Жанр: Сказка
Сказки Старой Англии
...как он
прислушивался к ее шагам, сзади кто-то кашлянул — и Дан и Юна подумали,
что это садовник Филлипс.
— Не беспокойтесь, Фиппси! — крикнула Юна через грядку спаржи. — Не
истопчем мы ваших грядок.
Дети направили лучи фонарей туда, откуда донесся кашель, и в освещенном
кругу увидели человека, похожего на Гая Фокса [*60], в черной мантии и
остроконечной шляпе. Рядом с ним шел Пак. Дан и Юна бросились к ним.
Человек встретил их словами о каких-то пазухах в их черепах, и только
спустя некоторое время они поняли, что он предостерегает их от простуды.
— А ведь вы сами немного простужены, правда? — спросила Юна, потому
что в конце каждой фразы человек многозначительно покашливал. Пак
рассмеялся.
— Дитя, — отвечал человек, — ежели небесам угодно поразить меня
немощью...
— Брось, брось! — вмешался в разговор Пак. — Эта девочка говорит от
чистого сердца. Я ведь знаю, что половина твоих покашливаний — лишь
уловка, чтобы обмануть невежественных глупцов. И это очень жалко, Ник,
ведь ты достаточно честен, чтобы тебе верили без всяких там покашливаний и
похмыкиваний.
— Дело в том, люди добрые, — незнакомец пожал своими худыми плечами,
— что толпа невежд не любит правду без прикрас. Поэтому мы, философы и
врачеватели, вынуждены в качестве приправы использовать разные уловки,
желая привлечь их взоры и... заставить прислушаться.
— Ну, что ты думаешь об этом? — торжественно спросил Пак Дана.
— Я пока не понял, — ответил Дан. — Немного похоже на уроки в школе.
— Что ж! Ник Калпепер [*61] не самый плохой из когда-либо живших
учителей. Послушай, Дан, где бы нам тут на воздухе поудобней устроиться?
— Можно на сеновале, по соседству со стариком Мидденборо, — предложил
мальчик. — Он не будет возражать.
— Что-что? — переспросил мистер Калпепер, нагнувшись и рассматривая
освещенные фонарем цветы черемицы. — Мистер Мидденборо нуждается в моих
скромных услугах, да?
— Слава богу, нет, — ответил Пак. — Он всего лишь лошадка, чуть
разумнее осла, ты его сейчас увидишь. Пошли!
Их тени запрыгали и заскользили по стволам яблонь. Переговариваясь, они
шеренгой вышли из сада и, миновав мирно кудахчущий курятник и загон для
свиней, откуда доносился дружный храп, подошли к сараю, где стоял
Мидденборо — старый пони, таскающий сенокосилку.
У входа в сарай лежал плоский камень, служивший цыплятам поилкой. Дети
поставили на него фонарики, и в их лучах дружелюбные глаза пони сверкнули
зелеными огоньками, огоньки затем медленно переместились к сеновалу.
Мистер Калпепер нагнулся и вошел в дверь.
— Ложитесь осторожно, — сказал Дан. — В сене полно веток и колючек.
— Лезь! Лезь! — подбодрил Пак. — Ты, Ник, лежал и не в таких грязных
местах. Ах! Давайте не терять связь со звездами! — Он толчком распахнул
дверь и показал на ясное небо. — Вон видишь? Вон планеты, с чьей помощью
ты колдуешь. Что же твоя мудрость подсказывает тебе о той блуждающей яркой
звезде, что видна сквозь ветки яблони?
Дети улыбнулись. Вниз по крутой тропке вели велосипед, они узнали бы
его из сотни.
— Где? Там? — Мистер Калпепер быстро подался вперед. — Это фонарь
какого-нибудь фермера.
— О нет, Ник, — сказал Пак. — Это необычайно яркая звезда из
созвездия Девы, клонящаяся в сторону Водолея, который недавно был поражен
Близнецами [*62]. Правильно я говорю, Юна?
