Жанр: Сказка
Ледяна колокольня
... Губернатор свежих чиновников собрал, полицейских согнал, к нам в коляске
припылил. Из коляски не вы-лезат, за кучера-полицейского держится,
сам трепещется и петухом кричит:
- Бунтовщики, деньги несите, налоги двойны платите, деньги соберу,
арестовывать начну!
Вытащил я штормовой ветрище. Мужики помогли раздернуть. Раздернули да
дернули! Ветер штормовой так рванул губернатора с коляской, с чиновниками,
с полицейскими - как их и век не бывало!
Опосля того начальство научилось около нас на цыпочках ходить, тихо
говорить. Да мы ихны тихи подходы хорошо знали. Штормовы ветры у нас наготове
были - и пригодились.
ИЗ-ЗА БЛОХИ
В наших местах болота больши, топки, а ягодны. За болотами ягод
больше того, и грибов там! Кабы дорога проезжа была - возами возили бы.
Одна болотина верст на пятьдесят будет. По боло-тине досточки настелены
концом на конец, досточка на досточку. На эти досточки ступать надо
с опаской, а я, чтобы других опередить да по ту сторону болота первому
быть, безо всякой бережности скочил на перву досточку.
Как доска-то выгалила! Да не одна, а все пятьдесят верст вызнялись
стойком над болотиной-трясиной. Что тут делать?
Тонуть в болоте нет охоты, полез вверх, избоченился на манер крюка и
иду.
Вылез наверх. Вот просторно! И видать ясно, не в пример ясно, чем
внизу на земле.
Смотрю - мой дом стоит, как на ладошке видать. А вниз пятьдесят
верст, да по земле пять.
Да, дом стоит. На крыльце кот сидит дремлет, у кота на носу блоха. До
чего явственно все видно!
Сидит блоха и левой лапой в носу ковырят, а правой бок почесыват. Меня
зло взяло, я блохе пальцем погрозил, чтобы сон коту не сбивала. А
блоха подмигнула да ухмыльнулась, дескать, достань. Вот не знал, что
блохи подмигивать и ухмыляться умеют.
Тут кот чихнул.
Блоха стукнулась теменем об крыльцо, чувствий лишилась. Наскочили
блохи, больну унесли.
А пока я охал да руками махал, доски-то раскачались, да шибко порато.
"Ахти, - думаю, - из-за блохи в болоте топнуть обидно". А уцепиться
не за что.
Мимо туча шла и близко над головой, близко а рукой не достать.
Схватил веревку - у меня завсегда веревка про запас, - петлю сделал
да на тучу накинул. Притянул к себе. На тучу уселся и поехал. Мягко сидеть,
хорошо! Туча до деревни дошла, над деревней пошла. Мне слезать пора.
Ехал мимо бани, а у самой бани черемуха росла. Свободным концом веревки
за черемуху зацепил. Подтянулся. Тучу на веревке держу. Один край
тучи в котел смял на горячу воду, другой край - в кадку для холодной воды,
окачиваться, а остатну тучу отпустил с благодарением, за доставку к
дому.
Туча хорошо обхожденье понимат. Далеко не пошла, над моим огородом
раскинулась и пала теплым дождичком.
ЛЕТНО ПИВО
Ну, и урожай был на моем огороде! Столько назрело да выросло, что из
огорода выперло. Которо в поле, то ничего, а одна репина на дорогу выбоченилась
- ни проехать ни пройти.
Дак мы всей деревней два дня в репе ход прорубали. Кто сколько вырубит,
столько и домой везет. Старательно рубили. Дорогу вырубили в репе
таку, что два воза с сеном в ряд ехали.
А капуста выросла така, что я одним листом дом от дождя закрывал.
Учены всяки приезжали, мне дип В больши праздники, в гулянки мы летно
пиво особливо варили.
Как которы пьяны забуянят - сейчас мы этого пива летного чашку али
ковш поднесем. - Выпей-ко, сватушко!
