подъем эта дорога. Скала эта накрывала высокий утес; камень, брошенный
с вершины этого утеса, упал бы прямо вниз, на верхушки высоких сосен,
пролетев расстояние в тысячу ярдов. Солдат же лежал на другом уступе этого
самого утеса. Если бы он не спал, его взору представился бы не только
короткий отрезок дороги и нависавшая над ней скала, но и весь утес под ней.
По всей вероятности, от такого вида у него закружилась бы голова.
Местность была лесистая, и только в глубине долины, в северном
направлении виднелся небольшой луг, по которому протекала речка, чуть
видимая с опушки. Издалека казалось, что луг этот не превышает размерами
обычный приусадебный, двор, на самом же деле он простирался на несколько
акров. Луг покрывала сочная зеленая трава, куда более яркая, нежели
обступивший его со всех сторон лес. Вдали за этой долиной громоздился целый
ряд гигантских утесов, подобных тому, с которого нам открывается вид на эту
первобытную картину и по которому дорога взбегала вверх к самой вершине.
Отсюда с наблюдательного пункта на вершине утеса казалось, что долина
замкнута с всех сторон, и на ум невольно приходила мысль - каким образом
дорога, нашедшая себе выход из долины, нашла в нее вход, откуда течет и куда
убегает речка, разрезавшая надвое лежавшую далеко внизу долину.
Как бы дика и непроходима ни была какая-нибудь местность, люди все
равно превратят ее в театр военных действий. В лесу, на дне этой военной
мышеловки, где полсотни солдат, охраняющих выходы, могли бы взять измором и
принудить к сдаче целую армию, скрывались пять полков федеральной пехоты.
Форсированным маршем шли они целые сутки без остановки и теперь
расположились на отдых. Как только стемнеет, они снова выступят в поход,
поднимутся на кручу, туда, где спал сейчас их вероломный часовой, и,
спустившись по другому склону горы, обрушатся на лагерь врага в полночь. Они
рассчитывали напасть неожиданно, с тыла, так как именно в тыл вела эта
дорога. Они знали, что в случае неудачи окажутся в чрезвычайно трудном
положении. знали они и то, что, если благодаря какой-нибудь случайности или
бдительности врага передвижение их будет обнаружено, на удачу им
рассчитывать нечего.
Спавший среди лавровых деревьев часовой был уроженец штата Виргиния,
молодой человек по имени Картер Дрюз. Единственный сын состоятельных
родителей, он получил хорошее воспитание и образование и привык пользоваться
всеми благами жизни, какие только доступны человеку, обладающему богатством
и утонченным вкусом. Дом его отца находился всего в нескольких милях от того
места, где он сейчас лежал.
Как-то раз утром, встав из-за стола после завтрака, молодой человек
сказал спокойно, но серьезно:
- Отец, в Графтон прибыл союзный полк, я решил вступить в него.
Отец поднял свою львиную голову, минуту молча глядел на сына, затем
сказал:
- Ну, что ж, сэр, иди к северянам и помни, что бы ни случилось, ты
должен исполнять то, что считаешь своим долгом. Виргиния, по отношению к
которой ты стал предателем, обойдется и без тебя. Если мы оба доживем до
конца войны, мы еще поговорим на эту тему. Твоя мать, по словам врача,
находится в тяжелом состоянии. Ей осталось жить среди нас самое большее
несколько недель, но для меня эти недели очень дороги. Лучше не будем
тревожить ее.
Итак, Картер Дрюз, почтительно поклонившись отцу, ответившему ему
величественным поклоном, за которым скрывалось разбитое сердце, оставил
родительский кров и ушел на войну. Своей честностью, преданностью делу и
отвагой он быстро заслужил признание товарищей и полкового начальства, и
именно благодаря этим качествам и некоторому знанию местности ему и было
дано опасное поручение - занять крайний сторожевой пост.
Однако усталость взяла свое, и он заснул на посту. Кто скажет, злым или
добрым был дух, который явился ему во сне и разбудил его? В глубокой тиши и
истоме жаркого полудня какой-то невидимый посланник судьбы неслышно коснулся
своим перстом очей его сознания, прошептал ему на ухо таинственные слова,
неведомые людям и неслыханные ими, и разбудил его. Часовой слегка приподнял
голову и, чуть раздвинув ветки лавра, за которым лежал, выглянул - и тут же
инстинктивно сжал в правой руке винтовку.
В первый момент он испытывал только наслаждение - такое чувство
доставляет человеку созерцание картины редкой красоты. На самом краю плоской
скалы, лежавшей на колоссальном пьедестале утеса, неподвижно застыла
величественная статуя всадника, четко вырисовывавшаяся на фоне неба. Человек
сидел на коне с военной выправкой, но в его фигуре чувствовалось вынужденное
спокойствие мраморного греческого бога.
Серый мундир всадника как нельзя лучше гармонировал с бескрайним
простором, блеск металлических частей его оружия и блях на попоне смягчался
падающей тенью, масть лошади была спокойного, не яркого тона. Спереди на
луке седла лежал карабин, казавшийся отсюда удивительно коротким; всадник
придерживал его правой рукой; левую руку, в которой он держал поводья, не
было видно. Лошадь стояла в профиль, и ее силуэт отчетливо выделялся на фоне
неба, морда была вытянута по направлению к большим утесам. Всадник чуть
повернул голову в сторону, так что были видны только его борода и висок,- он
смотрел вниз, в долину. Снизу вырисовывавшаяся на фоне неба фигура всадника
казалась громадной, а сознание, что ее присутствие означает близость
грозного врага, делало ее в глазах солдата чем-то героическим и
внушительным.
