Жанр: Сказка
Приключения Гулливера
...большой площади, где устраиваются военные парады, и
даже в здании королевской кухни...
Вернувшись домой, он сейчас же раскрывал свой путевой журнал и вкратце
записывал впечатления.
Вот что написал он после возвращения из храма:
"Здание действительно великолепное, хоть колокольня его вовсе не так
уж высока, как говорят здешние жители. В ней нет и полной версты. Стены
сложены из тесаных камней какой-то местной породы. Они очень толстые и
прочные. Если судить по глубине бокового входа, толщина их равняется сорока
восьми шагам. В глубоких нишах стоят прекрасные мраморные статуи.
Они выше живых бробдингнежцев по крайней мере в полтора раза. Мне удалось
разыскать в куче мусора отломанный мизинец одной статуи. По моей
просьбе Глюмдальклич поставила его стоймя рядом со мной, и оказалось,
что он доходит мне до уха. Глюмдальклич завернула этот обломок в платок
и принесла домой. Я хочу присоединить его к другим безделушкам моей коллекции".
После парада бробдингнежских войск Гулливер написал:
"Говорят, на поле было не больше двадцати тысяч пехотинцев и шести
тысяч кавалеристов, но я ни за что не мог бы сосчитать их - такое огромное
пространство занимала эта армия. Мне пришлось смотреть парад издалека,
так как иначе я бы ничего не увидел, кроме ног.
Это было очень величественное зрелище. Мне казалось, что каски всадников
касаются своими остриями облаков. Земля гудела под копытами коней.
Я видел, как все кавалеристы по команде обнажили сабли и взмахнули ими в
воздухе. Кто не бывал в Бробдингнеге, пусть даже не пытается вообразить
себе эту картину. Шесть тысяч молний разом вспыхнули со всех сторон небесного
свода. Куда бы ни занесла меня судьба, я не забуду этого".
О королевской кухне Гулливер написал в своем журнале всего несколько
строк:
"Я не знаю, как изобразить словами эту кухню. Если я самым правдивым
и честным образом буду описывать все эти котлы, горшки, сковородки, если
я попробую рассказать, как повара поджаривают на вертеле поросят величиной
с индийского слона и оленей, рога которых похожи на большие ветвистые
деревья, мои соотечественники мне, пожалуй, не поверят и скажут, что
я преувеличиваю по обычаю всех путешественников. А если я из осторожности
что-нибудь преуменьшу, все бробдингнежцы, начиная от короля и кончая
последним поваренком, обидятся на меня.
Поэтому я предпочитаю промолчать".
Иногда Гулливеру хотелось побыть одному. Тогда Глюмдальклич выносила
его в сад и пускала побродить среди колокольчиков и тюльпанов.
Гулливер любил такие одинокие прогулки, но часто они кончались
большими неприятностями.
Один раз Глюмдальклич, по просьбе Гулливера, оставила его одного на
зеленой лужайке, а сама вместе со своей учительницей пошла в глубь сада.
Неожиданно надвинулась туча, и сильный частый град посыпался на землю.
Первый же порыв ветра сбил Гулливера с ног. Градины, крупные, как
теннисные мячи, хлестали его по всему телу. Кое-как, на четвереньках,
ему удалось добраться до грядок с тмином. Там он уткнулся лицом в землю
и, накрывшись каким-то листком, переждал непогоду.
Когда буря утихла, Гулливер измерил и взвесил несколько градин и убедился,
что они в тысячу восемьсот раз больше и тяжелее тех, которые ему
приходилось видеть в других странах.
Эти градины так больно исколотили Гулливера, что он был весь в синяках
и должен был десять дней отлеживаться у себя в ящике.
В другой раз с ним случилось приключение более опасное.
Он лежал на лужайке под кустом маргариток и, занятый какими-то размышлениями,
не заметил, что к нему подбежала собака одного из садовников
- молодой, резвый сеттер.