Пьяной что понимат? Вылакат - его и выздынет над деревней. За ногу
веревку привяжем, чтобы далеко не улетел, да прицепим к огороду али к
мельнице. Спервоначалу в одно место привязывали, дак пьяны-то драку учиняли
в небе. Ну, за веревку их живым манером растаскивали жоны; своих
мужиков кажна к своему дому на веревке, как змеек бумажной на бечевке,
волокут. Мужики пьяны в небе руками машут, жон колотить хотят, а жоны с
земли мужиков отругивают во всю охотку. Мужики протрезвятся в вольном
воздухе скоро, как раз к тому времени, как бабы ругаться устанут. Тут
жоны веревки укоротят, ну мужья и дома.
САХАРНА РЕДЬКА
Заболели у меня зубы от редьки. И то сказать -
редька больно сахарна выросла в то лето. Уж мы и
принялись ее ись.
Ели редьку кусками,
редьку ломтями,
редьку с солью,
редьку голью,
редьку с квасом,
редьку с маслом,
редьку мочену,
редьку сушену,
редьку с хлебом,
редьку с кашей,
редьку с блинами,
редьку терту,
лом посулили. У меня и рама для него готова - как пошлют, так вставлю.
На том же огороде, из которого репа выперла на дорогу, хмель вырос-вызнялся.
Да какой! Кажну Хмелеву ягоду охапкой домой перли. А котора
хмелева ягода больша, ту катили с "Дубинушкой"!
Стали пиво варить с новоурожайным хмелем. Пиво сварено, бродит.
А поп у нас был. Сиволдаем мы его звали: отец Сиволдай да отец Сиволдай.
Настояще имя позабыли, подходяще и это было.
Терпежа нет у Сиволдая дождать, ковды пиво вы бродит.
- Я, -говорит, -братия, для пива готов, значит, и пиво для меня готово!
Нам что. Брюхо не наше - пей. Назудился Сиволдай пива. Вот в ем пиво-то
и забродило, заурчало. Сиволдая горой разнесло.
Мы с диву только пятимся - долго ли до греха! А Сиволдай на месте пораскачался,
да и заподы мался, да и полетел. И вопит: - Людие, киньте
веревку, а то далеко улечу! А мы от удивленья рты разинули и закрыть забыли.
Куды тут веревка.
Сиволдая отнесло в надполье. Поп летит и переку выркивается через голову.
Потом объяснил, что это он земны поклоны клал. Видно, большого
лишку выпил поп - его как прорвало!
Дак хошь верь, хошь не верь - через семь деревень радугой!
Воротился Сиволдай без вредимости. Упал на кучу сена, свежекошено было.
Теперича летать нипочем. Примус разведут, прила-дятся и летят. А в
старо время только наша деревня летала. редьку маком, редьку так! Из
редьки кисель варили, с редькой чай пили.
Вот приехала к нам городска кума Рукавичка, она привередлива была,
важничала: чаю не пила, только кофей, и первы восемнадцать чашек без сахару!
А как редьку попробовала, дак и первы восемнадцать, и вторы восемнадцать,
и дальше - все с редькой.
Я не оговариваю, пускай ее пьет в полну сытость, этим хозяев славит.
А я до того навалился на сахарну редьку, что от сладкого зубы заболели,
и так заболели, что свету невзвидел!
По людскому совету на стену лез, вызнялся до второгоэтажа, в горнице
по полу катался. Не помогло.
Побежал к железной дороге на станцию. Поезд отходить собирался. Я за
второй вагон с конца веревку привязал, а другой конец прицепил к зубу
больному. Хотел, привязаться к последнему вагону, да там кон-духтор стоял.
Поезд все свистки проделал и пошел. И я пошел. Поезд шибче, я - бегом.
Поезд полным ходом. Я упал, .за землю ухватился. И знаешь что? Два
вагона оторвало!
"Ох, - думаю, - оштрафуют, да еще засудят". В старо-то время нашему
брату хошь прав, хоть неправ - плати.
Я разбежался, в вагоны толконулся да так поддал, что вагоны догонили-таки
поезд, и у той самой станции, где им отцепляться надобно.
Покеда бегал, вагоны толкал, зубна боль у меня из ума выпала, зубы
болеть перестали.
Домой воротился, а кума Рукавичка с жоной все еще кофей с редькой
пьют.
Держал на уме спросить: "Кольку чашку, кумушка, пьешь да куды в тебя
лезет?" А язык в другу сторону оборотился, я и выговорил:
- Я от конпании не отстатчик, наливай-ко, жона, и мне.
