Жанр: Триллер
Ужас в городе
...н как надо. Его тоже начинай пощипывать, но аккуратно, без перегиба.
У него нет общей идеи. Социальная
справедливость, денационализация, антинародный режим - это все чепуха, на этом
он не сыграет. А вот дачку его на Лебяжьем
озере прокручивай почаще. И вообще, намекай, намекай, но без конкретики. Всю
фактуру побережем до второго тура, если он
туда выскочит. Но это вряд ли...
Лика слушала завороженная и как бы в забытьи махнула третью стопку.
Монастырский поморщился.
- Не злоупотребляй, - укорил строго. - Позавчера тебя видели в "Ласточке" в
совершенно непотребном виде. С каким-то
белобрысым фертом. Кто, кстати, такой?
Лика порозовела:
- Уж не ревнуешь ли, любимый? - - Оставь, Лика. Ты же понимаешь, тут не
Москва.
Один прокол - и тебя нету. Жаль расставаться. Вроде сработались.
Угроза странным образом подействовала на журналистку. В отчаянии она
сделала очередную попытку расстегнуть на Геке
штаны, но крепко получила по рукам.
- Угомонись, девушка! Все очень серьезно. Баловаться будем в мэрии, когда я
туда сяду. Там диваны удобные.
- В Кремле еще лучше, не правда ли, любимый?
Монастырский ожег ее взглядом, как хлыстом.
- Ты против?
- Боже мой! - пролепетала пожилая вакханка трескучим, нежным голосом. - Да
тебя же никто не остановит, любимый!
В это же время в номере "люкс" единственного в Федулинске отеля "Ночи
Кабирии", приватизированного тоже на пару
Алихман-беком и Гекой Монастырским, сидели напротив друг друга двое мужчин, один
- старый, лет семидесяти, с окладистой
бородой, с выпуклым, как у мраморной чушки, лбом и с мрачными, отливающими
антрацитом глазами; другой - молодой, не
старше тридцати, с простодушным лицом коммивояжера, распространителя
"гербалайфа", со светлым, под Чубайса, чубчиком,
с доброй, простецкой улыбкой. Старшего звали Илларион Всеволодович Куприянов, в
деловых Кругах он был больше известен
под кличкой "Чума". Младший, по имени Саша Хакасский, никаких кличек не имел, да
и, судя по вкрадчивому,
интеллигентному говорку, не стремился иметь. Впрочем, он больше слушал, чем
говорил.
Оба так увлеклись беседой, что кофе в чашечках, стоявших перед ними, давно
остыл: они к нему не прикасались.
Зато надымили в комнате до сизого марева.
Саша Хакасский приехал четыре дня назад, занял "люкс", сутки отсыпался,
потом бродил по городу, приглядывался, наводил
справки. Если бы кто-то следил за ним, то не заметил бы в его передвижениях
никакой логики. По беззаботности, с которой он
слонялся по улицам, его можно было принять за курортника, если бы это был Сочи,
а не Федулинск. Тем более что половину
второго дня он провел на озере, на пляже, отдал дань местным красотам,
позагорал, побултыхался в чистых, глубоких озерных
водах, попил пивка в баре с претенциозным названием "Мичиган-2". Пожалуй,
единственной особенностью, которая могла бы
заинтересовать стороннего наблюдателя, была необыкновенная общительность
молодого человека и то, с какой охотой он
вступал в контакт с любым, кто подворачивался ему под руку, - прохожим,
продавцом, почтовым работником, бомжом,
девушками и стариками.
С каждым из случайных знакомых он быстро находил общий язык, легко
подстраиваясь под собеседника.
