Жанр: Сказка
Ледяна колокольня
...м дошли гуси до избы и в окошко один за одним - все за вожаком.
Избу полнехоньку набили, до потолка. Ко-торы гуси не попали, те в раму
носами колотились, кры-лами толкались и захлопнули окошки.
Дом мой по переду два жилья: изба, для понятности сказать, кухня да
горница. Мы с жоной в горнице сидим, шум слышим в избе, будто самовар
кипит, пиво бродит и кто-то многоголосно корится, ворчит, ругается.
Двери толконули - не открываются. Это гуси своей теснотой приперли.
Слышим: заскрипело, затрещало и охнуло.
Глянули в окошко и видим: изба с печкой, подпечком, с мелкой картошкой
для телят с места сорвалась и полетела.
Это гуси крылами замахали .и вызняли полдома жилого - избу.
Я из горницы выскочил, за избой вдогонку, веревку на трубу накинул,
избу к колу привязал. Хошь от дому и далеко, а все ближе, чем за морем.
И гусей хватит на всю зиму ись.
Баба моя мечется, изводится, ногами в землю стучит, руками себя по
бокам колотит, языком вертит:
- Еще чего не натворишь в безустальной выдумке? Како тако житье, коли
печка от дому далеко? Как буду обряжаться? На ходьбу-беготню, на обрядню
у меня ног не хватит!
Я бабу утихомирил коротким словом: - Жона, гуси-то наши!
Жона остановилась столбом, а в голове ейной всяки мысли да хозяйственны
соображения закружились. Баба рот захлопнула. Побежала к избе
как так и надо, как по протоптанному пути. Гусей разбирать стала: которых
на развод, которых сейчас жарить, варить, коптить. И выторапливается,
кумушкам, соседкам по всей Уйме гусей уделят. За дело взялась, устали
не знат, и дело скоро ладится: которо в печке печется, которо в руках
кипит, жарится. Моя баба бегат от горницы до избы, от избы до горницы,
со стороны глядеть - веревки вьет.
Вот и еда готова. Жона склала в фартук жареных гусей, горячи шаньги
сверху теплом из печки прикрыла, в горницу притащила, на стол сунула,
тепло вытряхнула. Приловчилась - в фартуке и другого всякого варенья,
печенья наносила и тепла натаскала. В горнице тепло и не угарно. Тепло
по дороге проветрилось, угар в сторону ушел.
Моя жона в удовольствии от хозяйничанья. Уемски бабы - тетки, сватьи,
кумушки, соседки, жонины подруженьки - гусей жарят, варят, со своими мужиками
едят, сидят - тоже довольны. У меня жилье надвое: изба от горницы
на отлете, не как у всех, а по-особому, - и я доволен.
Все довольны, всем довольно, только попу Сиволдаю все мало. Надобно
ему все захватить себе одному.
- Это дело и я могу, - кричит Сиволдай, - картошки у меня много с чужих
огородов, мне старухи кучу наносили и на отбор мелкой.
Сиволдай насыпал картошки и к дверям, и к окошкам, и в избу, и в горницу,
и на поветь; гуси не мешкали и по картофельным дорожкам через двери
да в окошки полон дом набились.
Поп обрадел, двери затворил, окошки захлопнул. Поймал гусей. Гуси
крылами замахали, поповский дом подняли. В доме-то попадья спяща была,
громко храпела, проснуться не успела. Сиволдай за гусями жадно бросился.
Про попадью вспомнил и заподскакивал.
- Да что это тако! Да покричите всем миром, чтобы гуси воротились,
чтобы дом мне отдали и попадью вернули. Скажите гусям: я их отпущу. Вам,
мужикам, гуси поверят. Кричите всем деревенским сходом. Мы Сиволдаю проверку
сделали.
- А ты, поп, гусей-то отпустишь, ежели дом с попадьей вернут тебе гуси?
- Да дурак я, что ли, чтобы столько добра мимо рук пустить? Вы только
мне дом с гусями воротите!