БЕЛУХА
Сидел я у моря, ждал белуху. Она быть не сулилась, да я и ждал не в
гости, а ради корысти. Белуху мы на сало промышлям.
Да ты, гостюшко, не думай, что я рыбу белугу дожидался, - нет, другу
белуху, котора зверь и с рыбиной и не в родстве. Может стать, через каку-нибудь
куму-кан-балу и в свойстве.
Так вот сижу, жду. По моим догадкам, пора быть белухину ходу. Меня
товарищи-артель караулить послали. Как заподымаются белы спины, я должен
артели знать дать.
Без дела сидеть нельзя. Это городски жители быва-лошны без дела много
сиживали, время мимо рук пропускали, а потом столько же на оханье тратили.
"Ах, да как это мы недосмотрели, время мимо носу, мимо глазу пропустили.
Да кабы знатье, кабы ум в пору!"
Я сидел, два дела делал: на море глядел, белуху ждал да гарпун налаживал.
Берег высокой, море глубоко; чтобы гарпун в воду не опустить, я веревку
круг себя обвязал и работаю глазами и руками. Море взбелилось!
Белуха пришла, играт, белы спины выставлят, хвостами фигурныма вертит.
Я в становище шапкой помахал, товарищам знать дал. Гарпуном в белушьего
вожака запустил и попал !
Рванулся белуший вожак и так рывком сорвал меня с высокого берега в
глубоку воду. Я в воду угрузнул мало не до дна. Кабы море в этом месте
было мельче верст на пять, я мог бы о каку-нибудь подводность головой
стук нуться.
Все белушье стадо поворотило в море, в голоменье - в открыто место,
значит, от берега дальше.
Все выскакивают, спины над водой выгибают, мне то же надо делать. Люби
не люби - чаще взглядывай, плыви не плыви - чаще над водой выскакивай!
Я плыву, я выскакиваю да над водой спину выги-наю.
Все белы, я один черный. Я нижно белье с себя стащило поверх верхней
одежи натянул. Тут-то и я по виду взаправдашней белухой стал: то над водой
спиной выстану, то ноги скручу и бахилами как хвостом вывертываю. Со
стороны поглядеть - у меня от белух никакого отлику нет, ничем не разнился,
только весом меньше, белухи пудов на семьдесят, а я своего весу.
Пока я белушьи фасоны выделывал, мы уж много дали захватили, берег
краешком чуть темнел.
Иностранны промышленники на своих судах досмотрели белуху, а меня не
признали; кабы признали меня - подальше бы.увернулись. Иностранцы в наших
местах безо всякого дозволенья промысел вели. Они вороваты да увертливы.
Иностранцы погнались за белухами да за мной. Я в воде булькаю и раздумываю:
настигнут, в спину гарпун влепят.
Я кинул в вожака запасной гарпун да двумя веревками от гарпунов на
мелко место правлю. Мы-то, белушье стадо, проскочили через мель, а
иностранцы с полного разбегу на мели застопорились.
Я вожжи натянул и к дому повернул. Тут туман растянулся по морю и
толсто лег на воду.
Чайки в тумане летят, крыльями шевелят, от чаячь-их крыл узорочье осталось
в густоте туманной. Те узоры я в память взял, нашим бабам, девкам
обсказал.
И по ею пору наши вышивки да кружева всем на удивленье!
Я ногами выкинул и на тумане "мыслете"' написал. Так "мыслете" и полетело
к нашему становищу.
Я дальше ногами писать принялся и отписал товарищам:
"Други, гоню стадо белух, не стреляйте, сетями ловите, чтобы мне поврежденья
не сделать".
Мы с промыслом управились. Туман ушел. А иностранцы перед нами на мели
сидят. Мы море раскачали!
Рубахами, шапками махали-махали. Море сморщилось, и волна пошла, и
валы поднялись, и белы гребешки побежали, вода стенкой поднялась и смыла
иностранны суда, как слизнула с мели.
КИСЛЫ шти
Сегодня, гостюшко, я тебя угощу для разнолику кислыма штями - это
квас такой бутылошный, ты, поди, и не слыхивал про квас такой. Скоро и
званья не останется от этого названья.