С пляжа он увел в гостиницу двух продвинутых девиц, Клару и Свету,
продержал их в номере до утра, заказывал дорогую
еду и напитки (шампанское, икра, фрукты), и по звукам, которые всю ночь
доносились из открытых окон, можно было
догадаться, что занимались они отнюдь не чтением благонравных книг. Утром,
выставив подружек за дверь, Саша Хакасский
прямиком отправился в банк "Альтаир", где открыл на свое имя небольшой счет на
две тысячи американских долларов. В банке
он познакомился с женщиной-кассиром, наговорив ей в течение пяти минут, пока
заполнял анкеты, кучу сногсшибательных
комплиментов, а также не преминул заглянуть в кабинет к управляющему, Григорию
Сидоровичу Михельсону, которому
представился бизнесменом из Харькова. Управляющему он не говорил комплиментов, а
задал два прямых, честных вопроса,
как-то: а) есть ли опасность, что на волне банкротств их банк лопнет в ближайшие
полгода? и б) могут ли они, то есть банк
"Альтаир", быстро перевести некую крупную сумму в отделение "Глория-банка" в
Чикаго? На оба вопроса он получил
исчерпывающий отрицательный ответ, сопровождаемый доброжелательной улыбкой. Как
всякий российский банкир, господин
Михельсон обладал достаточной психологической проницательностью, чтобы угадать
за нахальным любопытством незнакомца
серьезную заинтересованность.
На центральном рынке, где светская жизнь не утихает ни днем, ни ночью, ему
чуть не наломали бока. По привычке он
вступил в шутливые пререкания с двумя чернобровыми кавказцами в секс-шопе
"Незабудка", но те оказались не продавцами, а
сборщиками налогов из банды Алихман-бека (на тот день еще живого) и восприняли
его юмор чересчур лично. Сперва он
поинтересовался, почем идут пластиковые члены, если брать оптом, а после, указав
на выставленную на прилавке здоровенную
коричневую оглоблю, обратился к одному из чернобровых:
- Этот тесак, часом, не у тебя отпилили, браток?
- Не понял? - ответил тот и знаком подозвал товарища. Но Саша Хакасский уже
осознал свою ошибку и благодушно
извинился:
- Звиняйте, мужики, первый день в городе, не осмотрелся еще.
- Хочешь, чтоб тебе гляделки подправили?
- Зачем?
- Чтобы пасть не разевал, понял?
Пришлось дать молодцам откупного по десять баксов, заглаживая обиду.
Чернобровые смягчились, один похлопал его по
плечу:
- Гуляй пока. Парень ты вроде неплохой. Но в другой раз думай, с кем
шутишь.
Универсам, аптека, Дом культуры, где на первом этаже разместились залы
игорных автоматов, а на втором модный салонстудия
"Все от Кардена" (турецкая бижутерия и китайский ширпотреб); лишь в
подвале оставили пару комнат под детские
кружки, да и то потому, что программу "Счастливое демократическое детство"
патронировал сам Гека Монастырский, - везде
побывал неутомимый Саша Хакасский и напоследок завернул в городскую больницу.
Здесь он представился инспектором ВОЗа
и даже козырнул соответствующим удостоверением. Польщенный вниманием именитой
международной организации,
главврач лично провел гостя по отделениям и похвалился новейшей диагностической
и операционной аппаратурой,
сосредоточенной в коммерческом крыле больницы. Но и на этажах, где лежали
обыкновенные, нищие федулинцы, аптечки
ломились от американского аспирина (гуманитарная помощь) и стекловаты, кровати
были застелены старыми, но чисто
выстиранными, дырявыми простынями, а главное, сохранилась бесплатная кормежка из
расчета 40 копеек в день на больного,
что приятно поразило инспектора.
В терапевтическом отсеке он разговорился с жизнерадостным, лет шестидесяти
пяти толстяком, помирающим, как сообщил
главврач, от хронического недоедания и закупорки сосудов.
- На что жалуетесь, больной? - улыбаясь, полюбопытствовал Хакасский.
- Вам-то какое дело, милейший? - в тон отозвался толстяк, бывший ученый с
мировым именем.
- Как представитель международной медицинской общественности имею право
оказать помощь в разумных пределах.
- Ему помощь не нужна, - ввернул главврач уныло. - Ему нужна операция, да
заплатить нечем. Увы, типичная ситуация.
- Сколько стоит операция?
- Пустяки, - ухмыльнулся голодный сердечник, - Всего каких-нибудь сто тысяч
долларов. Не дадите взаймы?
Хакасский сделал пометку в блокноте. В смеющихся, почти безумных глазах
больного он разглядел нечто такое, что его
насторожило.
- К сожалению, полномочий распоряжаться такими суммами не имею, но обещаю
обратиться с запросом...
Кстати, почему вам не поможет институт? Вы почетный академик и прочее?..