Мы в поповски дела вмешиваться не стали. Мы-то разговоры говорим, а
гуси в поповском дому летят да летят, их криком уже не остановишь. Сиволдаю
и дома жалко, и попадью жалко - кого жальче, и сам не знат. Запричитал
поп, возгудел:
Последняя жона у попа, И ту гуси с домом унесли. Унесли-то в светлой
горнице С избой да еще с поветью. Остался я без эконы один, Заместо дому
у меня баня да овин. А и улетела моя попадья В теплу сторону. Как домой
она воротится, Да как начнет она бахвалиться:
"Я там-то была, то-то видела, На гусях в дому перва ехала, Ни с кем
еще не бывало экого!" Мне и дому жаль, И жальче же всего,
Что побыват попадья дальше мово. Снаряжусь-ко я за жоной в поход. Ты
гляди, удивляйся, честной народ,
Что задумал поп, с тем скоро справился. Выбрал место видное, просторное.
Сел, приманкой для гусей приладил себя. В широки полы мелку картошку
насыпал кучами, в руки взял четвертну с самогоном. Под парами самогонными
легче лететь будет! Тетка Бутеня на голову попу самоварну трубу
поставила, не пожалела для общего веселья и сказала: - Это от всего моего
усердья!
Сидит поп Сиволдай взаболыпным летным самогонным пароходом.
Спутья недолго ждал поп. Гуси картошку увидали, Сиволдая не приметили,
за картофельну кучу посчитали, погоготали и порешили взять с собой
запас кормовой. Ухватились гуси за длинны поповски полы и полетели.
Поп Сиволдай на гусях летит, самогон пьет. Гуси - народ тверезый,
пьяного духу не любят, особливо самогонного, гуси Сиволдая бросили.
Поп шлепнулся в болото, там чавкнуло, брызги в стороны выкинуло. Поп
сидит и шелохнуться боится, кабы в болото не угрузнуть. Сидит, завыват,
людей со-зыват:
- Люди! Тащите меня из болота, покудова я глубоко не просел. Тащите
скоре, пока у вас гуси не все съедены, я вам ись помогу, а которы не початы,
тех себе про запас приберу, вас от хлопот ослобожу. Наши бабы как
причет затянули:
Ты бы, поп Сиволдай, На чужо не зарился, Мы бы тогда бы Тебя бы, попа
бы, Вызволили. Мы бы тогда бы Тебя бы, попа бы, Скоро вытащили, А теперь,
Сиволдай, Ты в болото попал подходяще. Кабы не твоя толщина, ширина,
Ты бы в болото ушел с головой. Мы бы тогда бы За тебя бы, попа бы, В
ответе не были. Мы бы тогда бы Тебя, бы попа бы, Тут и оставили!
Вечером, близко к потемни, мужики выволокли Сиволдая на суху землю,
чтобы за попа в ответе не быть.
Попадья и далеко бы, пожалуй, улетела, да во снах ись захотела. Глаза
протерла, гусей увидала и ну их ловить. Разом кучу гусей ощипала, в печке
жарить, варить стала.
Гуси со страху крыльями махать перестали. Дом лететь перестал, в город
опустился да на ту улицу по которой архиерея на обед везли. Архиерейски
лошади вздыбились, архиерейска карета опрокинулась, архиерея из
кареты вытряхнуло. Архиерей на четвереньки стал, животом в землю уперся,
ему самому и не вызняться. Попы и монахи думали: так и им стать надо,
стали целым стадом кверху задом и запели монастырским распевом:
Что оно еси Прилетело с небеси? Спереду окошки, Сбоку крыльцо, Сзади
поветь - Машины нигде не углядеть!
Архиерей сердито вопросил: - Что за чудеса без нашего дозволенья? Кто
в дому по небу летат, моих коней, моих прихлебателей стадо пугат?
Сиволдаиха в самолучше платье вынарядилась, на голову чепчик с бантом
налепила, морду кирпичом натерла-нарумянила, с жареным гусем выскочила и
тонким голоском, скорым говорком да с приседаньицем слова сыпать принялась:
- Ах, ваше архиерейство, ах, как я торопилась, ах, к тебе на поклон,
как знаю я, что ты, ваше архиерейство, берешь и тестяным и печеным, ах,
запасла гусей жареных, гусей вареных и живых не ощипанных полный дом.
Полна и изба, и горница, и поветь - изволь сам поглядеть!
Архиерея на ноги поставили, и все стадо подняло головы.
- Ты, Сиволдаиха, забыла, что мне нельзя мясного вкушать?
