Жанр: Сказка
Исторические корни Волшебной Сказки
...ням значений. Не
ограничиваясь этим, Греймас пытается (с помощью структурного анализа,
одновременно синтагматического и парадигматического, пользуясь леви-стросовским
методом корреляций и его теорией медиации) проникнуть в самую суть волшебной
сказки как целого, в ее общий смысл. Диахронически (синтагматически) инициальная
серия А С коррелирует с финальной С А: в мире без закона-договора А ценности С
перевернуты; восстановление ценностей открывает путь для восстановления закона.
Ахронически возможна корреляция А:
A = С : С, означающая, что отсутствие и наличие общественного договора так же
соотносятся между собой, как отсутствие и наличие ценностей. По мнению Греймаса,
правая часть формулы выражает индивидуальную сферу обмена ценностями,
альтернативу "отчужденного" человека и человека, пользующегося полнотой
ценностей. Левая же часть не только выражает договорную организацию общества, но
и постулирует наличие-индивидуальной свободы, проявляющейся в нарушении запрета.
Таким образом как бы устанавливается двойная корреляция между свободой личности
и отчуждением, отказом от свободы личности и установлением порядка.
Восстановление порядка необходимо для реинтеграции ценностей.
Испытание — борьба является, по Греймасу, не только синтагматически
промежуточным членом между А С и С A, но, посредником трансформирующим структуру
Испытание осуществляет операцию отрицания негативных членов и замещения их
позитивными. Испытание оказывается функциональным, динамическим и
антропоморфическим выражением сложной значимой структуры, включающей и негатив и
позитив. Медиативность F выражается и в отсутствии к нему функциональной пары.
Действия героя в ходе испытания свободны, заключают в себе выбор и
необратимость: черты, определяющие историческую деятельность человека, — этому
соответствует отсутствие импликативной связи между А и F, их объединение только
через: следствие. Таким образом, обнаруживается медиативная роль сказки в целом.
Она разрешает противоречия между структурой и поступками, непрерывностью и
историей, обществом и личностью. В анализе мифа (на примерах индейцев-бороро,
взятых из книги Леви-Строса "Сырое и вареное") Греймас стремится использовать
свою интерпретацию пропповского анализа сказки для того, чтобы выявить не только
парадигматику, но и синтагматику мифа. Он исходят из обязательного негатива в
первой половине сказки и позитива во второй (дихотомия временной протяженности
рассказа до — после).
450
В первой половине основным темам предшествует вступительная часть, а во второй с
основными темами коррелирует заключительная часть. Но вступительная и
заключительная части остаются за пределами основного тематического корпуса.
Греймас делит повествовательные функции на три категории: договорные,
действенные (т. е. испытания) и отъедидительные (т. е. уходы и возвращения).
Кроме того, Греймас предлагает выделить две повествовательные манеры --
"обманчивую" и "правдивую".
Идя по стопам В. Я. Проппа, Греймас сопоставляет более или менее самостоятельные
фрагменты повествования с функциями и с дистрибуцией ролей между персонажами в
рамках того же эпизода. Это дает ему возможность проследить механизм перемены
ролей того же самого персонажа, что оказывается очень существенным для понимания
общего смысла сюжета. Так, например, в анализируемом мифе бороро сын,
совершивший кровосмешение и навлекший на себя гнев отца, в конце концов
оказывается положительным героем и его месть отцу за преследования вызывает
сочувствие. Греймас трактует этот переход как смену ряда "договорных" функций
(задержка "договора", его разрыв, появление нового "договора", т. е. новой фазы
"игры согласий и отказов") и обмен ролей между отцом и сыном в результате
двойной трансформации: отец из подателя и субъекта становится получателям и
вредителем, а сын наоборот.
Главный теоретический пафос исследователя состоит в выяснении взаимоотношений и
взаимопроникновений дискурсивной и структурной изотопий, т. е. сопоставление
повествовательных диахронических множеств с определенными трансформациями
глубинного содержания. Для раскрытия содержательных единств привлекается
мифологический словарь и ряд культурно-этнографических кодов (естественный,
пищевой, сексуальный и т. п.). Между кодами в свою очередь устанавливаются
сложные корреляции. При этом обнаруживается промежуточность в характеристике
героев, соответствующая их посреднической роли между мифологическими полюсами в
конечном счете — между жизнью и смертью (по Леви-Стросу). На этой стороне
анализа Греймаса в рамках статьи о структуре сказки нет возможности
останавливаться.