Гулливер не успел и крикнуть, как собака схватила его зубами, опрометью
побежала в другой конец сада и положила там у ног своего хозяина,
радостно виляя хвостом. Хорошо еще, что собака умела носить поноску. Она
умудрилась принести Гулливера так осторожно, что даже не прокусила на
нем платье.
Однако же бедный садовник, увидя королевского Грильдрига в зубах у
своей собаки, перепугался до смерти. Он бережно поднял Гулливера обеими
руками и стал расспрашивать, как он себя чувствует. Но от потрясения и
страха Гулливер не мог выговорить ни слова.
Только через несколько минут он пришел в себя, и тогда садовник отнес
его обратно на лужайку.
Глюмдальклич была уже там.
Бледная, воя в слезах, она металась взад и вперед и звала Гулливера.
Садовник с поклоном вручил ей господина Грильдрига.
Девочка внимательно осмотрела своего питомца, увидела, что он цел и
невредим, и с облегчением перевела дух.
Утирая слезы, она стала укорять садовника за то, что тот впустил в
дворцовый сад собаку. А садовник и сам был этому не рад. Он божился и
клялся, что больше никогда не подпустит даже к решетке сада ни одной собаки
- ни своей, ни чужой, - пусть только госпожа Глюмдальклич и господин
Грильдриг не говорят об этом случае ее величеству.
В конце концов на том и порешили.
Глюмдальклич согласилась молчать, так как боялась, что королева на
нее рассердится, а Гулливеру совсем не хотелось, чтобы придворные смеялись
над ним и рассказывали друг другу, как он побывал в зубах у разыгравшегося
щенка.
После этого случая Глюмдальклич твердо решила ни на минуту не отпускать
от себя Гулливера.
Гулливер давно уже опасался такого решения и поэтому скрывал от своей
нянюшки разные мелкие приключения, которые то и дело случались с ним,
когда ее не было поблизости.
Один раз коршун, паривший над садом, камнем упал прямо на него. Но
Гулливер не растерялся, выхватил из ножен свою шпагу и, обороняясь ею,
бросился в заросли кустов.
Если бы не этот ловкий маневр, коршун, наверно, унес бы его в своих
когтях.
В другой раз во время прогулки Гулливер взобрался на вершину какого-то
холмика и вдруг по шею провалился в нору, вырытую кротом.
Трудно даже рассказать, чего ему стоило выбраться оттуда, но он
все-таки выбрался сам, без посторонней помощи, и ни одним словом ни одной
живой душе не обмолвился об этом происшествии.
В третий раз он вернулся к Глюмдальклич хромая и сказал ей, что слегка
подвернул ногу. На самом деле, гуляя в одиночестве и вспоминая свою
милую Англию, он нечаянно наткнулся на раковину улитки и чуть не сломал
себе ступню.
Странное чувство испытывал Гулливер во время своих одиноких прогулок:
ему было и хорошо, и жутко, и грустно.
Даже самые маленькие птички нисколько не боялись его: они спокойно
занимались своими делами - прыгали, суетились, отыскивали червяков и букашек,
как будто Гулливера вовсе и не было возле них.
Однажды какой-то смелый дрозд, задорно чирикнув, подскочил к бедному
Грильдригу и клювом выхватил у него из рук кусок пирога, который Глюмдальклич
дала ему на завтрак.
Если Гулливер пытался поймать какую-нибудь птицу, она преспокойно поворачивалась
к нему и норовила клюнуть прямо в голову или в протянутые
руки. Гулливер невольно отскакивал.
Но как-то раз он все-таки изловчился и, взяв толстую дубинку, так
метко запустил ею в какую-то неповоротливую коноплянку, что та повалилась
замертво. Тогда Гулливер схватил ее обеими руками за шею и с торжеством
потащил к нянюшке, чтобы поскорей показать ей свою добычу.
И вдруг птица ожила.
Оказалось, что она вовсе не была убита, а только оглушена сильным
ударом палки.