- А ты, ваше архиерейство, ешь, как рыбку. Ах, и хлопочу-то я не за
себя, а за попа Сиволдая, чтобы дал ты ему како ни на есть повышение да
доходу прибавление.
Архиерей носом засопел и услыхал - жареным пахнет, дал согласье на
Сиволдаихино прошение.
- Дозволяю твоему Сиволдаю с крестьян больше драть. От евонного доходу
мне половина идет.
Попадья гусей припрятала, окошки занавесками задернула, архиерею дала
одного жареного, одного вареного и пару живых. Двери замком закрыла. Сама
Сиволдаиха к дому привязалась, вожжами по стенам захлопала, по повети
ременкой стегонула. Гуси подняли дом и понесли.
Вернулась-таки попадья в нашу деревню. Ладилась приспособиться нам на
головы сесть, да мы палками отмахались, прогнали на прежни стойки, на
старо место. Робята дернули попадью за подол, попадья ногами лягнула и
повернулась не в ту сторону, и сел поповский дом на старо место, передом
в задню сторону, задом на улицу. По ею пору так стоит. Коли хошь, поди
погляди.
А гусями поп с попадьей не пользовались. Нашим робятам до всего надо
дознаться. Отворили окна да двери поглядеть, кака сила попадью в город
носила. Гуси и улетели.
Моя отлетная изба всей Уйме на пользу была. Уемски хозяйки свои печки
не топили, дров не изводили. Топили одну мою печку в моей отлетной избе,
топили в оче редь. Тепло охапками таскали по избам, в печке варили, жарили,
парили, пекли кому что надобно - всем жару хватало.
Артельный горшок наварне кипит, артельна печка жарче грет.
В артельной печке тепло тако прочно было, что в холодну пору мы теплом
обвертывались и ходили в одних рубахах на удивленье проезжающим.
Попробовал я теплом-жаром торговать. Привез на рынок жару-пару. Не
успел остановить Карьку - налетели полицейски, чиновники у чужого добра
руки погреть
- Что за товар, как продавать, отмеривашь, отве-шивашь али считать,
да каку цену берешь?
Вы, ваши полицейства, чиновничества, на теплых местах сидите, руки у
чужого тепла нагреваете. Мой товар в самый раз про вас. Попробуйте нашего
деревенского жару.
Развернул я воз с теплом из нашей общественной согласной печки и так
"огрел" полицейских, чиновников, что они долго безвредными сидели. А мы,
деревенск и городской простой народ в те поры отдохнули, штрафов не платили,
денег накопили, обнов накупили
ПЕРЕПИЛИХА
- Глянь-ко на улицу. Вишь, Перепилиха идет? Сама перестарок, а идет
фасонисто, как таракан по горячей печи. Голос у нее такой пронзительной
силы, что страсть!
И с чего взялось? С медведя.
Пошла это Перепилиха (товды ее другомя звали) за ягодами. Ягода брусника
спела, крупна. Перепилиха торопится, ягоды собират грабилкой.
Ты грабилку-то знашь? Така деревянна, сходна с ковшом, только долговата,
с узорами по краям. У Пе-репилихи было бабкино придано.
Ну, ладно, собират Перепилиха ягоды и слышит: что-то трещит, кто-то
пыхтит.
Голову подняла, а перед ней медведь, и тоже ягоды собират, и тоже торопится,
рот набиват.
Перепилиха со всего голосу взвизгнула! И столь пронзительно, что медведя
наскрозь проткнула и наповал убила голосом!
Над медведем еще долго визжала, верещала, боялась, кабы не ожил.
Взяла медведя за лапу и поволокла домой. И всю дорогу голосом верещала.
И от того самого места, где медведя убила, и до самой Уймы просека
стала. Больши и малы дерева и кусты порубленными пали от Перепили-хиного
голосу.
Дома за мужа взялась и пилила, и пилила! Зачем одну в лес пустил? Зачем
в эку опасность толко-нул? Зачем не помог медведя волокчи? Муж Перепилихин
и рта открыть не успел. Перепилиха его перепилила. В мужике
сквозна дыра засветилась.
Доктор осмотрел и сказал: "Кабы в сторону на вершок, и сердце прошибла
бы!"
Жить доктор дозволил, только велел сделать деревян-ну пробку. Пробку
сделали. Так с пробкой и ходи.т мужик. Пробку вынет, через дырку дух
пойдет сквозной и заиграт музыкой приятной. Перепилихин муж изловчился:
пробку открыват да закрыват - плясова музыка выходит. Его на свадьбы зовут
заместо гармониста.
