Жанр: Триллер
Ужас в городе
...?
- Нарушение общественного порядка, - объяснил милиционер. - Придется пройти
в отделение. ;
На вид ему лет сорок, упитанный, матерый, с конопатой рожей. Конечно, из
одной компашки с лохотронщиками,
закупленный с потрохами. Но серьезный, неулыбчивый, для пущего страха - рука на
расстегнутой кобуре.
- Чего я нарушил? - спросил Мышкин.
- Вот девушка жалобу подала. Приставали к ней.
- Приставал, приставал! - внезапно заблажила девица, будто ее шилом
кольнули. - Чуть невинности не лишил. Налетел, как
вепрь. Арестуйте его, дяденька, арестуйте. Это маньяк!
Опять скопились ротозеи, на время отпугнутые стрельбой, и трое ножевиков
маячили неподалеку, ждали момента. Пока что
их Роза Васильевна держала под прицелом, поводя дулом из стороны в сторону.
- Видите, - сказал мент. - Попытка изнасилования в публичном месте. Это
чревато. Предъявите документы.
- Сунь ты ему зеленую, чтобы отвязался, - зло крикнула Роза Васильевна.
- Зеленую?! - девицу чуть шок не хватил. - Да он все бабки заначил.
Зеленую! Мы их печатаем, что ли?
Мышкин отслоил в кармане из кучи несколько бумажек наугад, протянул через
окно.
- Чем богат, служивый, не обессудь.
Милиционер деньги взял, но о чем-то тяжело задумался. Аж конопушки
побледнели. Роза Васильевна прошипела через
капот:
- Ты что, Сергей Иванович, Абдуллая забыл? Хочешь, чтобы сам приехал?
- Абдуллая я не забыл, - капитан отступил на шаг и добавил специально для
Мышкина:
- Ты пока на наш рынок не ходи. Тут своих разбойников хватает.
- Спасибо за совет, - поблагодарил Мышкин и поспешно поднял стекло, потому
что шебутная девица нацелилась ему
ногтями в лицо.
С тем и отъехали благополучно.
Возле метро "Профсоюзная" Роза Васильевна велела притормозить. Закурили.
Отдышались.
- Ты меня нынче, Роза Васильевна, вполне возможно, от смерти спасла. Теперь
я твой вечный должник.
- Плохой ты друг. У Абдуллая репутация, его все знают, чего теперь скажут?
- Любишь Равиля?
- Как любишь? Он - хан. Служу ему.
Мышкин поднял у нее с колен "стечкина", перегнулся на заднее сиденье, убрал
пистолет в сумку. Эта женщина его
волновала. В ней таилась первобытная, гордая сила, какой изредка природа одаряет
своих избранниц, но с непонятной целью.
Он вдруг догадался, отчего она бесится.
- Хочешь уйти от него?
Вопрос упал тяжело, и женщина взглянула на него со странной гримасой.
- Откуда узнал?
- Я - странник. Брожу по земле... Кое-чего вижу, кое-чего понимаю. У тебя в
сердце тоска. Откройся - полегчает. Я Равилю
не скажу.
В мгновение ока она переменилась. Заблестели глаза, губы приоткрылись в
белоснежной улыбке.
- Я ему сама говорила, - произнесла отрешенно. - Он не отпускает. На мне
урок, проклятие рода. Абдуллай может его снять,
но пока не хочет. Говорит, рано.
- Давно ты в Москве?
- Пятый год уже...
- Пойдешь со мной?
- Куда, Сапожок?
- У меня тут дела небольшие, а после уйдем на Урал.
Там твоя родина. Москва не для тебя. Здесь сгинешь без пользы.
В ее глазах засветилось что-то смутное - мольба, упрек?
- Зачем я тебе?
- Не знаю, - признался Мышкин. - Мы с тобой оба жизнь прожили. Давай начнем
новую.
- Так не бывает, - сказала она.
- Сплошь и рядом, - уверил Мышкин.
...Переулками подъехали обратно к рынку и на сей раз припарковались хитро,
заехали во двор больницы.
- Как одна-то пойдешь, - усомнился Мышкин. - Не, перехватят ли?
- Не волнуйся. Меня на этом рынке ни одна вошь не тронет.