Коноплянка начала кричать и вырываться. Она била Гулливера крыльями
по голове, по плечам, по рукам. Ударить его клювом ей не удавалось, потому
что Гулливер держал ее на вытянутых руках.
Он уже чувствовал, что руки его слабеют и коноплянка вот-вот вырвется
и улетит.
Но тут на выручку подоспел один из королевских слуг. Он свернул
разъяренной коноплянке голову и отнес охотника вместе с добычей к госпоже
Глюмдальклич.
На следующий день по приказанию королевы коноплянку зажарили и подали
Гулливеру на обед.
Птица была немного крупнее, чем лебеди, которых он видел у себя на
родине, и мясо ее оказалось жестковато.
Гулливер часто рассказывал королеве о своих прежних морских путешествиях.
Королева слушала его очень внимательно и однажды спросила, умеет ли
он обращаться с парусами и веслами.
- Я корабельный врач, - ответил Гулливер, - и всю свою жизнь провел
на море. С парусом я управляюсь не хуже настоящего матроса.
- А не хочешь ли ты, мой милый Грильдриг, покататься на лодке? Я думаю,
это было бы очень полезно для твоего здоровья, - сказала королева.
Гулливер только усмехнулся. Самые маленькие лодочки в Бробдингнеге
были больше и тяжелее первоклассных военных кораблей его родной Англии.
Нечего было и думать справиться с такой лодкой.
- А если я закажу для тебя игрушечный кораблик? - спросила королева.
- Боюсь, ваше величество, что его ждет судьба всех игрушечных корабликов:
морские волны перевернут и унесут его, как ореховую скорлупку!
- Я закажу для тебя и кораблик и море, - сказала королева.
Через десять дней игрушечных дел мастер изготовил по рисунку и указаниям
Гулливера красивую и прочную лодочку со всеми снастями,
В этой лодочке могло бы поместиться восемь гребцов обыкновенной человеческой
породы.
Чтобы испытать эту игрушку, ее сначала пустили в лохань с водой, но в
лохани было так тесно, что Гулливер едва мог пошевелить веслом.
- Не горюй, Грильдриг, - сказала королева, - скоро будет готово твое
море.
И в самом деле, через несколько дней море было готово.
По приказу королевы плотник смастерил большое деревянное корыто, длиной
в триста шагов, шириной в пятьдесят и глубиной больше чем в сажень.
Корыто хорошо просмолили и поставили в одной из комнат дворца. Каждые
два-три дня воду из него выливали и двое слуг в каких-нибудь полчаса наполняли
корыто свежей водой.
По этому игрушечному морю Гулливер часто катался на своей лодке.
Королева и принцессы очень любили смотреть, как ловко он орудует веслами.
Иногда Гулливер ставил парус, а придворные дамы с помощью своих вееров
то нагоняли попутный ветер, то поднимали целую бурю.
Когда они уставали, па парус дули пажи, и часто Гулливеру бывало совсем
не легко справиться с таким сильным ветром.
После катания Глюмдальклич уносила лодку к себе в комнату и вешала на
гвоздь для просушки.
Однажды Гулливер чуть не утонул в своем корыте. Вот как это произошло.
Старая придворная дама, учительница Глюмдальклич, взяла Гулливера
двумя пальцами и хотела посадить в лодку.
Но в эту минуту кто-то окликнул ее. Она обернулась, чуть разжала
пальцы, и Гулливер выскользнул у нее из руки.
Он бы непременно утонул или разбился, рухнув с шестисаженной высоты
на край корыта или на деревянные мостки, но, к счастью, зацепился за булавку,
торчавшую из кружевной косынки старой дамы. Головка булавки прошла
у него под поясом и под рубашкой, и бедняга повис в воздухе, замирая
от ужаса и стараясь не шевелиться, чтобы не сорваться с булавки.
А старая дама растерянно глядела вокруг и никак не могла понять, куда
же девался Гулливер.
Тут подбежала проворная Глюмдальклич и осторожно, стараясь не поцарапать,
освободила Гулливера от булавки.