- Полно, милейший. Вы прекрасно знаете ответ, иначе бы вас сюда не послали.
- У наших больных, - опять вмешался главврач, - особенно с сердечной
недостаточностью, как правило, до предела
расшатаны нервы.
- Да, понимаю, - сочувственно заметил Хакасский, перестав улыбаться. -
Много непоправимых бед натворили горереформаторы.
Кошмар в глазах помирающего ученого его завораживал.
- Перестаньте кривляться, - сказал тот. - Вы вовсе не так думаете.
...Утром он встретил на станции Куприянова-Чуму и на такси отвез в
гостиницу. Старик, как всегда, был бодр, энергичен,
въедлив и прямолинеен. За полтора часа они всесторонне обсудили все аспекты
предстоящей акции.
После чего, выдержав приличную паузу, Куприянов спросил:
- Выходит, город надо брать целиком?
- Иначе какой резон? Не стоит мараться, Илларион Всеволодович. Обстановка
созрела.
- Ты уверен?
Хакасский болезненно ощутил отеческую насмешку старика. Намек на Мытищи,
где до сей поры хозяйничали
неуправляемые могикане.
- Здесь, Илларион Всеволодович, контингент вязкий, податливый, лепи, что
хочешь. Интеллигенция в основном. Горбатого
славили, за Елкиным шли, как бараны, у Алихман-бека сидят под ногтем, как воши.
Таким хоть кол на голове теши, стерпят.
Тут и денег больших не придется вкладывать. На голый крючок клюнут.
- Не любишь интеллигентов, Саша?
Хакасский осветился яркой, солнечной улыбкой.
- За что их любить? От них все зло на земле.
- Сам-то ты кто? Уж не люмпен ли?
- Я, Илларион Всеволодович, обыкновенный кладоискатель, ни к чему другому
не стремлюсь. Если вы имеете в виду моего
батюшку, царствие ему небесное, то да, он был интеллигент. Ну и чего добился? Не
я бы, так и схоронили в целлофановом
мешке, как всю нынешнюю шелупень. Амбиции имел большие, не спорю. В мечтах миром
владел, да вот беда, весь его мир
умещался в чужих книгах. Своего ума так и не накопил до старости.
Зато жить спокойно никому не давал, всех учил, попрекал, наставлял... Всех
заедал, кого доставал кафедральной указкой.
- Сурово, но, возможно, справедливо, - оценил Куприянов, характерным жестом
почесав розовое пятно на черепе. - Однако
отвлеклись мы, сынок... Какая команда нужна для начальной раскрутки?
- Завтра подам список. Немного на первых порах, человек десять. Плюс,
разумеется, обслуга, техника, оружие и все прочее.
Хочу попросить, чтобы Югу Рашидова прикомандировали.
- Гога в Красноярске, ты же знаешь.
- Там без него теперь управятся.
- Из местных кто-нибудь пригодится?
- Безусловно. Монастырского обязательно надо использовать. Горожане на него
молятся, особенно беднота.
Прохиндей из самых отпетых. Работает профессионально, с дальним прицелом.
- Монастырского помню. Банк "Альтаир". Фонд культуры. Папашу его помню.
Тоже хапал не по чину, но полета нет. Ни у
того, ни у другого. Сырец.
- Вслепую сойдет. На первом этапе.
- Хорошо. - Куприянов сыто потянулся, черные глаза притухли. - Приступай,
помолясь... Но помни, Саша, всегда помни, на
ошибки у нас нет времени. Или мы их, или они нас. Третьего не дано. А их много,
тьмы и тьмы, как писал поэт.
- Поубавить придется, - усмехнулся Саша.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1
На второй год Егорка Жемчужников натурально переродился в лесовика. От
прежнего начитанного, капризного и упрямого
паренька мало чего осталось. Он и внешне переменился: раздался в плечах, налился
жильной силой, светлое лицо с яркими
васильками глаз обточилось ветром и таежным духом, поросло-рыжеватой щетинкой,
на нем устоялось выражение спокойной
уверенности в себе. Теперь никто ему не дал бы его юную двадцатку - молодой,
ухватистый мужичок, это да.