А Перепилиха с той поры в силу вошла. Ей перечить никто не моги.
Она перво-наперво ум отобьет, опосля того голосом всего исщиплет,
прицарапат.
Мы выторапливались уши заткнуть. Коли ухом не воймуем, на нас голос
Перепилихи и силы не имет.
Одиновы видим: куры, собаки, кошки всполошились, кто куда удират. Ну,
нам понятно - это значит, Пере-пилиха истошным голосом заверещала.
Перепилиху, вишь, кто-то в деревне Жаровихе обругал, али в гостях не
назвали самолучшей гостьюшкой.
Перепилиха отругиваться собралась, а для проми-нанья голоса у нас в
Уйме силу пробует.
Мы еенну повадку вызнали. Сейчас уши закрыли кто чем попало. Кто сковородками,
кто горшком, а моей жоны бабка ушатом накрылась. Попадья перину
на голову вздыбила, одеялом повязалась и мимо Перепилихи павой
проплыла, подолом пыль пустила. Уши затворены - и вся ересь голосова нипочем.
Перепилиха со всей злостью крутнулась на Жаровиху. А жаровихинцы
уж приготовились. Двери, окошки затворили накрепко, уши позатыкали. Дома,
которы не крашены, наскоро мелом вымазали - на крашено Перепилихин
голос силы не имет.
Вот Перепилиха по деревне скется, изводится, а все безо всякого толку.
Жаровихински жонки из окошек всяки ругательны рожи корчат.
Увидала Перепилиха один дом некрашеной, к тому дому подскочила - от
дома враз щепки полетели!
Жил в том дому мужичонко по прозвищу Опара. Житьишко у Опары маловытно,
домишко чуть на ногах стоит. Опара придумал на крышу ушат с водой
затащить, водой и чохнул на Перепилиху цельным ушатом. Перепилиха смокла
и силу голосову потеряла. Жаровихински жонки выскочили, а в ругани они
порато наторели. И взялись Перепилиху отругивать и за старо, и за ново,
и за сколько лет вперед!
Про воду мы в соображенье взяли. Стали Перепилиху водой утихомиривать,
а коли в гости придет - мы ковшик с водой перед носом поставим,
чтобы голосу своему меру знала.
Перепилиху мы и на общественну пользу приспо-соблям: как чищемину задумам,
Перепилиху посылам дерева да кусты голосом рубить.
ПИРОГ С ЗУБАТКОЙ
Послушай, кака оказия с Перепилихой приключилась. Завела Перепилиха
стряпню, растворила квашню, да разбухала больше меры.
Квашню на печку поставила, а сама возле печи спать повалилась. Спят:
муж Перепилихи на полатях, Перепилиха на полу выхрапыват, вроде как носом
сказку говорит.
Слышит Перепилихин муж, ровно кто босыми ногами по избе шлепат. Глянул
с полатей: квашня-то пошла, тесто через край да на Перепилиху валит.
Перепилиха только во снах причмокиват да поворачиватся.
Перепилихин муж обряжаться стал скорым делом: печку затопил, жону посолил,
тестом обтяпал, маслом смазал да в печку. Испек-таки пирог!
Нас, мужиков, скликать стал к себе в гости: - Кумовье, сватовье, други-соседи!
Покорно прошу ко мне в гости, моей стряпни, моего печенья
ись! Испек я пирог с зубаткой, приходите скоро, пока горячность из пирога
не ушла!
Мы думам: кака така горячность? Ежели и простынет пирог малость, то
горячим запьем. Сами поторапливаемся.
Сам знашь, не в частом быванье мужикову стряпню ись доводится. В Перепилихину
избу явились, как по приказу - все сразу.
Ну и пирожище! Отродясь такого не видывали! Со всех сторон шире стола,
и толстяшшой, и румяняшшой, просто загляденье, а не пирог!
Мы к нему и присватались. Бороды в сторону отворотили с помешки. И
как следоват быть, по заведенному у нас обычаю, у рыбника верхню корку
срезали, подняли.
А в пироге - Перепилиха! Запотягивалась и говорит: - Ах, как я тепло
выспалась! Что тут стало - и говорить не стану! Опосля того разу я не
только к большим пирогам, а к маленьким с опаской подходил!