На одно мгновение у Дрюза явилось какое-то необъяснимое, смутное
чувство, ему показалось, что он проспал до конца войны и теперь смотрит на
замечательную скульптуру, воздвигнутую на этой скале, чтобы напоминать людям
о славном прошлом, в котором лично он играл роль довольно бесславную. Но это
чувство быстро рассеялось, стоило только скульптурной группе чуть
шелохнуться: конь, не переступив ногами, слегка отпрянул назад от края
пропасти, однако человек оставался неподвижным, как и прежде. Совершенно
очнувшись ото сна и со всей ясностью представив себе серьезность положения,
Дрюз приложил приклад винтовки к щеке, осторожно просунул вперед между
кустами дуло, взвел курок и прицелился прямо в сердце всадника. Достаточно
нажать на спуск - и Картер Дрюз выполнит свой долг солдата. Но в эту самую
секунду всадник повернул голову и взглянул туда, где, скрытый ветвями, лежал
его враг,- казалось, он смотрит ему прямо в лицо, в глаза, в храброе,
отзывчивое сердце.
Неужели так страшно убить врага на войне? Врага, овладевшего тайной
разоблачения, которая грозит гибелью и самому часовому, и его товарищам,
врага, который, открыв эту тайну, стал более страшным, нежели вся его армия,
как бы велика она ни была.
Картер Дрюз побледнел. Его охватила нервная дрожь, он почувствовал
дурноту, скульптурная группа завертелась перед его глазами, распалась на
отдельные фигуры, которые черными пятнами запрыгали на фоне огненного неба.
Рука его соскользнула с винтовки, голова стала медленно склоняться, пока он
не уткнулся лицом в опавшие листья. Этот храбрый молодой человек, этот
закаленный воин от сильного волнения едва не лишился чувств.
Но это продолжалось всего лишь мгновение. В следующую минуту он поднял
голову, руки его снова крепко сжали винтовку, палец лег на спуск: голова,
сердце и глаза были совершенно ясны, совесть чиста и разум незамутнен. Он не
мог надеяться взять врага в плен, а напугать его означало дать ему
возможность ускользнуть в свой лагерь с роковой вестью. Долг солдата был
ясен. Он должен застрелить всадника из засады без малейшего промедления, не
размышляя, не обращаясь мысленно к богу... уничтожить его сразу. Но... может
быть, есть еще надежда; может быть, всадник ничего не увидел, может, он
просто любуется величественным пейзажем? Может, если его не спугнуть, он
спокойно повернет назад своего коня и уедет туда, откуда приехал. Ведь когда
он тронет коня, по нему сразу будет видно, обнаружил он что-нибудь или нет.
Вполне возможно, что его напряженное внимание...
Дрюз повернул голову и посмотрел вниз, на дно воздушной пропасти,
казалось, с поверхности моря он глядел в его прозрачные глубины. И сразу же
увидел цепочку всадников,- извиваясь, она ползла по зеленому лугу. Какой-то
идиот командир позволил своим солдатам поить лошадей на открытом месте, за
которым можно было наблюдать, по крайней мере, с десяти горных вершин!
Дрюз отвел взгляд от долины и снова устремил его на всадника в небо;
сейчас он снова смотрел на него сквозь прицел своей винтовки. Только на этот
раз он целился в лошадь. В памяти у него, как священный наказ, встали слова
отца, сказанные им при прощании: "Что бы ни случилось, ты должен исполнить
то, что считаешь своим долгом". Он совсем овладел собой. Зубы его были сжаты
крепко, но не судорожно. Он был спокоен, как спящий ребенок,- никакой дрожи;
дыхание, задержанное на мгновение, пока он брал прицел, было ровным,
неучащенным. Долг победил. Дух приказал телу: "Спокойно, сохраняй
хладнокровие!" Дрюз выстрелил.
Офицер федеральной армии, движимый то ли жаждой приключений, то ли
побуждаемый желанием получить дополнительные данные о враге, покинул свой
бивуак в долине и, добравшись до небольшой прогалины у подножия скалы,
остановился в раздумье - стоит ли идти дальше. Прямо перед ним на расстоянии
четверти мили, хотя ему казалось, что он легко может добросить туда камнем,
вздымался гигантский утес, окаймленный у подножья огромными соснами; он был
так высок, что при одном взгляде на него, на его острую зубчатую вершину
офицер почувствовал сильное головокружение. Сбоку утес казался совершенно
отвесным, его верхняя часть отчетливо выделялась на фоне голубого неба,
приблизительно на половине небо уступало место далекому кряжу,
соперничающему с ним своей голубизной; ближе к земле утес исчезал в пышной
зелени деревьев. Задрав голову, офицер смотрел вверх на недосягаемый утес;
вдруг он увидел потрясающую картину: по воздуху верхом на коне в долину
спускался человек!
Всадник сидел очень прямо, по-кавалерийски, крепко держась в седле и
натянув поводья, словно сдерживая чересчур норовистого коня. Волосы
вздыбились на его обнаженно
...Поділитися у соцмережах