Утром его разбудил пес Гирей, крупная пятилетняя немецкая овчарка с
приблудившейся волчьей кровью.
Гирей ткнул его влажным носом в бок и тихонько поскулил. Егорка спал на
голой земле за сараем, завернувшись в старый
ватник, подложив под голову локоть. Сегодня он впервые за последние дни проспал
пять часов не шелохнувшись, и это было
большим успехом. Такая ночевка входила в очередную программу тренировок, которую
старый Жакин обозначил как "слияние
с природой". Давно миновало время, когда Егорка противился жакинской науке,
полагая, что многие его уроки попахивают
придурью и издевательством. Теперь он слепо повиновался, выполнял все указания
старика и доверял ему больше, чем самому
себе. Пять часов глубокого сна - и ни одного укуса летучих гнусных тварей,
способных высосать живой сок из деревяшки; ни
одного укуса - это что-нибудь да значило. Жакин сказал: попробуй, обернись
камнем, на камень они не реагируют, у камня дух
неживой. Егорка, выходит, сумел, хотя намучился изрядно.
Открыв глаза, Егорка спросил Гирея:
- Чего тебе надо? Рано ведь еще.
Гирей вежливо мотнул хвостом и повел глазами в сторону дома. Егорка понял:
какой-то гость пожаловал.
Он вышел из-за сарая потягиваясь и увидел на дворе возле колодца незнакомую
женщину, крупнотелую и лунноликую,
одетую в цветастый сарафан и шерстяную кофту, на ногах - кирза. Приблизившись,
определил, что женщина красива и не так
уж вовсе незнакома. Он встречал ее в поселке, когда ходил за покупками, но кто
такая, не знал. Лет ей, наверное, около
тридцати и по каким-то неуловимым приметам понятно, что не местная.
Может, приехала по найму или просто попытать судьбу.
В последнее время пришлых в поселке заметно прибавилось, и мужчин и женщин.
Жакин объяснял это так: людишки
потянулись в глубинку, от нечистого бегут. По его мнению, это хороший знак.
Егорка поздоровался с гостьей и, не задавая никаких вопросов, как учил
Жакин, пригласил в избушку:
- Позавтракаете со мной?
Женщина разглядывала его чересчур пристально, на приветствие лишь склонила
голову в поклоне.
Пес Гирей, присев рядом с Егоркой, для порядка рокотнул басом.
- Старика бы мне повидать. Его нету, что ли? - Голос у нее низкий,
истомный. Егорка понял: она не просто красива, а
исполнена той манящей прелестью, от которой мужчины, бывает, в единый миг
глохнут и слепнут.
И она, конечно, понимала свою силу.
- Федор Игнатьевич на пасеке. - Егорка мысленно оглядел себя: ватник на
голое тело, с заплатами штаны, босой. - С минуты
на минуту будет. Проходите в дом, там подождете. Чайку попьем.
Женщина загадочно улыбнулась, будто угадала в его приглашении что-то иное,
помимо прямого смысла.
С места не сдвинулась. Стояла прямо: высокая грудь, крепко расставленные
ноги - осанка, как у боксера на ринге.
- На пасеке, значит? Дак я затем и пришла. Медку хотела прикупить. Говорят,
у старика самый лучший мед в округе.
- Он не продает. - Егорка почувствовал, что краснеет. - В подарок даст,
если понравитесь. Пойдемте, попробуете с чаем.
Гирей осторожно обнюхал ее загорелые ноги, чихнул.
- Какой здоровый пес, - с уважением заметила гостья. - Не укусит?
Спросила без опаски, видно было, ни собак, ни черта не боится. У Егорки
что-то в горле слиплось, будто хлебец
непрожеванный.
- Не укусит, нет. Он вообще не кусает. Он убивает.
- Как это?
- Да так уж. Если в чем заподозрит, валит насмерть.
Без юмора пес. Да, Гирей?
Пес тявкнул, соглашаясь, и лениво побрел к изгороди, где на охапке сена
облюбовал один из своих дневных лежаков, откуда
он внимательно, долгими часами следил желудевыми глазами за окружающим миром.