— Нет, — ответила девочка. — Это из нашей деревни медсестра. Она
едет на мельницу навестить недавно родившихся двойняшек. Сестра-а! --
крикнула Юна, когда свет фонарика остановился у подножья горы. — Когда
можно будет пойти посмотреть двойняшек Морриса? И как там они?
— Может быть, в воскресенье. У них все замечательно! — крикнула
медсестра в ответ и, позвонив — динь-динь-динь, — стремительно скрылась
за углом.
— Ее дядя — ветеринарный врач в городе Бенбери, — объясняла Юна, --
и когда вы ночью звоните к ним в дверь, звонок звенит не внизу, как
обычно, а около ее кровати. Она сразу вскакивает — а на каминной решетке
всегда стоят наготове сухие ботинки — и едет туда, где ее ждут. Мы иногда
помогаем ей переводить велосипед через ямы. Почти все младенцы, за
которыми она следит, выглядят отлично. Она нам сама говорила.
— Тогда я не сомневаюсь, что она читает мои книги, — спокойно
произнес мистер Калпепер. — Близнецы на мельнице! — бормотал он. — "И
изрек он: станьте людьми, сыны человеческие".
— Кто вы — доктор или пастор? — спросила Юна.
Пак даже вскрикнул и перевернулся в сене. Но мистер Калпепер был вполне
серьезен. Он отвечал, что он и доктор, и астролог, одинаково хорошо
разбирающийся и в звездах, и в лекарственных травах. Он сказал, что
Солнце, Луна и пять планет, называемых Юпитер, Марс, Меркурий, Сатурн и
Венера, правят всем и всеми на Земле. Эти планеты живут в созвездиях — он
быстро начертил пальцем в воздухе некоторые из них — и переходят из
созвездия в созвездие, как шашки переходят с клетки на клетку. Так, любя и
ненавидя друг друга, они вечно движутся по небу. Если ты знаешь их
симпатии и антипатии, — продолжал он, — ты можешь заставить их вылечить
своего больного, навредить своему врагу или вскрыть тайные причины событий
и явлений. Мистер Калпепер говорил об этих планетах так, будто они были
его собственные, или будто он давно с ними сражался. Дети по шею залезли в
сено, как в нору, и сквозь открытую дверь долго смотрели на величественное
усеянное звездами небо. Под конец им стало казаться, будто они
проваливаются и летят в него вверх тормашками, а мистер Калпепер все
продолжал рассуждать о "триадах", "противостояниях", "соединениях",
"симпатиях" и "антипатиях" тоном, как нельзя лучше подходившим к
обстановке.
У Мидденборо под брюхом пробежала крыса, и он стал бить копытом.
— Мид крыс терпеть не может, — сказал Дан, кидая старому пони охапку
сена. — Интересно, почему?
— На это дает ответ божественная астрология, — сказал мистер
Калпепер. — Лошадь, будучи животным воинским — она ведь несет человека в
битву, — естественно, принадлежит красной планете Марсу — богу войны. Я
бы вам его показал, но он сейчас слишком близок к закату. Теперь смотрите:
Марс — красный, Луна — белая, Марс — горячий, Луна — холодная, и так
далее; поэтому естественно, что между ними возникает, как я уже говорил,
антипатия, или, как вы ее называете, ненависть. Эта-то антипатия
передается всем существам, находящимся под покровительством той или иной
планеты. Отсюда, друзья мои, следует, что лошадь бьет копытом у себя в
стойле, что вы видели и слышали сами, под влиянием той же силы, которая
приводит в движение светила на вечно неизменном лике небес! Гм-гм!
Пак лежал и жевал какой-то листок. Дети почувствовали, как он трясется
от смеха, а мистер Калпепер поднялся и сел.