- Ухты!
Чудная штука! Час назад глядела на него рысью, бревном не собьешь, а после
задушевного, нечаянного разговора со
смуглого лица не сходила улыбка, молодившая ее на десять лет.
- Только не дерись пока ни с кем. Хорошо?
- Да тут вроде не с кем. Это же больница.
Едва ушла, к машине приблизились двое мужчин в синих халатах тюремного
покроя, в тапочках на босу ногу.
О чем-то шушукались, цепко на него поглядывая. Мышкин открыл дверцу.
- Вам чего, ребята?
- Михалыча не видел? - спросил один.
- Нет, не видел.
- Не его ждешь?
- Нет, не его.
Переглянулись многозначительно, опять зашушукались. Морды у обоих
озабоченные.
- Куревом не богат, хозяин?
Мышкин угостил их сигаретами, сам закурил за компанию. Знакомство
состоялось.
- Михалыча час назад послали, - пояснил тот, который постарше и более
изможденный, - и до сих пор нету.
У тебя это.., с финансами как?
- Нормально, - сказал Мышкин.
- Может, это... К Вадику баба скоро придет. Сразу отдадим.
- Сколько надо?
- Двадцатки хватит... Тут это.., рядом.., рязанская в ларьке. Неплохая на
вкус.
Чем-то родным, незабвенным повеяло на Мышкина.
Из тех времен, когда люди были проще. Он отдал мужикам пятьдесят рублей.
- Вадим мигом слетает, это же не Михалыч, - радостно пообещал мужчина. -
Тебе самому ничего не надо?
- Пока все есть. ;
Больной протянул ему руку:
- Николай.
- Харитон, - представился Мышкин. - В халате-то он как же?
Но Вадика и след простыл. Пока он отсутствовал, Николай поделился с
Мышкиным своими заботами. Оказалось, угодил
сюда с инфарктом на нервной почве. Довели лихие житейские передряги, связанные с
чувством ответственности, которое у
него обостренное от природы.
Если другим на все наплевать, то он так устроен, что любую мелочь принимает
близко к сердцу. Когда их лавочку, где он
работал слесарем, окончательно прикрыли, он с расстройства взялся керосинить и
пил подряд, пожалуй, около полугода. Но
однажды, протрезвев, обнаружил, что любимая супруга Настена, с которой прожили в
согласии неполный четвертак, оставила
его с носом. Да и великовозрастного сынка-балбеса Никиту прихватила.
Вывезла из квартиры всю обстановку, а ему оставила записку, которую он
процитировал Мышкину на память:
"Протрезвеешь, нас с Никитушкой не ищи и больше не звони. Как ты был, так и
остался подлецом и Иудой".
- Почему я Иуда? - закончил грустную повесть бывший слесарь. - Всю жизнь на
семью горбатил, обеспечивал необходимым,
разве я виноват, что нашествие началось?.. Конечно, с горя пошел, на гроши взял
у метро, у бабки, бутылку спиртухи,
освежился, а в бутылке-то был яд. Василий Демьянович, врач наш, прекрасной души
человек, гак и сказал, хорошо ты, брат,
отделался инфарктом. От такой дозы мог вообще околеть. Тем более при твоем
характере...
Досказать он не успел, появился Вадим и увел его за угол больницы. Вскоре
вернулась Роза Васильевна с парнем лет
тридцати, при галстуке, с умным, просветленным лицом банковского клерка. В руках
кожаный кейс.
Сели в машину, как и в первый раз: Мышкин с парнем на заднее сиденье, Роза
Васильевна впереди.
Парень щелкнул замочками кейса, достал потрепанный паспорт.
- Как просили. Натуральный. Естественно, цена чуть повыше.
- Сколько?
- Пятьсот, полагаю, будет тип-топ.
Мышкин полистал документ, захватанный многими руками: Эдуард Гаврилович
Измайлов, московская прописка, разведен,
1970 года рождения.
- Не годится. Разве я похож на тридцатилетнего?
- Извините, спешка... Оставьте меня на минутку, господа. Не могу работать
при свидетелях. Принцип.
Мышкин и Роза Васильевна вышли из машины.