В нашей Уйме кислы шти были первеющи, и такой крепости, что пробки,
как пули, выскакивали из бутылок.
Я вот охотник и на белку с кислымя штями завсегда хожу. Приослаблю
пробку, белку высмотрю и палю. И шкурка не рвана, очень ладно выходит.
Раз я в белку только наметил стрелить, гляжу - волки обступили. Глазищами
сверлят, зубищами щел кают по-страшному.
А у меня ни ружьишка, ни ножишка, только бутыл ки с кислыми штями.
Ну, я пробки поослабил да кислыми штями в вол ков - да по мордам, да
по глазам!
Кислоштейной пеной едучей волкам глаза залепило. Вот они закружились,
визгом взялись, всяко сображенье потеряли.
Я волков переловил, хвостами связал, на лыжи стал да в город. На рынке
продал живьем для зверинца.
А один волк в кустах остался, о снег да лапами гла за прочистил, нашел
бутылку кислых штей-это я обронил. Хватил волк бутылку зубами, а
пробка вырвалась да в волка! Кислы шти в волка!
И так его зарядило, и так волком выпалило из лесу, что его в город
бросило!
А тут на углу Буяновой у трахтира у "Золотого якоря" - такой большой
трактир был - истуканствовал городовой полицейской, он пасть открыл -
орал на про ходящих.
Волк со всего маху городовому в пасть! Летел волк вперед хвостом. Так
ведь и застрял в пасти. Да оттуда и лает на проходящих жителев, за карманы
хватат, всяко добро отымат. Городовой чужо добро подбират, в будку
к себе сваливат.
Потом этому городовому медаль дали за то, что хорошо лаял на жителев.
Сколько делов всяких у нас с этими кислыми штями было, что и не пересказать.
Да вот хоша бы и птицы. День был светлый, теплый, сидел я
около дома, с соседом хорошой разговор говорил, собрался соседа кислыми
штями угостить. Кислы шти посогрелись, пробка выпалила, и шти вверх выфоркнули
на полторы версты. Тут вороны не проворонили, налетели кислы
шти пить. Гляжу - ястреб. И норовит каку ни на есть ворону сцапать.
"Ах, ты, -думаю, -полицейска ты грабительска птица, не дам тебе ворон
изобижать. Ворона - она птица обстоятельна, около дому приборку делат".
Я в пробку гвоздь всадил - да в ястреба. Ну, известно, наповал.
Это что. А вот орел налетел. Высоко стал над деревней и высматриват.
И наприметил-таки, что моя баба коров на поветь загнала три коровы да
две телки и сама доить стала.
Орел крылами шевельнул, упал на деревню, хватил поветь и вызнял и понес
поветь и с коровами, и с телками, и с бабой моей.
Я хватил бутылку кислых штей, гвоздь барочной в пробку вбил да и
стрелил кислыми штями в орла. Гвоздем-то орла проткнуло.
Орел в остатнем лете вернул-таки поветь и с коровами, и с телятами, и
с бабой. На те же сваи угодил, малость скособочил.
Думашь, вру? Подем, покажу, сам увидишь, что поветь у меня в одну
сторону кривовата.
А с чиновником оказия вышла, и все из-за кислых штей.
Прискакал к нам чиновнишко-сутяга и почал грабить, давай ему того и
другого. И штей кислых бочонок. Жонки бочонок порастрясли да в тарантас
под чиновника и сунули. Чиновник на бочонок плюхнулся и придумыват, что
бы ишшо стребовать?
Пиво согрелось, бочка, как пушка, разорвалась! Чиновника выкинуло
столь высоко, что через два дня воротило.
Кислы шти пеной взялись, да больше, да больше, да пол-Уймы пеной закрыло.
Хорошо, что половину, - дру га пол-Уймы нас откопала. Пену кислоштейну
топорами рубили да на реку бросали.
По реке что твой ледоход. На пять ден всяко дви женье пароходно остановилось.
А рыба пеной этой наелась и така жирна стала, что нырять силы не было,
так по верху воды и плавала. Мы рыбу голыми руками ловили.
А птицы столько рыбы наели, что сами ожирели, от жиру пешком ходить
стали. Мы и их голыми руками имали.
А звери столько птиц сожрали, что сами ожирели и скоро бегать от жиру
занемогли. Мы и их голыми руками ловили.