— Я лично, — сказал он, — спас жизнь людям, и немалому числу,
кстати, всего лишь тем, что вовремя подметил (а ведь для всего под солнцем
есть свое время), вовремя подметил, говорю, связь между столь ничтожной
тварью, как крыса, и этим столь же высоким, сколь и грозным серпом над
нами. — Рука Калпепера вычертила полумесяц на фоне неба. — Между тем
есть еще кое-кто, — мрачно продолжал он, — кто этого так и не понял.
— Конечно, есть, — подтвердил Пак. — Повидавший жизнь дурак — это
дурак из дураков.
Мистер Калпепер закутался в плащ и замер, а дети рассматривали Большую
Медведицу, раскинувшуюся над холмом.
— Не торопите его, — сказал Пак, прикрывая рот рукой. — Ник
разворачивается медленно, точно буксир с баржой.
— Ну что ж! — неожиданно произнес мистер Калпепер. — Я докажу вам.
Когда я был врачом в кавалерийском отряде и сражался с королем, или,
точнее, с неким Карлом Стюартом[*63], при Оксфордшире[*64] (а учился я в
Кембридже [*65]), чума в окрестностях косила всех подряд. Я видел ее под
самым боком. Так что тот, кто говорит, будто в чуме я ничего не смыслю,
тот абсолютно далек от истины.
— Мы признаем твои заслуги, — торжественно сказал Пак. — Но к чему
этот разговор о чуме в такую прелестную ночь?
— Чтобы подтвердить мои слова. Поскольку чума в Оксфордшире, дорогие
мои, распространялась по каналам и рекам, то есть была гнилой по своей
природе, она была излечима только одним способом — пациента надо было
опустить в холодную воду и затем оставить лежать в мокрой одежде. По
крайней мере, именно таким способом я вылечил несколько человек. Заметьте
это. Это связано с тем, что случится дальше.
— Заметь и ты, Ник, — произнес Пак, — что перед тобой не твои
коллеги медики, а всего лишь мальчик и девочка, да еще я, бедный Робин.
Поэтому говори проще и не мудри.
— Если говорить просто и по порядку, я был ранен в грудь, когда
собирал буковину, на ручье неподалеку от Темзы[*66]. Люди короля привели
меня к своему полковнику, некоему Блэггу или Брэггу, и я его честно
предупредил, что провел последнюю неделю среди пораженных чумой. Он велел
бросить меня в какой-то хлев, очень похожий на этот, — умирать, как я
полагаю; но один из священников ночью пролез ко мне и перевязал мне рану.
Он был родом из Сассекса, так же как и я.
— Кто же это? — неожиданно спросил Пак. — Жак Татшом?
— Нет, Джек Маржет, — ответил мистер Калпепер.
— Джек Маржет из Нью-Колледжа? [*67] Этот коротышка весельчак, ужасный
заика? Каким же образом судьба забросила его в Оксфорд?
— Он приехал из Сассекса в надежде, что король, усмирив бунтовщиков,
как они называли нас, армию парламента, сделает его епископом. Люди из его
прихода собрали королю изрядную сумму денег в долг, которую король так и
не вернул, как не сделал он епископом простофилю Джека. Когда мы с Джеком
встретились, он уже успел насытиться по горло королевскими обещаниями и
думал только о том, как бы вернуться к своей жене и малышам. Сверх всяких
ожиданий, это произошло очень скоро. Как только я оправился от раны и смог
ходить, этот полковник Блэгг просто вышвырнул нас обоих из лагеря,
объясняя это тем, что мы заразные: я лечил больных чумой, а Джек лечил
меня. Теперь, когда король получил деньги, собранные приходом Джека, сам
Джек был ему больше не нужен, а меня терпеть не мог доктор из отряда
Блэгга, потому что я не мог молча сидеть и смотреть, как он калечит
больных (он был членом общества врачей). Поэтому-то Блэгг, повторяю,
вышвырнул нас из лагеря, скверно ругаясь и обозвав на прощание чумной
заразой, полоумными и въедливыми прохвостами.