В этот день прогулка на лодке так и не состоялась. Гулливер чувствовал
себя нехорошо, и ему не хотелось кататься.
В другой раз ему пришлось выдержать во время прогулки настоящий морской
бой.
Слуга, которому поручено было менять в корыте воду, как-то недоглядел
и принес в ведре большую зеленую лягушку. Он перевернул ведро над корытом,
выплеснул воду вместе с лягушкой и ушел.
Лягушка притаилась на дне и, пока Гулливера сажали в лодку, тихонько
сидела в углу. Но чуть только Гулливер отчалил от берега, она одним
прыжком вскочила в лодку. Лодка так сильно накренилась на одну сторону,
что Гулливер должен был всей тяжестью навалиться на другой борт, а не то
бы она непременно опрокинулась.
Он налег на весла, чтобы скорей причалить к пристани, но лягушка,
словно нарочно, мешала ему. Напуганная суетой, которая поднялась вокруг,
она стала метаться взад и вперед: с носа на корму, с правого борта на
левый. При каждом ее прыжке Гулливера так и обдавало целыми потоками воды.
Он морщился и сжимал зубы, стараясь уклониться от прикосновения к ее
скользкой бугристой коже. А ростом эта лягушка была с хорошую породистую
корову.
Глюмдальклич, как всегда, кинулась на помощь к своему питомцу. Но
Гулливер попросил ее не беспокоиться. Он смело шагнул к лягушке и ударил
ее веслом.
После нескольких хороших тумаков лягушка сначала отступила на корму,
а потом и вовсе выскочила из лодки.
Был жаркий летний день. Глюмдальклич ушла куда-то в гости, и Гулливер
остался один в своем ящике.
Уходя, нянюшка заперла дверь своей комнаты на ключ, чтобы никто не
потревожил Гулливера.
Оставшись один, он широко распахнул у себя в домике окна и дверь,
уселся поудобнее в кресло, раскрыл свой путевой журнал и взялся за перо.
В запертой комнате Гулливер чувствовал себя в полной безопасности.
Вдруг он ясно услышал, что кто-то спрыгнул с подоконника на пол и
шумно пробежал или, вернее, проскакал по комнате Глюмдальклич.
Сердце у Гулливера забилось.
"Тот, кто проникает в комнату не через дверь, а через окно, приходит
не в гости", - подумал он.
И, осторожно приподнявшись с места, он выглянул в окошко своей
спальни. Нет, это был не вор и не разбойник. Это была всего-навсего ручная
обезьянка, любимица всех дворцовых поварят.
Гулливер успокоился и, улыбаясь, принялся наблюдать за ее смешными
прыжками.
Обезьяна перескочила с кресла Глюмдальклич на другое кресло, посидела
немного на верхней полке шкафа, а потом спрыгнула на стол, где стоял домик
Гулливера.
Тут уж Гулливер опять испугался, и на этот раз еще сильнее прежнего.
Он почувствовал, как дом его приподнялся и стал боком. Кресла, стол и
комод с грохотом покатились по полу. Этот грохот, видимо, очень понравился
обезьяне. Она еще и еще раз потрясла домик, а потом с любопытством
заглянула в окошко.
Гулливер забился в самый дальний угол и старался не шевелиться.
"Ах, зачем я не спрятался вовремя под кровать! - твердил он про себя.
- Под кроватью она бы меня не заметила. А теперь уже поздно. Если я попробую
перебежать с места на место или даже переползти, она увидит меня".
И он прижался к стопке так плотно, как только мог. Но обезьяна
все-таки увидела его.
Весело оскалив зубы, она просунула в двери домика лапу, чтобы схватить
Гулливера.
Он кинулся в другой угол и забился между кроватью и шкафом. Но и тут
страшная лапа настигла его.
Он попробовал вывернуться, ускользнуть, но не смог. Цепко ухватив
Гулливера за полу кафтана, обезьяна вытащила его наружу.