Мышкин закурил. Видел через стекло, как молодой человек с удобством
устроился на сиденье: разложил инструменты,
сунул в глаз окуляр. Из-за угла высунулась бледная рожа Николая.
- Эй, Харитоша, не желаешь присоединиться?
Мышкин отмахнулся.
- Кто это? - спросила Роза Васильевна.
- Да так, приятеля встретил. После инфаркта.
Тут же окликнул из окошка паспортист:
- Готово, господа. Извольте полюбоваться.
Год рождения сиял новой датой - 1940, - и никаких следов подчистки.
- Крепко, - одобрил Мышкин. - Хозяин паспорта живой или как?
- Или как. Царство ему небесное, - паспортист истово перекрестился. -
Отсюда и цена.
Мышкин расплатился пятью стодолларовыми купюрами, и молодой человек
откланялся.
Из больницы заехали в ближайшее "срочное фото" на Ленинском проспекте,
отоварились снимком.
В сущности, все дела, намеченные на, сегодняшний день, Мышкин завершил.
- Ты не голодная? - спросил у Розы Васильевны.
- Ну как сказать...
- Приглашаю в ресторан.
- В этом наряде не очень-то...
- Ничего. Вон "Гавана" рядом. Сойдешь за африканскую чумичку.
- Чудесный комплимент, - Роза Васильевна ослепительно улыбнулась. - Что ж,
поехали, кавалер.
Глава 7
Медведь-шатун спустился с гор в ноябре. Слухи поползли ужасные. Сперва он
унес в чащу десятилетнюю девчушку из
Угорья, собиравшую с подружкой грибы возле заброшенной штольни. Подружка не
видела медведя, только услышала визг и
тяжелые, удаляющиеся шаги - больше ничего. Она рассказала, что треск прокатился
такой, словно сквозь лес продирался
трактор. Девочку искали трое суток, но не нашли.
Вскоре напал на стоянку туристов, расположившихся километрах в двадцати от
поселка. Туристы - трое молодых мужчин и
одна женщина - были вооруженные и, судя по разным признакам, люди бывалые, но
почему-то не оказали медведю никакого
сопротивления. Стоянку обнаружили в неузнаваемом виде: клочья палаток,
разбросанные повсюду съестные припасы,
консервные банки, смятые в лепешки, обрывки одежды, кровавые следы и неизвестно
с какой целью нарытые ямы, в одной из
которых на дне лежала оторванная мужская голова с задорным чубчиком и с
выдавленными глазницами. Куда подевались
другие люди, неизвестно. Можно предположить, что частично зверюга слопал их на
месте, а остатки перетащил в неведомые
ухороны.
В Угорье и в окрестных деревнях началось паническое бегство. Местные жители
за долгие годы царствия Бориса привыкли
к разнообразным потрясениям и побоищам, но такого еще не бывало. Старики
уверяли, что никакой это, понятно, не медведьлюдоед,
а явился наконец-то посланец тьмы, и теперь каждому следует ожидать
неминуемой расплаты за повальное
непотребство. Указывали и точный адрес, откуда явился посланец, - город Москва.
В церквах денно и нощно служили молебны во спасение, но многие прихожане
давно разуверились в небесной защите и
уповали лишь на крепкие запоры и цыганское счастье, остальные, как исстари
повелось на Руси, смиренно приготовились к
приятию искупительной муки.
Известный в Угорье новый русский, турок Исмаил, хозяин трех скотобоен,
мебельной фабрики, медных рудников и филиала
банка "Империал", объявил неслыханную награду за поимку либо отстрел медведяозорника
- сто тысяч долларов. Разумеется,
сразу нашлись желающие заполучить шальной капитал, и среди них знаменитый
промысловый стрелок, дядюшка Савелий
Бочкин. Но он был не так прост, чтобы подобно прочим охотникам, услышав про
сказочный куш, ринуться в леса без оглядки.
Напротив, поутру явился в контору к Исмаилу и потребовал расписку.
Миллионер вышел к нему на крыльцо, и разговор между ними состоялся при
довольно большом скоплении народа.
Дядюшка Савелий настаивал на двойной гарантии: во-первых, в случае удачи
новый русский не отступится от своих слов,
как он делал обычно, и во-вторых, ежели судьба приведет охотнику сгинуть в лапах
чудовища, то Исмаил обеспечит
довольствием на пять лет его семью - молодку Алевтину и двух недозрелых пацанов
трех и семи лет от роду.