Исследования Греймаса заслуживают серьезного внимания. Особенно следует одобрить
его стремление практически установить между синтагматическими функциями
парадигматические отношения, наметить несколько групп и типов функций, жестко
увязать анализ синтагматики с динамикой перераспределения ролей между
конкретными персонажами сказки, движением сказочных ценностей. Ему удалось
правильно определить ключевую роль сказочных испытаний как средства разрешения
конфликтных отношений путем трансформации негативной ситуации в положительную.
Однако логическое углубление теории В. Я. Проппа и сама логическая стройность
достигаются ценою ряда явных натяжек и не свободны от схоластичности. Это во
многом объясняется отрывом разыскании Греймаса от конкретных фольклорных
текстов; он оперирует функциями В. Я. Проппа как исходными данными, без
какой-либо оглядки на интерпретируемый материал. Можно ли, например, видеть в
получении волшебного средства пару к пособничеству героя вредителю?
Пособничество
— это естественная реакция на подвох и соответствует правилам поведения героя,
а не актам получения сказочных ценностей. Если уже строить семантические
"четверки" из двух парных функций, то подвох — пособничество есть негативный
вариант предписания — акцептации, ибо в обоих случаях речь идет о невозможности
героя отказаться от выполнения просьбы. Столь же натянуто сопоставление подвоха
— пособничества с обличением — трансфигурацией. Верно, что подвох --
пособничество находится к выведыванию — выдаче в отношении оппозиции сила --
сообщение (вернее бы сказать, действие — слово). Поэтому семантическая
четверка, естественно, может быть построена так:
Вся четверка композиционно соотносится с первой частью сказки и отражает
противоположность между действиями, ведущими к беде (недостаче), и действиями, в
результате которых начинается противодействие беде.
Но при этом между отдельными функциями инициальной и финальной серий явно нет
конкретных соответствий, есть только общий контраст между атмосферой несчастья в
начале и благополучия в конце. Кроме того, обе эти серии практически могут
отсутствовать почти полностью, поскольку сказка иногда начинается сразу с
вредительства или недостачи (не случайно В. Я. Пропп выделил некоторые функции в
предварительную часть) и кончается основным испытанием. Дополнительное испытание
и соответствующие функции (вроде обличения, трансфигурации, наказания
антагониста) составляют необязательный второй ход волшебной сказки. Таким
образом, концепция Греймаса строится в значительной мере на необязательных
элементах сказки и потому не может претендовать на фундаментальность. Для
Греймаса очень важна оппозиция между свадьбой и нарушением запрета, которую он
трактует как нарушение и восстановление договора. Но нарушение запрета — это
опять-таки необязательная функция из предварительной части, а вторжение
антагониста само по себе можно, конечно, трактовать как нарушение некоего
гармонического миропорядка, но не общественного договора. В сказках о добывании
невест и чудесных предметов нет и нарушения миропорядка. Исключительно в сказках
богатырского типа, где герой спасает общину от демонического вторжения
антагониста, можно рассматривать свадьбу, хотя бы очень отдаленно, как награду
герою за восстановление миропорядка (но не договора). Но эти сказки богатырского
типа как раз сохраняют отчетливо следы мифа с его интересом к космическим
масштабам и коллективным судьбам. Другие же волшебные сказки в большей мере
сосредоточены на индивидуальных судьбах, на компенсации невинно гонимых,
социально обездоленных и т. п. Их коллективное значение обнаруживается только
через сопереживание, сочувствие герою, на место которого легко поставить самого
себя. Здесь сказывается недооценка Греймасом (так же как и Леви-Стросом)
специфических качественных отличий мифа и сказки. Эта недооценка проявляется и в
том, что Греймас считает возможным применять к мифам схему, в основе которой
лежит анализ специфической морфологии
волшебной сказки. Ни категория испытания в целом, ни специально первое
"квалифицирующее" испытание не характерны для мифов, нерелевантны в мифах.
Поэтому исследования Греймаса при всей их методической ценности нуждаются в
очень серьезных коррективах.