От ужаса он не мог даже закричать.
А между тем обезьяна преспокойно взяла его на руки, как нянька берет
младенца, и стала покачивать и гладить лапой по лицу. Должно быть, она
приняла его за детеныша обезьяньей породы.
В эту самую минуту дверь с шумом отворилась, и на пороге комнаты появилась
Глюмдальклич.
Обезьяна услышала стук. Одним прыжком она вскочила на подоконник, с
подоконника - на карниз, а с карниза по водосточной трубе полезла на
крышу.
Она карабкалась на трех лапах, а в четвертой держала Гулливера.
Глюмдальклич отчаянно закричала.
Гулливер услышал ее испуганный крик, но ответить ей не мог: обезьяна
сдавила его так, что он еле дышал.
Через несколько минут весь дворец был на ногах. Слуги побежали за
лестницами и веревками. Целая толпа теснилась во дворе. Люди стояли,
задрав головы и показывая вверх пальцами.
А там, наверху, на самом гребне крыши, сидела обезьяна. Одной лапой
она придерживала Гулливера, а другой набивала ему рот всякой дрянью, которую
вытаскивала у себя изо рта. Обезьяны всегда оставляют в защечных
мешках запас полупрожеванной пищи.
Если Гулливер пытался отвернуться или стиснуть зубы, она награждала
его такими шлепками, что ему поневоле приходилось покоряться.
Слуги внизу покатывались от хохота, а у Гулливера сжималось сердце.
"Вот она, последняя минута!" - думал он.
Кто-то снизу бросил в обезьяну камнем. Этот камень просвистел над самой
головой Гулливера.
За первым камнем полетел второй, третий... Хорошо, что офицер дворцовой
стражи, опасаясь, как бы люди не убили вместе с обезьяной и королевского
Грильдрига, строго запретил бросать в нее камни.
Наконец несколько лестниц было приставлено к стенам здания с разных
сторон. Два придворных пажа и четверо слуг стали подниматься наверх.
Обезьяна быстро поняла, что ее окружают и что на трех лапах ей далеко
не уйти. Она бросила Гулливера на крышу, в несколько прыжков добралась
до соседнего здания и скрылась в слуховом окошке.
А Гулливер остался лежать на пологой, гладкой крыше, с минуты на минуту
ожидая, что ветер снесет его вниз, как песчинку.
Но в это время один из пажей успел перебраться с верхней ступеньки
лестницы на крышу. Он разыскал Гулливера, сунул его к себе в карман и
благополучно доставил вниз.
Глюмдальклич была вне себя от радости. Она схватила своего Грильдрига
и понесла домой.
А Гулливер лежал у нее на ладони, как мышонок, замученный кошкой. Дышать
ему было нечем: он задыхался от противной жвачки, которой обезьяна
набила ему рот.
Глюмдальклич поняла, в чем дело. Она взяла свою самую тоненькую иголочку
и осторожно, кончиком, выгребла у Гулливера изо рта все, что засунула
туда обезьяна.
Гулливеру сразу стало легче. Но он был так напуган, так сильно помят
обезьяньими лапами, что целых две недели пролежал в кровати.
Король и все придворные каждый день присылали узнать, поправляется ли
бедный Грильдриг, а королева сама приходила навещать его.
Она запретила всем придворным без исключения держать во дворце животных.
А ту обезьяну, которая чуть не убила Гулливера, приказала убить.
Когда Гулливер встал наконец с постели, король велел позвать его к
себе и, смеясь, задал ему три вопроса.
Ему было очень любопытно узнать, как чувствовал себя Гулливер в лапах
у обезьяны, пришлось ли ему по вкусу ее угощение и что бы он стал делать,
если бы такое происшествие случилось у него на родине, где некому
было бы сунуть его в карман и доставить на землю.
Гулливер ответил королю только на последний вопрос.