Исмаил согласился на эти условия, но в свою очередь поинтересовался:
- А твоя какая гарантия, егерь?
Дядюшка Савелий, простоволосый, кряжистый и уже с седыми висками, оглянулся
на народ и дерзко ответил:
- Ты у нас человек новый, Исмаил батькович, присланный для избавления нас
от лишнего добра, а про меня тебе любой
скажет, кто я такой. Тридцать трех косолапых взял, кроме рысей, волков и прочей
мелкой живности, возьму и тридцать
четвертого. Будь он хоть с сатанинским оком, возьму, не сомневайся.
- Зачем же моя расписка, коли так уверен в себе?
- Уверен, ежели это медведь. И ежели это московский ухарь навроде тебя,
тоже уверен. Я в него серебряной пулей стрельну.
Но против Божьей кары у меня силенок нету. Потому страхуюсь. Обиходишь женку и
детушек - пойду, проверю, кто там
бродит. А нет - ступай сам. Учти и то, Исмаил батькович, ежели он начал кружить,
обязательно и сюда доберется. От него не
укроешься в каменных палатах. Сперва он путниками разговляется, а за кем в
действительности явился, нам неведомо. Однако
долларами его не купишь, даже не надейся.
Миллионщик укоризненно покачал головой, в который раз дивясь дикости
русского населения, и молча удалился в
конторские покои. Вскоре оттуда выпорхнула смазливая отроковица Алена,
секретарша Исмаила, и вынесла расписку со всеми
обязательствами, заверенную драконовой печатью банка "Империал".
С тех пор месяц миновал, снега пали на влажную землю, а от охотников ни
слуху ни духу, в том числе и от дядюшки
Савелия, отбывшего последним.
...За вечерним чаем Жакин с Егоркой обсуждали последние новости, связанные
с появлением людоеда-шатуна. Мало кто уже
сомневался, что это оборотень.
Никем не узнанный, он бродил по округе, совершал очередное преступление и
исчезал бесследно. Последний случай вообще
необъяснимый: медведь задрал Семена Жукова, сержанта милиции, который, как всем
было известно, работал на небольшую
группировку Сики Корявого, держащую под прицелом в основном отдаленные от Угорья
хозяйства. Силач и задира, он не
боялся ни Бога, ни черта и в пятницу с утра, как обычно, отправился собирать
подати с окрестных фермеров. Надо заметить, в
начале гайдаровской реформы развелось в округе фермеров как нерезаных собак,
большей частью - люди приезжие,
нахватавшие за бесценок огромные наделы. Среди этого мутного потока попадались
яркие личности, искренне верящие в то,
что сумеют разбогатеть от землицы-матушки, одухотворенные некоей созидательной
идеей, хотя по многим признакам
умственно неполноценные. В ту пору в газетах и на телевидении началась мощная
кампания по развалу колхозов, где бедных
крестьян держали в рабстве, не выдавая им паспорта, и за сворованный колосок
отправляли минимум на десять лет в лагеря.
Недобитая коммунистическая партия во главе с их лидером Зюганом, творившая весь
этот произвол, только и мечтала, как бы
возвратить едва освобожденного землепашца в первобытное состояние. Однако,
писали газеты, с приходом частника-фермера
все российские беды остались позади, он накормит и обогреет, и еще, даст Бог,
всю Европу-матушку завалит зерном и
замечательными северными овощами. Из этой светлой реформаторской .мечты вышел,
разумеется, великий убыток, но кое-кто
из столичных крестьян-идеологов успел составить себе приличный политический и
банковский капиталец.
Фермеры в большинстве разорились: кого задавили налогами, кого рэкетом,
некоторых выжили завистливые соседи,
бывшие колхозники, другие попросту спились ввиду безнадежности усилий; остались
лишь самые упорные, но и те
перебивались с хлеба на квас и уже не помышляли ни о каком неожиданном
богатстве. Из дерзких мечтателей превратились в
угрюмых земляных роботов, но не сдавались, что было хорошим признаком, ибо
свидетельствовало о наличии некоего
пассионарного запаса в недрах замордованной нации.