Если Греймас переносит на миф выводы В. Я. Проппа, касающиеся волшебной сказки,
то Клод Бремон стремится извлечь из анализа В. Я. Проппа общие правила
развертывания всякого повествовательного сюжета". Кроме того, в отличие от
Греймаса Бремон сосредоточен не на мифологическом контексте сказки, а на самой
логике повествования, не на парадигматических оппозициях, а на синтаксисе
человеческих поступков. Он придерживается мнения, что функция (которую он
относит к тому же уровню, что и В. Я. Пропп) действительно является
"повествовательным атомом", а из группировки таких атомов и складывается
рассказ.
Элементарной последовательностью Бремон считает триаду из трех функций,
соответствующих трем фазам, обязательным для всякого процесса. Первая из них
открывает самое возможность процесса в форме соответствующего поведения или
предвидимых событий, вторая реализует эту возможность, а третья завершает
процесс, достигая каких-то результатов соответствующего события (поступка).
Однако в отличие от В. Я. Проппа Бремон считает, что каждая фаза вовсе не влечет
за собой в обязательном порядке наступления следующей фазы, всякий раз возможны
как актуализация некой возможности, цели, так и отсутствие такой актуализации.
На первый план выдвигаются определенные альтернативы и выбор, который делается
героем и автором. Элементарные последовательности группируются в сложные. При
этом возможны несколько конфигураций, условно обозначенных им как "из конца в
конец", "чересполосица", "скобка". События дихотомически делятся на улучшения и
деградации.
Бремон анализирует целый ряд таких последовательностей и дает им определенные
наименования (задача, договор, ошибка, ловушка и т. п.). Он, например,
показывает возможную цепь функций, реализующих улучшение (ср. ликвидацию
недостачи у В. Я. Проппа): для улучшения необходимо преодоление некоторых
препятствий, для чего нужны соответствующие средства. Возникает определенная
задача, которая часто возлагается на некоего союзника (ср. помощник, даритель),
противостоящего противнику (ср. антагонист). Отношения героя с союзником имеют
характер договора (их можно иногда уподобить отношениям кредитора с дебитором;
ср. договорные функции Греймаса). Обезвреживание противника может быть или
мирным (переговоры), или враждебным (агрессия), переговоры могут иметь характер
соблазнения или устрашения; агрессия часто становится обманом и включает
притворство, необходимое для того, чтобы противник попал в ловушку, и т. п.
Каждый персонаж может быть носителем определенной последовательности действий,
для него специфических, но так как обычно в действии участвуют два персонажа, то
действие имеет две стороны, противоположные для обоих деятелей (обман со стороны
первого есть одновременно одурачивание второго; решение задачи одним
предполагает одновременно ошибку другого и т. п.). Сами функции могут
оборачиваться раз453
ными сторонами, например воздаяние может быть и вознаграждением и местью. По
этому принципу серии улучшение и деградация оказываются в отношениях
дополнительного распределения:
Средства достиженияУлучшениеДеградация
Услуга союзника-кредитораДобровольная жертва в интересах
союзника-должника
Услуга союзника-должникаДолговой платеж союзнику-кредитору
Навязанная агрессияИспытанная агрессия
Успех ловушкиОшибка, заблуждение
МестьНаказание
Такое двустороннее рассмотрение каждого действия, такой внимательный анализ
альтернатив для хода повествования представляется продуктивным. Но анализ
Бремона слишком абстрактен (и потому обеднен) в силу отказа от жанрового подхода
(как у В. Я. Проппа) ради общеродового. Еще дальше в этом отношении идут Р.
Барт, Т. Тодоров, Г. Женет (статьи их помещены в том же сборнике)32.
Американское издание "Морфологии сказки" было мощным толчком для
структурно-типологического изучения сказки в Соединенных Штатах. Известная почва
была подготовлена деятельностью таких лингвистов-структуралистов, как Р. О.
Якобсон и Т. Себеок33, которые занимались и вопросами фольклора, а также
представителями школы культурных моделей в этнографии. К последним принадлежал и
Мелвил Джэкобс, автор интересной монографии о стилистических клише и
драматической организации повествования в мифах и сказках, интерпретированных в
контексте моделей культуры североамериканских индейцев34. В своей рецензии на
американское издание "Морфологии сказки" он расценил исследование В. Я. Проппа
как самое серьезное достижение в исследовательской методике до 1940 г. и
одновременно высказался за то, чтоб, используя разработанную теперь
аналитическую технику структурализма, выявить дополнительные структурные единицы
на других уровнях (стиль, социальные отношения, система ценностей) и описать сам
формирующий процесс и его причинный механизм.