Егорка доволен: еще весной такого быть
не могло, чтобы пес не упехал с хозяином, куда бы тот ни отправился, а нынче все
чаще нес службу с Егоркой. Настоящее
родство возникло между ними после печальной истории, когда Гирей по молодой
резвости ухнул в речную полынью,
потянувшись то ли за рыбиной, то ли просто неудачно оскользнувшись. Пес чуть не
утонул. Молча, с угрюмой
решительностью раз за разом цеплялся лапами за края проруби, хватал кромку
зубами, но выкарабкаться не мог.
Лишь чудом его не утянуло под лед. Егорка с берега увидел погибающего
Гирея, подбежал, ближе к воде пополз на брюхе,
изловчился, ухватил за холку и под страшный хруст ледяных обломков вытащил на
снежную твердь.
С того дня подружились. Раньше Гирей дичился, никак не мог понять, зачем
появился в обители новый жилец, подозревал в
нем злой умысел, первое время буквально ходил по пятам, приглядывал, не придет
ли чужаку в голову какое-нибудь озорство.
Старик советовал: не заискивай перед ним, не обращай внимания, дай привыкнуть.
Гирей действительно привык, но приязни
не выказывал, сторонился. Тайком от учителя Егорка все же улещивал недружелюбную
собаку то костями, то рыбиной, то еще
каким-нибудь гостинцем: еду Гирей нехотя принимал, но стоило Егорке протянуть
руку, чтобы погладить, предупредительно
рычал и чуть оттопыривал верхнюю губу, показывая ослепительно белые, со
съеденными остриями клыки.
Волчья кровь - одно слово. Он в своей жизни немало повидал лиха и человечьи
любезные уловки воспринимал скептически,
зная подлую натуру у людей.
После ледяного купания все волшебно изменилось.
Собаки, в отличие от нас, никогда не забывают добро.
...В сторожке Егорка запалил керосиновую лампу (еще не посветлело толком,
солнце пряталось за горным хребтом), на
газовую плитку поставил чайник. Усадил гостью на удобный стул. На кухоньке все
чисто, опрятно, стыдиться нечего, хоть
королеву принимай.
Но эта, лунноликая, королевой не была, жеманно хихикнула, прикоснувшись к
Егорке тугим боком, и он был уверен, что
задела нарочно.
Выставил на стол яблочный пирог, нарезал крупными ломтями. Подал солонину,
хлеб. Гостья следила за ним безмятежным
взором. Неожиданно ухватила за руку.
- Да сядь, парень, не мельтеши. Не голодная я.." Давай знакомиться. Меня
Ириной зовут.
- Егор Петрович, - чинно представился Егорка. - Очень приятно.
Но ему не приятно было, знобко. Она играла с ним, этого он не мог
допустить. В ее игре, как и в остром запахе духов, ему
почудилось вдруг что-то нечистое. И сразу осознал, что против нее не устоит. Он
женщин вблизи почти два года не нюхал, да
еще таких, как эта, с бесшабашной повадкой.
- Курить у тебя можно, Егор Петрович?
- Курите, пожалуйста.
Пододвинул пустую консервную банку вместо пепельницы. Хотел поесть, да
аппетит пропал. Так уж, прихлебывал сладкий
чаек с пустой булкой, чтобы не сидеть истуканом.
- А ты ничего себе паренек, ладный, - сквозь дым прищурилась гостья совсем
уж откровенно. - Давно живешь со стариком?
- С прошлого года.
- Как же ты, такой молодой, здоровущий, обходишься без нашего брата? Для
здоровья вредно. Можно упреть. Или забегают
юные поселянки?
Облизнула пухлые губы, улыбнулась смутно. Вроде в каком-то кино он видел
такую же сцену. Соблазнение юного дебила.
- Не надо так со мной шутить, Ира.
- Почему, миленький?
- Боюсь сорваться.
- И что сделаешь?
- Отграхаю, мало не покажется. Потом стыдно будет.
Не надо.
Их взгляды скрестились, никто не "хотел уступать. Ее бирюзовые глаза
заволокло тяжелым туманом.
- Да ты орел, миленький, ох орел. Как я сразу не разглядела... Что ж,
попробуй. Я в принципе не против.
На дворе тявкнул Гирей, подал знак. Хозяин вернулся.
- Не успели, - вздохнула красавица.
- Может, в другой раз, - ответно загрустил Егорка.