Сержант Жуков перво-наперво направился на речную Заимку, где на
арендованном хуторе обустроился Иван Сергеевич
Костюков со своим многочисленным семейством - супругой, двумя взрослыми
сыновьями и их женами. В прежней жизни
Костюков был искусствоведом, кандидатом наук, вел семинар в свердловском
университете, короче, Жуков всегда начинал
обход с него, потому что душевно тянулся к умным, образованным людям. У них
всегда находилось, о чем поговорить за
рюмочкой свекольной. При этом, будучи интеллигентом, Костюков подать платил
исправно, никогда не артачился, как
некоторые другие, встречавшие сержанта чуть ли не в штыки. Не всякому нравилось
отстегивать процент Сике Корявому, хотя
никто не спорил, что это делается для их же пользы. К иным, чтобы вразумить,
приходилось применять строгие меры, но это
все в прошлом. У тех шести-семи фермеров, которые уцелели, амбиции не
простирались дальше того, чтобы немного словчить
на, биржевом курсе доллара, и Жуков по доброте сердечной частенько им это
спускал, не ловил за руку. Что взять с бедолаг,
которым прокормиться удается еле-еле. Вдобавок сержант сознавал, что не следует
додавливать подневольного человека до
последней черты, где он может натворить глупостей даже себе во вред. В последние
год-два, когда люди окончательно
приспособились к цивилизованному образу жизни, сбор податей стал для него чем-то
вроде увеселительной прогулки, не более
того.
И вот на тебе - медведь-людоед.
По всей видимости, зверюга подстерег сержанта в березовой рощице уже в виду
хутора и, как в прежних случаях,
расправившись с жертвой, не оставил практически никаких следов. Единственное,
что пацанята (внучата) фермера Костюкова
нашли в рощице, - пустую кобуру от пистолета и милицейскую фуражку с околышем.
- Неужели, Федор Игнатьевич, вы тоже верите во всю эту чепуху? - спросил
Егорка. - В оборотней и прочее.
- А ты нет?
Егорка третий стакан чаю допивал с одним кусочком сахара, как приучил
Жакин.
- Конечно, не верю. С милиционером вообще туфта.
При чем тут медведь? Ясно же, что его фермеры замочили.
- Верить можно и не верить, - Жакин смотрел на него насмешливо, - только
оборотень в каждом человеке живет в скрытом
виде. Никогда не говори, о чем не знаешь.
- Если вы имеете в виду философский, иносказательный смысл...
- Я имею в виду, в зеркало надо внимательно смотреть.
Егорка чувствовал, что разговор о медведе не кончится добром, так и
случилось.
- Не пойду, - сказал он твердо. - Как хотите посылайте, не пойду.
- Почему? Оробел, что ли?
- Не хочу - и все. Это выше моих сил.
- Не упрямься, Егорка. - Жакин слез с табуретки, прошел к полке, закурил и
вернулся на место, но Егорке показалось,
надолго куда-то отлучался. - Ты, сынок, больших успехов добился, я тобой
горжусь, но мужчиной еще не стал. До Харитона
тебе далеко. А должен стать крепче, чем он.
- Почему должен? Кому должен? Разве нельзя без напряга пожить, отдохнуть
немного?
- Нельзя, - грустно ответил Жакин. - Сам знаешь.
Егорка действительно знал. За долгие месяцы упорный Жакин вдолбил ему в
голову много странных мыслей, которые легли
на благодатную почву. От них теперь не избавишься. Но встречаться с людоедом он
все равно не хотел. С какой стати?
- Я вам никогда не перечил, Федор Игнатьевич, и науку перенимал с
благодарностью. Уступите и вы хоть разок.
- Нельзя, - возразил Жакин. - Сомневаешься насчет оборотней - пойди и
проверь. Другого пути к истине нету. Сомнения
выжигают человечью душу дотла... Через часок, под сумерки, и отправишься.
- Один?
- Зачем один, с Гиреюшкой. Он на медведя и выведет. Ему - раз плюнуть. Но
шибко на него не надейся. Коли он в свару
ввяжется, ему конец. Против оборотня минуты не устоит.
- С карабином идти?