Он сказал, что у него на родине обезьяны не водятся. Их привозят
иногда из жарких стран и держат в клетках. Если же какой-нибудь обезьяне
Удалось бы вырваться из неволи и она посмела бы наброситься на него, он
без труда справился бы с ней. Да и не с одной обезьяной, а с целой дюжиной
обезьян обыкновенного роста. Он уверен, что и эту огромную обезьяну
он сумел бы одолеть, если бы в минуту нападения в руках у него оказалась
шпага, а не перо. Достаточно было проколоть чудовищу лапу, чтобы навсегда
отбить у него охоту нападать на людей.
Всю эту речь Гулливер произнес твердо и громко, высоко подняв голову
и положив руку на рукоятку шпаги.
Он очень не хотел, чтобы кто-нибудь из придворных заподозрил его в
трусости.
Но придворные ответили на его речь таким дружным и веселым хохотом,
что Гулливер невольно замолчал.
Он обвел глазами своих слушателей и с горечью подумал, как трудно человеку
добиться уважения со стороны тех, кто смотрит на него свысока.
Эта мысль не раз приходила в голову Гулливеру и позже, в другие времена,
когда ему случалось бывать среди высоких особ - королей, герцогов,
вельмож, - хоть часто эти высокие особы были ниже его на целую голову.
Жители Бробдингнега считают себя красивым народом. Может быть, это и
в самом деле так, но Гулливер смотрел на них как будто сквозь увеличительное
стекло, и потому они ему не очень нравились.
Их кожа казалась ему слишком толстой и шершавой - он замечал каждый
волосок на ней, каждую веснушку. Да и мудрено было не заметить, когда
эта веснушка была величиной с блюдечко, а волоски торчали, как острые
шипы или как зубья гребенки. Это навело Гулливера на неожиданную и забавную
мысль.
Как-то раз утром он представлялся королю. Короля в это время брил
придворный цирюльник.
Беседуя с его величеством, Гулливер невольно посматривал на мыльную
пену, в которой чернели толстые, похожие на кусочки железной проволоки
волоски.
Когда брадобрей окончил свое дело, Гулливер попросил у него чашку с
мыльной пеной. Цирюльник очень удивился такой просьбе, но исполнил ее.
Гулливер тщательно выбрал из белых хлопьев сорок самых толстых волосков
и положил на окошко сушить. Потом он раздобыл гладкую щепочку и
выстругал из нее спинку для гребешка.
С помощью самой тонкой иголки из игольника Глюмдальклич он осторожно
просверлил в деревянной спинке на равных расстояниях друг от друга сорок
узких отверстий и в эти отверстия вставил волоски. Затем подрезал их,
чтобы они были совершенно ровные и заострил ножиком их концы. Получился
прекрасный прочный гребень.
Гулливер был очень рад этому: чуть ли не все зубцы на его прежнем
гребешке поломались и он положительно не знал, где ему достать новый. В
Бробдингнеге не было ни одного мастера, который сумел бы изготовить такую
крошечную вещицу. Все любовались новым гребнем Гулливера, и ему захотелось
сделать еще какую-нибудь безделушку.
Он попросил служанку королевы сберечь для него волосы, выпавшие из
косы ее величества.
Когда их собралось порядочно, он поручил тому самому столяру, который
сделал для него комод и кресла, выточить два легких деревянных стула.
Предупредив столяра, что спинку и сиденье он изготовит сам из другого
материала, Гулливер велел мастеру просверлить в стульях вокруг сиденья и
спинки маленькие частые отверстия.
Столяр исполнил все, что ему было приказано, и Гулливер приступил к
работе. Он выбрал из своего запаса самые крепкие волосы и, обдумав заранее
узор, вплел их в те отверстия, которые были для этого проделаны.
Получились прекрасные плетеные стулья в английском вкусе, и Гулливер
торжественно поднес их королеве. Королева была в восторге от подарка.
Она поставила стулья на своем любимом столике в гостиной и показывала их
всем, кто к ней приходил.
Она хотела, чтобы Гулливер во время приемов сидел именно на таком
стуле, но Гулливер решительно отказался сидеть на волосах своей повелительницы.