— Ого! Он назвал тебя полоумным, Ник? — Пак аж подпрыгнул. — Да-а,
вовремя пришел Кромвель [*68] заняться очищением этой земли! Ну и как же
вы с честным Джеком действовали дальше?
— Мы были некоторым образом вынуждены держаться вместе. Я хотел идти к
своему дому в Лондоне, а он к своему приходу в Сассексе, но дело в том,
что районы Уайлтшира, Беркшира и Гэмпшира были охвачены и поражены чумой,
и Джек обезумел от одной мысли, что болезнь могла добраться и до деревни,
где жила его семья. Я просто не мог оставить его одного. Он ведь не
оставил меня, когда я был в беде. Так что я не мог не помочь ему, да к
тому же я вспомнил, что рядом с приходом Джека, в деревне Грейт Уигсел,
живет мой двоюродный брат. Так мы и отправились из Оксфорда — кожаный
камзол военного под ручку с сутаной пастора, полные решимости не встревать
больше ни в какие войны. И то ли потому, что мы выглядели оборванцами, то
ли потому, что чума сделала людей более мягкими, — но нас никто не
трогал. Нет, конечно, разок нас все-таки засадили в колодки, приняв за
мошенников и бродяг. Это случилось в деревне у леса святого Леонарда, где,
как я слышал, никогда не поет соловей. Но я вылечил местному констеблю
больной палец, и он вернул мне мой астрологический календарь, который я
всегда ношу с собой, — Калпепер постучал пальцем по тощей груди, — и мы
отправились дальше.
Чтобы не морочить вам голову всякой чепухой, скажу, что мы добрались до
прихода Джека. Был вечер, и шел проливной дождь. Здесь наши пути должны
были разойтись, потому что я собирался идти к своему брату в Грейт Уигсел;
но пока Джек, вытянув руку, показывал мне колокольню своей церкви, мы
увидели, что прямо поперек дороги лежит какой-то человек — пьяный,
подумал Джек. Он сказал, что это один из его прихожан, Хебден, который до
тех пор вел примерную жизнь и не пьянствовал. И тут Джек стал громко
ругать себя, называя негодным священником, бросившим свою паству на
растерзание дьяволу. Перед деревней был выставлен чумной камень, и голова
этого человека лежала на нем.
— Чумной камень? Что это такое? — прошептал Дан.
— Когда в деревне свирепствует чума, соседи закрывают все ведущие в
нее дороги, а ее жители выставляют на них или камень с выемкой сверху, или
кастрюлю, или сковородку, чтобы люди из пораженной деревни, если хотят
купить какие-нибудь продукты, могли бы положить в них деньги, перечень
того, что им нужно, и уйти. Потом приходят те, кто готов продукты продать,
— чего не сделаешь ради денег! — берут деньги и оставляют столько
товару, сколько, по их мнению, на эти деньги полагается. Я увидел
четырехпенсовую серебряную монету, валявшуюся в луже, а в руке человека
размокший листок с перечнем того, что он хотел бы купить.
"Моя жена! О моя жена и дети!" — вскричал вдруг Джек и бросился вверх
по холму. Я за ним.
Из-за сарая выглянула какая-то женщина и прокричала нам, что в деревне
чума и что мы, если хотим остаться живыми, должны уйти отсюда.
"Любовь моя! — говорит Джек. — Я ли должен уйти от тебя?"
Тут женщина бросается к нему и говорит, что все дети здоровы. Это была
его жена.
Когда мы со слезами на глазах воздали благодарность господу, Джек
сказал, что он рассчитывал оказать мне совсем не такой прием, и стал
убеждать меня бежать оттуда, пока я не заразился.
"Ну уж нет! Накажи меня господь, если я покину вас в такую годину, --
возразил я. — Избавление от болезни не только в руках бога, но частично и
в моих".
"О сэр, — говорит женщина, — вы врач? У нас в деревне нет ни одного".
"Тогда, дорогие мои, я обязан остаться у вас и трудом оправдать свое
звание".