Попытки сочетать функционально-синтагматический анализ с исследованием типов
социального поведения и системы ценностей имеются в статьях Р. П. Армстронга
"Анализ содержания в фольклористике"35 и Дж. Л. Фишера "Последовательность и
структура в сказках"36, "Сказка об Эдипе из Понапе. Структурный и
социопсихологический анализ"37.
Армстронг, избравший в качестве примера сказки о трикстерах, предлагает разбить
текст сказки на последовательные действия и определить их функции (т. е. сделать
как раз то, что В. Я. Пропп), а затем выявить такие синтагматические единства,
которые окажутся релевантными, поскольку они выявляют отношение этнической
группы к общественным ценностям, определяют семантическую структуру и характер
эстетических оценок и т.п. Для этой цели Армстронг предлагает некую программу
для распределения действий по определенным семантическим направлениям: награда
--
наказание, сопротивление — нападение, разрешение — запрещение, добро --
услуги, получение — потеря имущества, собирание — рассеивание информации,
деловое поведение, принятие обязательств — уклонение от них. В этих рамках
действия делятся на позитивные, нейтральные и негативные (например, Овч --
находить, О — хранить, О — терять и т. п.[здесь верхнюю черту я обозначил еще
и как вч в верхнем индексе вч]). Сравнительный анализ должен обнаружить
различные отношения в различных культурах.
Фишер также сопоставляет племенные варианты, выявляя отклонения в их структурах.
Так, оказывается, что в микронезийских сказках с острова Трук преобладает серия
повторяющихся (с легкой вариацией) эпизодов, а в Понапе — смена эпизодов с
противоположным исходом. Это объясняется спецификой социальной организации
различных племен. Исследуя структуру микронезийской сказки об инцесте, Фишер
сопоставляет четыре семантические решетки: 1) временную сегментацию; 2)
пространственную (которая оказывается шире временной); 3) разделение персонажей
на две партии — дружественную и враждебную герою; 4) последовательности с точки
зрения разрешения основных конфликтов. В истолковании организованной системы
эпизодов Фишером чувствуется влияние и Леви-Строса и психоанализа (в сильно
смягченном виде), а также общей методологии школы культурных моделей.
С точки зрения разработки структурной методологии в области фольклора большой
интерес представляют работы Э. К. Кенгяс и П. Маранда, в частности их
критический разбор известной формулы Леви-Строса в работе "Структурные модели в
фольклоре"38. Речь идет о границах применимости формулы медиативного процесса
fx(a):fy(b)::fx(b):fa-1(y), которую указанные авторы при анализе заменяют
другой, более простой параллельной формулой QS:QR::FS:FR, где QS — квазирешение
и QR — квазирезультат выражают исходную ситуацию и ее прямые последствия; FS --
конечное решение (поворотный путает, связанный с действиями медиатора), FR --
конечный результат,
Кенгяс и Маранда пришли к выводу, что формула Леви-Строса применима не только к
мифам, но и к другим, весьма разнообразным фольклорным текстам. Но, с другой
стороны, область ее распространения известным образом ограничена, поскольку
медиатор может иногда вообще отсутствовать (модель I) или испытать неудачу
(модель П), и, даже в случае его успеха, первоначальная коллизия бывает порой
просто аннулирована (модель III), а не перевернута, как этого требует формула
Леви-Строса (модель IV). Кенгяс и Маранда показывают, что модели III и IV
кардинально отличаются от I и II тем, что здесь трехуровневая структура,
требующая медиатора, включает не только корреляцию отношений, но и корреляцию
корреляций. В качестве иллюстраций эти авторы приводят примеры мифов, анекдотов,
легенд, а также лирических песен, заговоров, пословиц. (К большому сожалению,
нет только волшебных сказок. Основным методом нахождения структуры Кенгяс и
Маранда считают обследование первоначальных оппозиций и конечного исхода. В
повествовательном жанре первоначальная коллизия, по их мнению, разрешается в
ходе самого повествования, в лирических жанрах — вообще не разрешается, а в
ритуале — разрешается
благодаря участию подателя и получателя. Медиация, полностью отсутствующая в
лирических жанрах, в повествовательных находится в самом сюжете, а в ритуале --
вне сюжета, с помощью внешнего действия.