Мужа Перепилихиного мы через пять ден увидали. Висит на плетню, сохнет.
Мы его не сразу и признали. Думали - какой проходящей так измочен,
так измочален! Это все Перепилиха: где бы с поклоном мужику благодаренье
сказать за тепло спанье в пироге, а она его в горячей воде вымочила да
им-то, мужикам-то своим, всю избу вымыла, вышоркала и приговаривала:
- После твоих гостей для моих гостей избу мою! День и ночь висел Перепилихин
муж на плетне. На другой день Перепилиха его сняла, палками
выкатала, утюгом горячим выгладила и послала нас потчевать корками от
пирога.
Мы попробовали, а ись не стали - уж оченно Пере-пилихой пахло, и
злость Перепилихина на зубах хрустела.
НА ТРЕСКЕ ГУЛЯЛИ
Был у нас капитан один, звали его Пуля. Рассказывал как-то Пуля:
- Иду мимо Мурмана. Лежу в каюте у себя. Машина постукиват исправно,
как ей полагается, а чую, нет ходу. Вышел на мостик, глянул - стоим! -
Что за оказия?
Посмотрел на корму, а от винта широченным кругом треска глушенна
вскидывается, взблескиват серебром. Винт колотит, рыбинами брызжет. А
пароход - на месте! Мы на треску наехали. Матросы пристали ко мне, канючат:
- Дозволь, капитан, рыбу взять. Столько, добра задаром пропадат! И
трюмы у нас пусты!
Ну, ладно, позволил. Пароход полнехонек набрали. Сами зиму ели да
приятелям раздавали в угощенье.
Да что Пуля! Я вот сам на лодчонке выскочил в океан (тоже на Мурмане
дело было), от артели поотстал да вздремнул и сон такой ладный завидел,
да лодка со всего ходу застопорила разом. Я чуть за борт не вытряхнулся!
Протер глаза - я со всего парусного да поветренного ходу на косяк
трески налетел.
В беспокойство не вошел: не к чему себя тревожить. Оглядел косяк,
глазами смерил - вышло на много кило-
метров длиной, палкой толщину узнал - вышло двадцать пять метров. Дело
подходяще: ехать можно.
А на тресковой косяк лесу всякого нанесло. Смастерил избушку, развел
огонь, сварил уху. Рыба тут. На рыбе еду, рыбу варю. Поел - поспал, поел
- поспал. Меня треска и кормит и везет.
Пора бы к дому сворачивать. А весь косяк хвостом мотнул да на север
повернул. И понеслись мы мимо Новой Земли, в океан Ледовитой.
На строчных льдинах знаки ставил алыми платочками, что жоне с Мурмана
вез. Погулял и домой пора.
Высмотрел вожака-рыбу - накинул узду. И так ладно вышло! Правлю, куда
надо, весь косяк вожжой поворачиваю. К дому свернул. Шибче парохода шел.
В городе у рыбной пристани углом пристал. Пристал и почал торговать
свежей треской: на что свеже - жива в воде.
Продавал дешевле богатеев-рыбаков. Покупатели ко мне валом валили.
Смотрящи, лицезрящи на берегу столпились. Всем антиресно поглядеть на
тресковый косяк.
Я пущал гулять по треске. Малых робят с учительшами пущал задарма, а
с других жителей по копейке брал.
- Да ты, гость разлюбезный, кушай, ешь треску-то! Из того самого стада,
на котором я ехал, только уж не обессудь - посолена.
БЕЛЫЙ МЕДВЕДЬ ПОЛЮСНОЙ
Я тебе не все еще обсказал, что в море было. Знаки-то я поставил, ветер
платки полощет. Платок алый, что огонь взблескиват, что голос громкий
песню вскрикиват.
ЧАЙКИ ОДОЛЕЛИ
Вот чайки тоже одолевали меня, ковды я на треске ехал.
Треска - рыба деловитая, идет своим путем за своим делом, в сторону
не вертит. А чайки на готово и рады.
Ну, я чаек наловил столько, что в городу куча чаек на моем рыбном косяке
выше домов была.