Федор Игнатьевич в свои семьдесят с хвостиком лет не выглядел стариком,
напоминал прокаленное солнцем сухое дерево на
опушке леса. Поджарый, чуть сутулый, с длинными руками. С густой шапкой темных с
проседью волос. Лицом тоже смахивал
на опаленную головешку, но на продубелой коже, под выцветшими бровями заревым
светом пылали темно-синие, с угольком,
проницательные глаза. От таких глаз не укроешься, и это сразу понимал всякий,
кто с ним встречался. Впоследствии первое
впечатление всегда подтверждалось. Окрестные жители давно почитали Жакина за
лешака и без особой надобности к его
жилищу не совались.
На гостью лишь раз взглянул с порога и все про нее понял. Поздоровался,
сел, обратился к Егорке:
- Ну-ка, плесни горяченького, уходился нынче... - потом к женщине:
- Говори, залетная, за чем пожаловала. При нем не стесняйся. От него тайн
нету.
- Меду пришла купить, - пояснил за женщину Егорка.
- Какого она хочет меду, - хмыкнул старик, - у нее на лбу написано. Верно,
девушка?
С приходом Жакина женщина вмиг посерьезнела, съежилась, будто застеснялась.
Какую-то новую затеяла игру. Егорка ей
не завидовал.
- Меня Ириной зовут, из поселка я.
- Вижу, что не с неба, - авторитетно подтвердил Жакин. - Дальше что?
Открылось следующее. Ирина Купчинкова приехала в Угорье в конце зимы, но
уже обжилась, работала в городской
больнице медсестрой. Она из Владивостока, и сюда ее занесло по подметному
письму, в котором сообщалось, что в Угорье
прячется ее беглый муж, с которым она связана большой любовью, а также
пятилетним дитем, оставленным временно на
бабку. Мужа не нашла, письмо оказалось враньем, но всю наличность истратила на
дорогу и теперь, пока не накопит на
обратный путь, ей деваться некуда. Ирина об этом не жалела, народ приветливый,
веселый, лучше, чем в Приморье, и оклад ей
положили солидный. Но суть не в этом.
Третьего дня Ирина с подругой пошла скоротать вечерок в кафешантан
"Метелица", где по вечерам гуртовались легкая на
забавы молодежь и обеспеченные люди средних лет. По культурному значению для
местного населения "Метелицу" можно
сравнить с известными столичными притонами, где собираются новорашены, чтобы
подурачиться всласть. Масштаб иной, а***
...Один угодил в кабанью яму, пес его туда загнал.
Гирей хорошо знал маневр. Сперва колесил по буеракам, выл, лаял, изображал
атаку, умело подводил к нужному месту.
Человек, к непролазным потемкам непривыкший, тоже рычал, оборонялся, махал ножом
во все стороны, не выдержал, пальнул
пару раз наугад, на звук, но где там попасть в крадущуюся по следу собаку-волка.
Так и добрались потихоньку до ямины, куда
незнакомец сверзился с грозными проклятиями. Егорка увлекся погоней и прозевал
второго бандюгу. Тот, видно, был
поопытнее дружка, умно шел краем охоты, даже веток не ломал, и выждал момент,
когда Егорка, забыв уроки Жакина,
выпрямился во весь рост на светлой от луны полянке. Уж больно ему хотелось
подоспеть к кабаньей ловушке.
Мужчина прыгнул сзади из кустов, и если бы не реакция Егорки, успевшего
качнуться в сторону, клинок точно вонзился бы
ему в шею, а так - лишь полоснул по левому плечу. Егорка, крякнув, сбросил с
себя тяжелую тушу, но и сам припал на колено.
В свете луны нападающий показался ему огромным, как ожившее дерево, и вместо
башки у него вроде надвинут пенек с
сучьями. Позже выяснилось, что налетчик спасался от мошкары солдатской шапкойушанкой.
Поднялись одновременно, и Егорка предупредил:
- Брось нож, дяденька. Поранишься впотьмах.
Хриплым голосом бандит ответил:
- Я тебя, сучонок, аккуратно разрежу на ленточки.
Куда ты теперь денешься.