И лисиц, и куниц, и соболей, и всяких других зве рей, которых у нас и
вовсе нет.
И были бы мы первеющими богатеями, да мы-то ловили имали голыми руками,
а чиновники нас грабили в пер чатках.
ИЗ БОЛОТА ВЫСТРЕЛИЛСЯ
Пошел я на охоту.
Пошел на новы места. У нас нехоженых мест непочатый край, за болотами,
за топями нетоптаного места по ею пору много живет.
Охота дело заманчиво: и манит, и зовет, и ведет Стал уставать, перестал
шагать остановился и заоседал на месте. Оглянулся, а я в трясину
вперся. Стих, чтобы далеко не угрузнуть.
Вытащил телефонную трубку да к приятелю медведю позвонил: - Мишенька,
выручай!
Медведь на ответ время тратить не стал, к краю тряси ны прибежал, головой
повертел и лапу вытянул. Дело понятно: велит веревку на лапу накинуть,
он тогда вытащит.
Веревка у меня завсегда с собой. Петлю сделал, размахнулся и накинул
на медвежью лапу.
Я веревкой размахнулся, пошевелился и глубже в болото провалился.
Медведь тянет, тянет, а меня и с места стронуть не может.
Решил я выстрелиться из болотной трясины. Ружье у меня было не тако,
как у всех, а особенно, вытяжно. Еже ли по деревне иду или дома держу,
то ствол как и у всех такой же длины, а в нужну минуту его тянуть можно.
Я вытянул ствол на весь запас - сажени две с аршином да приклад аршин
пять. Зарядил, а дуло сверху крепко заткнул, чтобы пуля одна не улетела,
чтобы меня в болоте тонуть не оставила. Выпалил. К-а-а-к дернуло!
Меня из болота выстрелило! Да не одного, а вместях с медведем. Я медведя
отвязать позабыл. Один конец веревки петлей на медведевой лапе, а
другой круг меня охвачен.
Взвились мы с приятелем мишенькой стрельным летом. А гуси, утки крылами
хлещут, а дела не понимают и не сторонятся.
Я стрельно лечу, значит, куда хочу, туда и целю, туда ружьем и правлю.
И без промаху. Я в гусей, я в уток и на длинно ружье наловил, нацепил
ровно сто, от руки до кон ца ствола вся сотня уместилась.
Ружье отяготело, пуля лететь устала. В город упали. пуля в ружье,
птицы на ружье, я на прикладе и медведь на веревке добавочным грузом.
Угодили к самой транвайной остановке.
В пуле лету еще много, она себя в ружье подбрасыват. Ружье подскакиват.
Птицы гогочут, крылами хлопают Медведь поуркиват, себя проверят:
все ли места живы?
У городских жителей в старо время ум был отбит, они боялись всего,
чего не понимали:
- Ах, - кричат, - какой страх! Тут, наверно, нечиста сила дела делат!
Кабы ум был - глаз бы руками не захлапывали и поняли бы, в чем дело
обстоит.
Разбежались чины и чиновники. Попов из скрытных мест вытащили, велели
нечисту силу прогонить.
Попы завопили, кадилами замахали. У попов от страху ноги гнутся,
глотки перехватило. Поповско вопенье до медведя и до птиц дошло. А кадильного
маханья медведь не стерпел да тако запел, что от попов след
простыл, один дух тяжелый остался.
"Ну, думаю, пора домой, а то оглядятся - всю охоту отберут, медведя-приятеля
изобидят, меня оштрафовать могут - дико дело не хитро".
Вагон транвайной подошел. Народ увидел медведя да кучу птиц, крылами
на ружье машущих, с криком во все стороны и без оглядки разбежались.
Вагон - не лошадь, медведя не боится, на колесах спо коен, окнами не
косится. Мы - медведь, птицы, я - в вагон сели. Я колокольчиком забрякал,
медведь песню закрякал.
Поехали. Остановок не признавам, домой торопимся. Полицейски от страху
в будки спрятались, а чинов ники в бумаги зарылись, как настоящи канцелярски
крысы.