- Нет, это нечестно. У медведя карабина нету. Ты же не Черная Морда. Тесак
возьмешь, который в кладовке.
Хороший инструмент. Я тебе про него рассказывал, помнишь?
Уже смирившись, Егорка поддался последнему толчку малодушия и сказал то,
чего потом стыдился:
- Будто избавиться от меня хотите, Федор Игнатьевич?
У Жакина в ярких глазах вспыхнула укоризна.
- Ты же знаешь, это не так. Но надо прогнать зверя.
Кроме нас, некому. Не мне же, старику, подыматься.
- Кому надо, кому? Нам с вами он не мешает.
- Тебе надо, сынок, никому другому.
- Ну и слопает меня за милую душу.
- Буду горевать, как ни о ком не горевал.
Искренность Жакина пронзила Егорку до слез. Он пошел на двор, чтобы
встретить Ирину. Ее отправили в поселок за
покупками, и уже половина дня прошла, а ее все нету. Конечно, медведь и ее мог
задрать, но Жакин сказал, что оборотни своих
не трогают, у них кровь гнилая, не для питья. Да и сама Ирина шатуна не боялась
и к его появлению отнеслась как-то
безразлично. Говорила, что ей страшен только пахан Спиркин из Саратова, который
непременно вскорости вышлет гонцов,
чтобы спросить с нее за все промахи.
Она жила у них третий месяц и вроде никуда не собиралась уходить. Куда я
пойду, плакалась она, Спиркин везде достанет.
Жить мне осталось недолго, ас вами хоть напоследок отмякну душой.
Хлопотала по хозяйству, обстирывала мужиков, готовила им еду, и Жакин
постепенно смирился с ее присутствием. Яд у нее
забрал, патроны спрятал - чем она могла теперь особенно навредить?! Да и пес за
ней приглядывал неустанно.
После первой вылазки в горы Жакин водил Егорку еще к двум тайникам, в
последний раз пришлось спускаться в
заброшенный рудник, где они провели целую ночь, как в могиле. По словам Жакина,
если бы все сокровища, которые он
показал, принадлежали лично Егорке, он был бы самым богатым человеком в стране,
наравне с Березовским и
Черномырдиным, но это не принесло бы ему счастья. Кто присвоит чужое, вещал
Жакин, тот обречен на пресыщение, а
пресыщение хуже скуки и страха. По себе помню, вспоминал Жакин, бывало,
нахапаешь столько, что девать некуда - деньги,
бабы, власть, - и вдруг накатит такая тоска, хоть вой на луну. Пресыщение,
понимаешь, Егорка? Самое лютое наказание
человеку за дурь. Вроде ты еще живой, а как чинарик обсосанный в луже... Никогда
не зарься на чужое, Егорка, и свое зря не
копи.
- Напрасно проверяете, Федор Игнатьевич, - ответил Егорка в тот раз. - Я к
деньгам равнодушный. Хуже другое, никак не
могу понять, зачем я родился?
- Этого никто про себя не ведает, - утешил Жакин. - Может, так и к лучшему.
Домашняя философия Жакина часто склоняла Егорку к собственным маленьким
открытиям. Мир соткан из конкретных
событий, думал он, и туманных видений. Если угадать между ними границу, то это,
наверное, и есть та тропка, по которой
удобно идти.
Ирина их обоих жалела. Превратившись из отпетой бандитки в хлопотливую
женщину, расторопную и услужливую, она
иной раз, набегавшись по двору, подпирала кулачком подбородок и смотрела на
Егорку глазами, полными слез. Она считала их
обоих блаженными, помешавшимися на своем тайном богатстве, но с той разницей,
что старик, по ее мнению, был совершенно
безнадежен, а у Егорки, если он прислушается к голосу разума, еще оставался шанс
очеловечиться.
По женской линии она в конце концов добилась своего: в отсутствие Жакина
заманила парнишку в сарай и чуть ли не
силком склонила к греху. Утомленный своим затянувшимся бессмысленным
сопротивлением, Егорка безропотно подчинился
и в опытных руках легко поднялся к вершинам блаженства, где лишь пускал слюнки,
как ласковый котенок над миской с
теплым молоком. Довольная содеянным, Ирина строго спросила:
- Ну что, плохо тебе было? Скажи честно, плохо или хорошо?