В городу приезжим да чиновникам заместо гусей продавал. Жалованьишко
чиновничье - считана копейка. Форсу хоть отбавляй - и норовили подешевле
купить. Как назвал чаек гусями да пустил подешевле - вмиг раскупили. А
мне что? Кабы настоящи рабочи люди, совестно стало бы. Чиновникам надо
было, чтобы на разговоре было важно да форсисто, а суть как хошь. Чаек,
гусями названных, за гусей ели и гостей потчевали. У чиновников настояще
пониманье форсом было загорожено.
В прежние времена нам в согласьи жить не давали. Чтобы ладу не было,
дак деревню на деревню науськи-
вали.
Всяки прозвища смешны давали, а другоряд и срамно скажут.
А коли деревня больша, то верхний с нижним концом стравливали, а потом
и штрафовали.
Ну, вот было одного разу. Шли мы на пароходе с Мур-мана, там весновали
товды и летовали. Народ был разно-местной.
Заговорили да заспорили - чья сторона лучше. Одни кричат, что ихны
девки голосистей всех. Ихных девок никаким не перевизжать. Други шумят,
что ихны девки толще всех одеваются.
Когда еще кто увидит его, а медведь заприметил - да ко мне. А у меня
не то что ружья, а и ружьишка завалящего нет никакого. Одначе, варю себе
треску, ем и в ус не дую.
Медведь наскочил на косяк, лапами хватат, а рыба в воде склизка. С
краю за рыбий косяк ни в жизнь не ухватиться!
Сам-то я сижу на середке: мне что, а ты достань! Медведь с ярости начал
рыбу жрать, столько нажрал, что брюхо полнехонько и одна рыбина в
зубах застряла.
Я медведя веревкой достал и шкуру снял. Погодь, сейчас покажу, сам
увидишь, что медведь полюсной, шкура большаща, шерсть длинняща. Жона из
шерсти всяко вязанье наделала. И тако носко чем больше носишь, тем нове
становится.
Дакося привстану да шкуру достану, чтобы ты не думал, что все это я
придумал.
Ох, незадача кака! Ведь я запамятовал, что шкуру-то губернаторский
чиновник отобрал. Увидел у меня. Я шкурой зимой дом закутывал: так и жили
в теплой избе и топили саму малость, только для варева да для печенья.
Теплынь была под шкурой! Пристал чиновник: - Не отдашь - в Сибирь!
Взял я шкуру полюсного медведя, шерсть снял, вот тут-то моя баба и
взялась за пряжу. Кожа была мягка, толста, я и ее содрал. Шкуру без
шерсти да без кожи (что осталось - и сам не знаю) свернул и отдал чиновнику,
сказал, что так сделал нарошно, чтобы везти было легче. Чиновники
в ту пору понимания настоящего не имели, только грабить ловко умели.
Сарафаны в подоле по восемнадцати аршин, а нижних юбок по двадцати
насдевывают. Третьи орут, что у ихних хозяек шаньги мягче всех, колобы
жирней, пироги скусней.
Слов аж не хватат, криком берут. Силился я утихомирить старым словом:
- Полноте, робята, горланить. Всяка сосенка о своем боре шумит!
Да где тут! Им как вожжа под хвост попала. - У нас да у нас!.. - У
нас бороды гуще да длинней. У нас в старостиной бороде медведь ползимы
спал, на него облаву делали!
- А наши жонки ядреней всех! - А вашу деревню так-то прозывают... -
Ах, нашу деревню? Нашу деревню! А про вашу деревню... И пошло. До того
доспорили, что в одном месте ехать не захотели. Кричат:
- Выворачивай каюты, поедем всяк своей деревней! Только трескоток пошел.
Мы, уемски, трюм отцепили да в нем домой и приехали. Потом пароходски
спохватились, по деревням ездили, каюты отбирали. К нам за трюмом
сунулись. А мы трюм под обчественну пивоварню приспособили. Для незаметности
трюм грязью да хламом залепили. В этом-то трюму мы сколько зим от
баб спасались.
И пьем и песни поем - и хорошо.
АРТЕЛЬЮ РАБОТАЛ, ОДИН ЗА СТОЛ САДИЛСЯ
Вот я в двух гостях гостил, надвое разорвался. На двое - дело просто.
Меня раз на артель расщепало! Ехал я на поезде, домой торопился. Стоял
на площадке вагона и поезду помогал - ходу подбавлял: на месте подскакивал,
ногами отталкивался.