"По-послушай, Ник, — начал, заикаясь, Джек, — а я ведь все время
принимал тебя только за свихнувшегося проповедника круглоголовых [*69]".
Он засмеялся, затем засмеялась его жена, за нею я — прямо под дождем
нас всех троих охватил беспричинный приступ смеха, который мы в медицине
называем припадком истерии. Тем не менее смех ободрил нас. Так я и остался
у них.
— Почему ты не отправился дальше, к своему брату в Грейт Уигсел, Ник?
— спросил Пак. — Это всего семь миль по дороге.
— Но чума-то свирепствовала в этой деревне, — ответил мистер Калпепер
и указал на уходящий вверх холм. — Разве я мог поступить иначе?
— А как звали детей священника? — спросила Юна.
— Элизабет, Элисон, Стивен и младенец Чарльз. Я сначала их почти не
видел: мы с их отцом жили отдельно — в сарае для телег. Мать мы с трудом
уговорили остаться в доме, с детьми. Она и так намучилась.
А теперь, дорогие мои, я с вашего позволения перейду непосредственно к
основной теме рассказа.
Я обратил внимание жителей деревни на то, что чума особенно
свирепствовала на северной стороне улиц, ибо там не хватало солнечного
света, который, восходя к "primum mobile" — источнику жизни (я выражаюсь
астрологически), обладает в высшей степени очистительными и
оздоравливающими свойствами. Большой очаг чумы образовался вокруг лавки,
где продавали овес для лошадей, другой, еще больший, на обеих мельницах у
реки. Понемногу чума поразила еще несколько мест, но в кузнице, заметьте,
ее не было и следа. Заметьте также, что все кузницы принадлежат Марсу,
точно так же, как все лавки, торгующие зерном, мясом или вином, признают
своей госпожой Венеру. В кузнице на Мандей-лейн чумы не было.
— Мандей-лейн? Ты говоришь о нашей деревне? Я так и подумал, когда ты
упомянул про две мельницы! — воскликнул Дан. — А где тот чумной камень?
Я хотел бы на него посмотреть.
— Так смотри, — сказал Пак и указал на куриный камень-поилку, на
котором лежали велосипедные фонарики. Это был шершавый, продолговатый
камень с выемкой сверху, весьма похожий на небольшое кухонное корытце.
Филлипс, у которого ничего не пропадало впустую, нашел его в канаве и
приспособил под поилку для своих драгоценных курочек.
— Этот? — Дан и Юна уставились на камень и смотрели, смотрели,
смотрели.
Мистер Калпепер несколько раз нетерпеливо кашлянул, затем продолжал:
— Я стараюсь рассказывать столь подробно, дорогие мои, чтобы дать вам
возможность проследить — насколько вы на это способны — ход моих мыслей.
Чума, с которой, как я уже говорил, я боролся в Валлингфорде, графство
Оксфордшир, была гнилой, то есть сырой по природе, поскольку она возникла
в районе, где полно всяких рек, речушек и ручейков, и я, как уже
рассказывал, лечил людей, погружая их в воду. Наша же чума, хотя, конечно,
у воды и она сильно свирепствовала, а на обеих мельницах убила всех до
единого, не могла быть побеждена таким способом. И это поставило меня в
тупик. Гм-гм!
— Ну и что же вы делали с больными? — строго спросил Пак.
— Мы убеждали тех, кто жил на северной стороне улицы, полежать немного
в открытом поле. Но даже в тех домах, где чума унесла одного, а то и двух
человек, оставшиеся просто наотрез отказывались покидать свой дом, боясь,
как бы его не обчистили воры. Они предпочитали рисковать жизнью, но не
оставлять своего добра без присмотра.
— Такова природа человека, — усмехнулся Пак. — Я наблюдал такое не
раз.
— А как почувствовали себя ваши больные в полях?