Были в городу охотники, веселый народ. Они страхов многих не принимали
и на этот раз глаза не прятали, медведя в вагоне углядели и засобирались
на охоту Торопились за медведем, пока далеко не уехал. Хоша охотники
без страху, а для пущей храбрости взяли с собой водки по четвертной
на рыло да пива по две дюжины добавочно. В вагон засели, пробки вытряхнули
и принялись всяк за свой запас. Из горлышков в горла забулькало
звонче транвайного колокольчика!
Охотничий вагон к кажному кабаку приворачивал - так уж приучен, у
каждого трахтира остановку делал.
Мы с медведем катили прямиком и до места много раньше доехали. Транвай
до нашей деревни не до краю доходит. Остановка верстов за шесть.
Выгрузились из вагона. Я птиц кучей склад, медведя сторожем оставил.
Сам пошел за подводой.
Пока это я ходил, Карьку запрягал да к месту воротился, а тут ново
происшествие.
Приехали охотники. Языками лыка не вяжут, ногами мыслете пишут, руками
буди мельничныма размахами машут. Ружья наставили и палят во все стороны.
Кабы небо было пониже - все бы продырявили.
Устали охотники, на землю кто сел, кто пал. Подняться не могут. У
охотников ноги от рук отбились!
Увидал медведь, что народ не обидной, а только себя перегрузили -
стал охотников в охапку, в обнимку брать, как малых робят, и в вагон укладывать.
Уложит, руки, ноги поправит, ружье рядом приладит и кажному в
руки гуся либо утку положит. А которой охотник потолще, того по пузу
погладит, как бы говорит: - Ишь ты, не медведь, а тоже!
У меня птиц еще полсотни осталось - мне хватит. Медведя до лесу подвез,
ему лапу потряс за хорошу канпанью.
Охотники обратно ехали-тряслись, в память пришли. И стали рассказывать,
как их медведь обиходил да приголубливал, да как по птице на брата
дал. Попы не стерпели, сердито запели: - Это все сила нечиста наделала,
- Гусей и уток не ешьте, а нам отдайте!
- Мы покадим, тогда сами съедим! Охотникам поповски страхи лишни .были:
- Мы той нечистой силы бережемся, котора криком пугат да птицу отымат!
МОРОЖЕНЫ ВОЛКИ
На что волки вредны животны, а коли к разу при дутся, то и волки в
пользу живут. Дело вышло из-за медведя. По осени я медведя заприметил.
Я по лесу бродил, а зверь спать собирался. Я при таился за деревом,
притаился со всей неприметностью и- посматривал.
Медведь на задни лапы выстал, запотягивался, вовсе как наш брат мужик,
когда на печку али на полати ладится. Мишка и спину, и бока чешет и
зеват во всю пасточку: ох-ох-охо! Залез в берлогу, ход хворостиной заклал.
Кто не знат, ни в жизнь не сдогадается. Я свои приметины поставил и
оставил медведя про запас.
Зимой я пошел проведать, тут ли мой запас медвежий?
Иду себе, барыши незаработанны считаю. Вдруг волки! И много волков.
Волки окружили. Я до того не замечал холоду, и было-то всего градусов
сорок с малым, а тут сразу озяб.
Волки зубами пощелкивают. Мороз крепчать стал, до ста градусов скочил.
На морозе все себя легче чувствуют, на морозе да при волках я себя
очень легко чуял. Подскочил аршин на двадцать пять, за ветку ухватился.
Дерево потрескиват на холоду, а мороз еще крепчат. По носу слышу - градусов
на двести!
Волки кругом дерева сидят да зубами пощелкивают, подвывают, меня поджидают,
когда свалюсь.
Сутки провисел на дереве. И вот зло меня взяло на волков, в горячность
меня бросило.
Я разгорячился! Да так разгорячился, что бок ожгло! Хватил рукой, а в
кармане у меня бутылка с водой была, так вода от моей горячности вскипела.
Я бутылку вытащил, горячего выпил, ну, тут-то я житель, с горячей водой
полдела висеть.
На вторы сутки волки замерзли, сидят с разинутыми пастями. Я горячу
воду допил и любешенько на землю спустился.
Двух волков шапкой надел, десяток на себя навесил заместо шубы, остатных
волков хвостами связал, к дому приволок. Склал костром под окошком.