На крутом завороте меня из вагона .выкинуло. Вылетел я да за вагон
пуговицей зацепился. Моя жопа крепко пуговицу пришила, еенно старанье
хорошу службу сослужило.
Я боялся, что меня за каку-нибудь железнодорож-ность зацепит и растянет,
а вышло иначе. Начало меня подбрасывать да мной побрякивать. Где
брякнет - так и останусь, там и стою, остановки поезда дожидаюсь.
Я по дороге у железной дороги частоколом стал. Сам стою, сам себя
считаю, а сколько станций, полустанков, разъездов сам собой частой вехой
обвешил - и не сосчитал.
Вот машина просвистела, попыхтела и остановилась. Дальше нашего края
ехать некуда. Коли снизу добираться, то тут конец, коли от нас ехать, то
начало.
Я пуговицу от вагона отцепил. Домой пошел большой толпой, и все я,
иду, песню хором пою.
В Уйме думали: плотники новы дома ставить пришли али глинотопы на
кирпичный завод. Я артельно ближе подошел. Люди с диву охнули. - Охти,
гляди ты! Сколько народу, и все - как один Малина! Ну, исто капаны! И до
чего схожи - хоть с боку, хошь с рожи. И как теперича Малиниха мужа
рас-познат? Эка орава - и все на один лад: и ростом, и цветом, и выступью.
Которой взаправдашней - как выгнать? У моей жоны слова готовы:
- Который на работу ловче и на слово бойче, тот и муж мне. Мой-то Малина
работник примерный!
Я на жонино слово поддался и всеми частями за работу взялся. В поле и
на огороде работаю, поветь починяю, огород горожу, мельницу чиню, дом
"аново крашу, в лесу дрова запасаю, рыбу ловлю, бабе к новой юбке оподолье
вышиваю, хлеб молочу, пряжу кручу, веревки вью. И все зараз, и на
все горазд?
За работу взялся в послеобеденно время, а кнаужне все сготовлено, все
сроблено.
Баба моя ходит и любуется, а не может вызнать, который я - настоящий
я. Я на всех работах в десять рук работаю.
Вызнялась жона на поветь, будто на работу поглядеть, и метнула громким
зовом:
- Малина, муженек! Поди за стол садись, пришла пора ись!
Я к еде двинулся и весь в одного сдвинулся. В тех местах, где я стоял
у железной дороги, там выросли малиновы кусты и по ею пору растут. Ягоды
крупны, сочны, скусны.
Я худого не выдумываю, а норовлю, чтобы хорошим людям всем хватило да
любо было.
КАБАТЧИХА НАРЯДИЛАСЬ
Кабатчиха у нас в деревне была богаче всех и хвастунья больше всех.
Нарядов у кабатчихи на пол-Уймы хватило бы.
В большой праздник это было. Вся деревня по улице гулянкой шла. Все
наряжены, кто как смог, кто как сумел.
И кабатчиха выдвинула себя. И так себя вырядила, что народ столбами
становился: на кабатчиху глядит, глаза протирают, глаза проверяют, так
ли видится, как есть?
Такой нарядности мы до той поры не видывали. Напялила кабатчиха на
себя платье само широко с .бантами, с лентами, с оборками, со вставками,
с трах-малеными кружевами.
Оделась широко. А кабатчихе все мало кажет. Нарядов много, охота всеми
похвастать. Попробовала она комоду
Собрали мужики деньги на построение сороковки, а потом и четвертной и
начали великой празничной пропой.
Главно гулянье было за рекой, мы туда на лодках переправились. Под
кабатчика с избой заместо одежи все лодки были малы. Кабатчик с горы
скатился, на воду плюхнулся, ножками заперебирал, как пароход колесной.
Да дунул ветерок! И понесло кабатчика вниз по реки. Наши робята не
опозднились, песню запели:
Пароход идет на низ, Пароходу кланялись, Пароходски склянки с водкой
Очень нам понравились!
Кабатчик плывет, стаканчиками с бутылками назва-ниват, тарелками побрякиват,
народ соблазнят, к себе подзыват, строчным лодкам выпеват:
Ко мне, к кабаку пловучему, Подплывайте кучею, Водку выпивайте,
Деньги давайте!
Столько лодок к пловучему
...Закладка в соц.сетях