— Эти тоже умирали, но не так часто, как те, кто оставался в закрытом
помещении, да и умирали больше от боязни и тоски, чем от чумы. Но
признаюсь, дорогие мои, я никак не мог одолеть болезнь, потому что никак
не мог докопаться хотя бы до малейшего намека на ее происхождение и
природу. Короче говоря, я был совершенно сбит с толку зловещей силой и
необъяснимостью этой болезни, поэтому я, наконец, сделал то, что должен
был сделать намного раньше: я отбросил все свои предположения и догадки,
выбрал по астрологическому календарю благоприятствующий час, натянул на
голову плащ, прикрыл им лицо и вошел в один из покинутых домов, полный
решимости дождаться, когда звезды подскажут мне разгадку.
— Ночью? И ты не испугался? — спросил Пак.
— Я смел надеяться, что бог, заложивший в человека благородное
стремление к исследованию неизведанных тайн, не даст погибнуть преданному
искателю. Через некоторое время — а всему на свете, как я уже говорил,
есть свое время — я заметил мерзкую крысу, распухшую и облезшую; она
сидела на чердаке у слухового окна, через которое светила луна. И пока я
смотрел на них — и на крысу, и на луну (а Луна направлялась к древнему
холодному Сатурну, своему верному союзнику), крыса с трудом выползла на
свет и там прямо на моих глазах подохла. Потом появилась еще одна, видно,
из того же стада, она улеглась рядом и точно так же подохла. Еще некоторое
время спустя — примерно за час до полуночи — то же произошло с третьей
крысой. Все они выползли на лунный свет и умерли в нем. Это меня немало
удивило, поскольку, как мы знаем, лунный свет благоприятен, а отнюдь не
вреден для этих ночных тварей. Сатурн же, будучи, как вы бы сказали, Луне
другом, только усиливал ее зловещее влияние. И тем не менее крысы нашли
смерть именно в лунном свете. Я высунулся из окна посмотреть, кто же из
небесных владык на нашей стороне, и узрел там славного верного Марса,
очень красного и очень горячего, спешащего к своему закату. Чтобы все
разглядеть лучше, я вскарабкался на крышу.
В это время на улице появился Джек Маржет, он направлялся подбодрить
наших больных в поле. У меня из-под ноги выскользнула черепица и полетела
вниз.
"Эй, сторож, что там происходит?" — вскрикнул Джек печальным голосом.
"Возрадуйся, Джек, — говорю я. — Сдается мне, кое-кто уже вышел нам
на помощь, а я, как последний дурак, совсем забыл о нем этим летом". Я,
естественно, имел в виду планету Марс.
"Так помолимся же ему тогда, — говорит Джек. — Я тоже совсем его
забросил этим летом".
Он имел в виду бога, которого, по его словам, он совсем позабыл тем
летом, когда, оставив своих прихожан, отправился к королю. Теперь он
нещадно себя за это казнил. Я крикнул ему вниз, что заботой о больных он
уже достаточно искупил свою вину, на что он мне ответил, что признает это
только тогда, когда больные поправятся окончательно. Силы его были на
исходе, причем больше всех в этом повинны были уныние и тоска. Мне и
раньше приходилось наблюдать подобное у священников и у слишком веселых от
природы людей. Я тут же налил ему полчашки некоей водицы, которая я не
утверждаю, что лечит чуму, но незаменима при унынии.
— Что ж это за водица? — спросил Дан.
— Очищенный белый бренди [*70], камфора [*71], кардамон, имбирь [*72],
перец двух сортов и анисовое семя [*73].
— Ну и ну! — воскликнул Пак. — Хороша же водица!
— Джек храбро все это проглотил, кашлянул и пошел за мной. Я же
направлялся на нижнюю мельницу, чтобы уяснить себе волю небес. Мой ум
смутно нащупал если и не средство спасения от чумы, то по крайней мере ее
причину, но я не хотел делиться своими соображениями с невежественной
толпой, пока я не был уверен до конца. Чтобы на практике все шло гладко,
она должна опираться на прочную теорию, а прочной теории, в свою очередь,
не может быть без обширнейших знаний. Гм-гм. Итак, Джек со своим фонарем
остался в поле среди больных, я пошел дальше. Джек до сих пор продолжал
молиться по-старому, что было строго запрещено Кромвелем [*74].