И только намерился в избу идти - слышу колокольчик тренькат да шаркунки
брякают. Исправник едет!
Увидал исправник волков и заорал дико (с нашим братом мужиком исправник
по-человечески не разговаривал) :
- Что это, - кричит, - за поленница? Я объяснил исправнику:
- Так и так, как есть это волки морожены, - и добавил:Теперь я на
волков не с ружьем, а с морозом охочусь.
Исправник моих слов и в рассуждение не берет, волков за хвосты хватат,
в сани кидат и счет ведет по-своему:
В счет подати. В счет налогу. В счет подушных. В счет подворных. В
счет дымовых. В счет кормовых. В счет того, сколько с кого.
Это для начальства. Это для пеня. Это для того-другого. Это для пятого-десятого.
А это про запас!
И только за последнего волка три копейки выкинул. Волков-то полсотни
было. Куда пойдешь - кому скажешь? Исправников-волков и мороз не брал. В
городу исправник пошел лисий хвост подвешивать. И к губернатору, к полицмейстеру,
к архиерею и к другим, кто поважней его - исправника.
Исправник поклоны отвешиват, ножки сгибат и говорит с ужимкой и самым
сахарным голосом:
- Пожалте мороженого волка под ноги заместо чучела.
Ну, губернатор, полицмейстер, архиерей и други прочи сидят, важничают
- ноги на волков поставили. А волки в теплом месте отогрелись, отошли и
ожили. Да начальство за ноги! Вот начальство взвилось. Видимость важну
потеряло и пустилось вскачь и наубег! Мы без губернатора, без полицмейстера
да без архиерея с полгода жили - отдышались малость.
СВОИМ ЖАРОМ БАНЮ ГРЕЮ
Исправник уехал, волков увез. А через него я пуще разгорячился.
В избу вошел, а от меня жар валит. Жона и говорит:
- Лезь-ко, старик, в печку, давно не топлена. Я в печку забрался и
живо нагрел. Жона хлебы испекла, шанег напекла, обед сварила, чай заварила
и все одним махом.
Меня в холодну горницу толкнула. Горница с осени не топлена была. От
моего жару горница разом теплой стала. Старуха из-за моей горячности ко
мне подступиться не может, плеснула на меня водой, чтобы остынул, а от
меня пар пошел, а жару не убыло.
Поволокла меня баба в баню. На полок сунула и давай водой поддавать.
От меня жар! От меня пар!
Жона хвощется-парится, моется-обливается. Я дождался, когда голову
намылит, глаза мылом улепит, из бани выскочил, домой бежать, а меня уж
дожидались, моего согласия не спросили, в другую баню потащили. И так по
всей Уйме я своим жаром бани вагрея. Нет, думаю, пока народ парится, я
дома спрячусь - поостыну
МОЕЙ ГОРЯЧНОСТЬЮ СТАРУШОНКИ НАГРЕЛИСЬ
На улице мужики меня одолели, на ходу об меня прикуривали, всю спину
цигарками притыкали. Домой притащился - думал отдохнуть - да где тут!
Про горячность мою вся Уйма узнала, через бани слава пошла.
И со всей-то Уймы старушонки пришлепались. У которой поясницу ломит,
у которой спина ноет али ноги болят, обстали меня старухи и вопят: - Малинушка,
ягодиночка! Погрей нас! Ну, я вспомнил молоду ухватку, да не то
вышло. Как каку старуху за какой бок али место хвачу, то место и обожгу.
Уселись круг меня старушонки сморщенны, скрю-ченны, кряхтят, а тоже
-' басятся.
И будто мы в молодость играм: старухи взамуж даются, а я сижу жонихом
разборчивым. Кошка села супротив меня, зажмурилась, мурлыкат от тепла.
Моей горячностью старушонки живо нагрелись, вып рямились, заулыбались,
по избе козырем пошли. А новы и в пляс, да с песней.
Ты, гостюшко, слушатель мой, поди сам знашь: на тиятрах старухи чуть
не столетки и по ею пору песни поют молодыми голосами да пляшут-выскакивают
чище молодых. Это с той поры еще не перевелось.
Дак вот - старухи по избе павами поплыли и зап-риговаривали:
- Ты, Малинушка, горячись побольше, горя
...Закладка в соц.сетях