Он не шутил, и впервые в жизни изведал Егорка веселый азарт боя. Он не
сдрейфил, не сомлел, а испытал пьянящее
чувство, будто в легкие хлынул чистый кислород. В ту ночь он поверил, что, как и
Жакин, как и матушкин сожитель Мышкин,
родился воином, а не бледной спирохетой. С такой верой жить проще.
Бандит шел враскачку, делал пасы, пригибался, как для прыжков, и видно
было, что драчун матерый, но учился в
подворотнях; движениям не хватало гармонии космических струй, к чему
приноравливал Егорку старый учитель, познавший
науку боя от великих единоборцев. У Егорки на поясе тоже болтался тесак,
прекрасное оружие с длинным лезвием, но он
решил воспользоваться им лишь в крайнем случае.
Он отступал, стараясь не споткнуться. На ногах кроссовки с толстой подошвой
- удобная обувь, не стесняющая ступню.
- Не убежишь, - прохрипел бандюга, - куда тебе бежать.
Егорка сделал вид, что оступился, и противник воспользовался этим, чтобы
нанести удар. Егорка не надеялся, что все
получится так просто. Подставил примитивный кистевой блок, отпрыгнул и,
крутнувшись вбок, обретя упор, засветил пяткой
бандиту в ухо. Но несильно, предостерегающе, дабы не потерять равновесия.
Нож - в любых руках нож, и лучше на него не нарываться. Противник тряхнул
головой, взревел и, обуянный злобой, попер
напролом, чем поставил себя в крайне уязвимое положение. Егорка ушел вправо,
сделал быструю подсечку и вдогонку
приложил подошву к упругому заду. Громила растянулся во мху носом в землю и
встать не успел. Как три гвоздя, вколотил
ему Егорка кулак в затылок, вышиб сознание минимум на час.
Даже дыхание не сбил. Забрал нож из ослабевшей пятерни и, усевшись на спину
поверженному, связал ему руки за спиной
рыбацким узлом, использовав веревочный конец, прихваченный из дома именно для
этой цели.
Обыскал и обнаружил пистолет в кобуре под мышкой.
На поляну, подобно черной молнии, выметнулся Гирей. Понюхал лежащего,
поворчал для порядка.
- Не скоморошничай, - сказал Егорка. - Видишь же, что в отключке. Пойдем,
твоего посмотрим, а этот пусть пока отдохнет.
Поспели к кабаньей яме вовремя: невольник как-то вскарабкался и уже голова
торчала наружу серой кубышкой. Егорка
шарахнул раскрытой ладонью, вниз обвалил бедолагу. Посветил фонариком: копошится
и пистолем целит - бах! бах! - мимо
уха. Егорка крикнул:
- Хватит палить! Кидай сюда пушку!
- X.., тебе, падла! - нелюбезно в ответ.
- Считаю до трех - и бросаю гранату. Раз! Два!..
Упал под ноги черный брусок, не захотел судьбу испытывать чужак.
Егорка опустил в яму оглобину, вытянул узника на волю. Вдвоем с Гиреем
отконвоировали его к товарищу.
Егорка распорядился:
- Подымай на горбину и неси.
Пленник, нестарый, коренастый мужчина, злобно возразил:
- Как я его подыму? В нем семь пудов.
- Тогда за ноги волоки.
После недолгих препирательств, вслушавшись в собачий рык, бандюга
подчинился. Так и потянулись через лес обозом:
Гирей сзади, Егорка сбоку, а посередине двое гостей, непонятно, кто кого тащит.
Смех и грех.
Побившись тыквой по пням, спящий очухался, подал голос, и остаток пути
бандиты топали в четыре ноги, обнявшись, как
братья. Егорка радовался: Жакин похвалит.
Уже на подходе к сторожке Гирей навострил уши, напружинил холку. Покосился
на рябиновые заросли.
Егорка сел на землю, окликнул:
- Эй, не прячься, выходи! Это ты, что ли, Ирина?
Женский голос отозвался:
- Отпусти их! У меня пистолет, и ты на мушке. Я не промахнусь.
- Промахнешься, пес тебя разорвет. Лучше выйди на свет, поговорим.
Женская фигура отделилась от рябиновых кустов. В вытянутых руках
действительно пистолет. И стоит уверенно, упорно.
Гир
...Поділитися у соцмережах