В других работах Кенгяс и Маранда39 продемонстрировали преимущественное
распространение моделей IV в европейском фольклоре и моделей I--II--III в
фольклоре архаических обществ — результат очень интересный, указывающий (может
быть, помимо целей авторов) на исторические границы сложной структуры IV,
отвечающей формуле Леви-Строса.
Наиболее значительная работа, непосредственно посвященная структурному анализу
сказки, — это монография Аллана Дандиса "Морфология народных сказок
североамериканских индейцев" (1964 г.). Выходу книги предшествовала диссертация
и серия статей40. Если супруги Маранда стремились выявить границы применения
формулы Леви-Строса, ввести в нее упрощения и уточнения, то Дандис занимает по
его адресу резко критическую позицию. Дандис упрекает Леви-Строса в попытке
включения в морфологическую структуру, с одной стороны, персонажей (например,
трикстеров-посредников; в том же он упрекает и Маранда), а с другой — чисто
лингвистические элементы. Дандис подчеркивает, что миф абсолютно переводим с
одного естественного языка на другой (на это указывал и Фишер) и что миф может
излагаться не только словесным, но и другими языками (живописным, мимическим и
т. п.), что нет необходимости буквально переносить методы структурной
лингвистики на фольклористику. Кроме того, Дандис высказывается против
чрезмерного пристрастия к моделям родства и против манеры Леви-Строса
анализировать структуру не конкретных мифов, а отношений между вариантами и
мифами.
Гиперкритическое отношение Дандиса к Леви-Стросу не совсем справедливо, но оно
отражает известную нечеткость и неопределенность, которая до сих пор проявляется
при попытках парадигматического анализа, несмотря на безусловную глубину и
плодотворность основных идей Леви-Строса. Дандис, как нам кажется, правильно
понимает качественный характер различий между мифом и сказкой (оппозиция
коллективное — индивидуальное, ср. аналогичный взгляд в работах автора
настоящей статьи41). Именно в этом, а не в самой структуре — основное отличие
мифа и сказки (в мифе — космические недостачи). Дандиса привлекает
исключительная прозрачность и достоверность синтагматического анализа В. Я.
Проппа, и он сознательно выступает как прямой его продолжатель. В. Я. Проппа он
лишь в незначительной мере дополняет идеями К. Л. Пайка о языковом и неязыковом
поведении. От Пайка практически идет его терминология: противопоставление
этического, т. е. классификаторского, и эмического, т. е. структурного,
членения, употребление термина мотифема, в смысле эмической единицы вместо
функции В. Я. Проппа. Теодор Стерн в своей рецензии на монографию Дандиса42
называет его эпигоном В. Я. Проппа (и соответственно, в духе Леви-Строса или
Мелвила Джэкобса, сетует на недооценку Дандисом культурного контекста,
абстрактность, невнимание к действующим лицам).
Вслед за В. Я. Проппом Дандис считает ядерным (по его выражению) рядом мотифем
(т. е. функций ) пару недостача (L) — ликвидация не456
достачи (LL). Имеются сказки американских индейцев, которые в отличие от
европейских сводятся к этой простой структуре. Однако и здесь между недостачей и
ее ликвидацией часто вставляются другие парные функции, в частности хорошо нам
знакомые по книге В. Я. Проппа: запрещение — нарушение (Int/Viol), обман --
пособничество (Dec/Dcpt) и трудная задача — решение (Т/ТА). Кроме того, Дандис
вводит еще две функции:
следствие нарушения запрета (Conseq) и ускользание от беды (АЕ). Заметим, что
это нововведение не столь необходимо, так как обе эти функции в большинстве
случаев можно рассматривать как недостачу и ее ликвидацию. Дандис выделяет и
анализирует несколько типичных рядов функций, группируя соответствующим образом
сказки. Далее он показывает, как сложные по составу сказки индейцев являются
комбинацией более простых рядов. Он приводит такие серии, как:
L--LL
Viol — Conseq
L--T--TA--LL
L--Dec--Dcpt--LL
Int--Viol--L--LL
Int — Viol — Conseq — АЕ
L — LL--Int — Viol — Conseq
L--T-- ТА-- LL-- Int-- Viol-- Conseq-- АЕ
и т.д.