Растроганный, Егорка признался:
- Как в баньке побывал, ничуть не хуже.
- Зачем же так долго тянул?
- Да стыдно как-то. У меня же невеста в Федулинске.
Заново возбудившись от этих слов, Ирина полезла с ласками, но Егорка
вежливо ее отстранил.
- Нет, два раза подряд нельзя. Я же на режиме.
В дальнейшем их любовные отношения складывались урывками, и никогда Егорка
первым не проявлял охоты.
Ирину это озадачивало.
- Ты же здоровенный парень, вон какой богатырь.
В чем дело? Или я для тебя старая?
- Как можно, Ира! Какая же ты старая, если моложе меня.
- Почему же каждый раз я тебя будто насилую?
Обидно же. Другие мужики...
У Егоркиной мнимой пассивности объяснение было самое простое: ему нравилось
усмирять свой пыл. Чем больше он
томился по Ирине, тем холоднее делался с виду. Ей в голову не могло прийти, что
молодой парень на такое способен.
Постепенно она все больше проникалась к нему материнскими чувствами, что было
для нее тоже совершенно ново. В самые
страстные минуты в ее бесстыже остекленелых глазах внезапно вспыхивал огонек
узнавания. Опять и опять улещала Егорку:
- Меня Спиркин не простит, я его вроде как кинула, но и тебя не пожалеет.
Брось своего Жакина, зачем он тебе. Он как
костерок догорающий, а у нас все впереди.
Уйдем вместе. Возьмем тысяч сто, ну, самое большее - пол-лимончика, и айда!
Европа, Азия - куда хошь. Всюду побегу за
тобой, как собачонка.
- Зациклилась ты на этой Европе. Мне это не надо.
- Что - не надо? Меня не надо?
- Европа, Азия - зачем? Мне и здесь хорошо, на природе. Погляди, какой
шелковый свет над тайгой.
Ирина недоумевала:
- Не пойму, ты что же, век просидишь при старике?
А помрет, что станешь делать?
- Откуда я знаю? Пока - сижу.
Жакину он сразу признался, что в их отношениях с Ириной произошли некоторые
перемены. Старик высказался в том
смысле, что удивляться нечему, Ириша и к нему, естественно, клинья подбивала, но
он устоял. "И сманивала уехать?" -
догадался Егорка. "А как же, - самодовольно ответил Жакин. - Европа, Азия - все,
как у тебя. Правда, денег хочет побольше
взять, миллиона два.
Ей же придется за мной ухаживать, когда помирать начну.
Непредвиденные траты, то да се. Но верной, сказала, будет до гроба".
...Егорка нацепил лыжи - две широкие пластиковые доски с чуть задранными
носками, прогулялся по лесу навстречу Ирине.
День стоял морозный, с кристально-бирюзовым небом, обрамленным предзакатной
дымкой.
След Ирининых лыж тянулся по насту двумя розоватыми ссадинами на
белоснежной простыне. С опушки открывался
чудный вид, от которого обмирала Егоркина душа: склон к замерзшей речушке,
вековые сосны, бескрайний, уходящий в
поднебесье простор... Каждый раз на этом месте Егорка думал о том, какое
огромное счастье, что он попал сюда, где время и
пространство сливаются в истомный, бередящий сердце звук вечности. Он ничуть не
кривил душой, когда говорил Ирине, что
никуда не спешит. Он думал, что если когда-нибудь смысл бытия откроется ему, то
это будет что-то сравнимое с зимним лесом
и вечерним светом, проникающим прямо в кровь...
Не встретил Ирину, вернулся.
Жакин ждал на крыльце, разговаривал с Гиреем. Пес клонил башку набок и
утвердительно потявкивал.
- Он готов, - сказал Жакин. - А ты как?
- Почему нет? Раз посылаете, пойду.
Жакин вынес нож, фонарик и сумку с необходимыми припасами. Не хотел, чтобы
парень зашел в избушку: следовал какимто
одному ему известным приметам.
- Дойдете до Змеиного камня, оттуда Гирей поведет.
За месяц Жакин изучил все маршруты зверя, но Егорка и без того не
сомневался, что не разминется с судьбой
...Поділитися у соцмережах