После окончания этой работы у Гулливера осталось еще много волос королевы,
и, с разрешения ее величества, он сплел из них для Глюмдальклич
изящный кошелек. Кошелек был только немногим больше тех мешков, в которых
у нас возят на мельницу рожь, и не годился для крупных, тяжелых
бробдингнежских монет. Но зато он был очень красив - весь узорный, с золотым
вензелем королевы на одной стороне и серебряным вензелем Глюмдальклич
- на другой.
Король и королева очень любили музыку, и во дворце у них часто устраивались
концерты.
Гулливера тоже приглашали иногда на музыкальные вечера. В таких случаях
Глюмдальклич приносила его вместе с ящиком и ставила на какойнибудь
из столиков подальше от музыкантов.
Гулливер плотно затворял все двери и окна у себя в ящике, задергивал
портьеры и гардины, зажимал пальцами уши и садился в кресло слушать музыку.
Без этих предосторожностей музыка великанов" казалась ему нестерпимым,
оглушительным шумом.
Гораздо приятнее были ему звуки небольшого инструмента, похожего на
клавикорды. Этот инструмент стоял в комнате у Глюмдальклич, и она училась
играть на нем.
Гулливер и сам недурно играл на клавикордах, и вот ему захотелось
познакомить короля и королеву с английскими песнями. Это оказалось нелегким
делом.
Длина инструмента равнялась шестидесяти шагам, а каждая клавиша была
шириной чуть ли не в целый шаг. Стоя на одном месте, Гулливер не мог бы
играть больше чем на четырех клавишах - до других ему было не дотянуться.
Поэтому он должен был бегать справа налево и слева направо - от
басов к дискантам и обратно. А так как инструмент был не только длинный,
но и высокий, то бегать ему приходилось не 110 полу, а по скамейке, которую
специально для него приготовили столяры и которая была точно такой
же длины, как инструмент.
Бегать вдоль клавикордов взад и вперед было очень утомительно, по еще
труднее было нажимать тугие клавиши, рассчитанные на пальцы великанов.
Сначала Гулливер пробовал ударять по клавишам кулаком, но это было
так больно, что он попросил изготовить для него две дубинки. С одного
конца эти дубинки были толще, чем с другого, а для того чтобы при ударе
они не слишком стучали по клавишам, Гулливер обтянул их толстые концы
мышиной кожей.
Когда все эти приготовления были закончены, король и королева пришли
послушать Гулливера.
Обливаясь потом, бедный музыкант бегал от одного конца клавикордов до
другого, ударяя изо всех сил по клавишам, которые были ему нужны. В конце
концов ему удалось довольно бегло сыграть веселую английскую песенку,
которую он помнил с детства.
Король и королева ушли очень довольные, а Гулливер долго не мог прийти
в себя - после такого музыкального упражнения у него болели и руки и
ноги.
Гулливер читал книгу, взятую из королевской библиотеки. Он не сидел
за столом и не стоял перед конторкой, как это делают другие люди во время
чтения, а спускался и поднимался по особой приставной лестнице, которая
вела от верхней строчки к нижней.
Без этой лестницы, специально изготовленной для него, Гулливер не мог
бы читать огромные бробдингнежские книги.
Лестница была не очень высокая - всего двадцать пять ступенек, а каждая
ступенька по длине равнялась строчке книги.
Переходя от строчки к строчке, Гулливер спускался все ниже и ниже, а
последние слова на странице он дочитывал, уже стоя на полу. Переворачивать
страницы ему было нетрудно, так как бробдингнежская бумага славится
своей тонкостью. Она и в самом деле не толще обыкновенного картона.
Гулливер читал рассуждения одного местного писателя о том, как измельчали
за последнее время его соотечественники.
Писатель рассказывал о могучих великанах, некогда населявших его
страну, и горько жаловался на болезни и опасности, которые на каждом
...Закладка в соц.сетях