Мотифемы Т/ТА, Int/Viol, Dec/Dcpt в принципе альтернативны в сказках и мифах
американских индейцев. Int/Viol и Т/ТА Дандис считает формами предписания герою,
отличными по своей дистрибутивной характеристике:
трудные задачи всегда помещаются между недостачей и ее ликвидацией, а нарушение
запрета большей частью либо предшествует недостаче, либо следует за ее
ликвидацией. Известный интерес представляет сопоставление Дандисом сказок и
поверий, например последовательности Int — Viol — Conseq — АЕ с системой:
условие — результат — противодействие.
Пользуясь совершенно той же методикой, что и В. Я. Пропп, Дандис приходит,
однако, к иным, гораздо более простым схемам. Это, по-видимому, следствие
архаичности самого фольклора североамериканских индейцев. Дандис не
дифференцирует волшебную сказку от других ее разновидностей и от мифа, что
отчасти опять-таки отражает особенности самого материала — его жанровый
синкретизм. Сопоставление схем В. Я. Проппа и Дандиса поэтому очень полезно для
решения задач, выдвигаемых исторической поэтикой.
Интересные работы по структурному изучению мифов и сказок имеются и в
австралийской науке, тесно связанной с американской. Оставляя в стороне
некоторые попытки парадигматизации сюжетов в свете культурных моделей43,
необходимо упомянуть о серии статей Э. Станнера в журнале "Океания" под общим
названием "О религии аборигенов"44. В этом обстоятельном исследовании семиотики
культуры австралийского племени муринбата содержится тонкий сравнительный анализ
сюжетной синтагматики мифов и ритуалов; словесных, пантомимных и живописных
"текстов".
Убедительное доказательство принципиального тождества структур мифов и обрядов
(включая мифы, не имеющие обрядового эквивалента, и обряды, не сопряженные с
мифами) дает возможность Станнеру выявить и некоторые важные парадигматические
отношения в символическом языке мифов муринбата. Некоторые наблюдения Станнера
поразительно близки к выводам явно оставшейся ему неизвестной книги В. Я. Проппа
"Исторические корни волшебной сказки" (тематическое и структурное сближение
мифов с обычаями инициации). К сожалению, в рамках данной статьи нет возможности
подробнее касаться этой темы.
Продуктивные исследования повествовательного фольклора были предприняты рядом
румынских ученых, в первую очередь М. Попом, а также Г. Врабье, Г. Эретеску, Н.
Рошияну. В очень содержательной статье "Актуальные аспекты исследования
структуры сказок"45 Поп на примере одной румынской сказки демонстрирует
соотношение синтагматической последовательности функций и общей логики сюжета.
Для данной сказки она представлена схемой:
I недостача
II обман
III испытание
IV насилие
IV ликвидация насилия
III ликвидация испытания
II ликвидация обмана
I ликвидация недостачи
Поп убедительно показывает роль сюжетного параллелизма и антитез. Он также
проникает в структуру элементарной последовательности (лишь отчасти опираясь на
Бремона), исследует ее троичность. В другой статье (о формулах сказки)46 он
анализирует структуру на стилистическом уровне. Исследованию сказочных формул
посвящена и диссертация Н. Рошияну. Интересный анализ композиционных вариантов
предлагает Г. Врабье47.
Работы по структурной типологии появляются в других странах. Чешский ученый Б.
Бенеш применяет морфологическую схему В. Я. Проппа при анализе былички48.
Оригинальная попытка вскрыть структуру анекдотической сказки содержится в статье
немецкого фольклориста Г. Баузингера49. (Любопытно, однако, что в его
теоретической монографии "Формы народной поэзии" морфология фольклора
исследуется скорее в русле Йоллеса).
В последние годы ожил интерес к "Морфологии сказки" В. Я. Проппа и поднятым в
ней проблемам у нас в Советском Союзе. В 1965 г. на научной сессии в честь
семидесятилетия В. Я. Проппа высоко оценили эту книгу в свои
...Закладка в соц.сетях