— Тогда тебе следовало сказать об этом своему брату в Уигселе, Джека
оштрафовали бы, а тебе отсчитали бы половину этих денег. Как же так
получилось, что ты забыл свой долг, Ник?
Мистер Калпепер рассмеялся — впервые за весь вечер. Его смех так
походил на громкое ржание лошади, что дети вздрогнули.
— В те дни людского суда мы не боялись, — ответил он. — А теперь,
дорогие мои, следите за моей мыслью внимательно, потому что то, что вы
сейчас услышите, будет для вас новым, хотя для меня это новым не было.
Когда я пришел на опустевшую мельницу, старик Сатурн, только что
поднявшийся в созвездии Рыб, угрожал оттуда тому месту, откуда должно было
появиться Солнце. Наша Луна спешила Сатурну на подмогу, — не забывайте,
что я выражаюсь астрологически. Я от края до края окинул взором
раскинувшееся надо мной небо, моля бога направить меня на правильный путь.
В это время Марс, весь сверкая, уходил за горизонт. И в тот момент, когда
он уже готов был скрыться, я заметил, что у него над головой что-то
блеснуло и занялось огнем — может быть, это была какая-либо яркая звезда,
может быть — всплеск пара, — но казалось, будто он обнажил меч и
размахивает им. В деревне петухи возвестили полночь, и я присел возле
водяного колеса, пожевывая курчавую мяту, хотя эта трава и принадлежит
Венере, называя себя глупейшим в мире ослом. Теперь-то мне стало понятно
все!
— Что же? — спросила Юна.
— Истинная причина чумы и избавление от нее. Молодчина Марс поработал
за нас на славу. Хоть он и не блистал в полнеба, — кстати, именно потому
я и упустил его в своих вычислениях, — он более чем какая-либо другая
планета хранил небеса. Я имею в виду, что он хоть понемногу, но
показывался на небе каждой ночью на протяжении всех двенадцати месяцев.
Вследствие этого его горячее и очистительное влияние, соперничающее с
тлетворным влиянием Луны, привело к уничтожению тех трех крыс прямо под
носом у меня и у их несомненной покровительницы Луны. Я и раньше видел,
как Марс, склоняясь на полнеба и прикрываясь щитом, наносил Луне увесистые
удары, но впервые его сила оказалась столь неотразимой.
— Я что-то ничего не понимаю. Ты хочешь сказать, что Марс убил крыс
потому, что ненавидел Луну? — спросила Юна.
— Конечно, это же ясно как день, — ответил мистер Калпепер. — И
сейчас я вам это докажу. Почему в кузнице на Мандейлейн чума не возникла?
Да потому, как я вам уже говорил, все кузницы естественно принадлежат
Марсу, и конечно же, он не мог уронить свое достоинство, позволив
прятаться там тварям, которые подчиняются Луне. Но подумайте сами, не
будет же Марс постоянно склоняться к Земле и заниматься охотой на крыс
ради ленивого и неблагодарного человечества? Такая работа вогнала бы в
гроб даже самую трудолюбивую лошадь. Отсюда нетрудно было догадаться,
какое значение имела звезда, вспыхнувшая над Марсом, когда он собирался
скрыться. Она словно призывала людей: "Уничтожайте и сжигайте крыс --
тварей Луны, ибо именно в них скрыт корень всех ваших бед. И теперь, когда
я продемонстрировал вам свое превосходство над Луной, я ухожу. Прощайте!"
— Неужели Марс действительно так и сказал? — спросила Юна.
— Да, именно так, если еще не больше, но только не все имеющие уши
могут его услышать. Короче, Марс подсказал мне, что чума переносится
тварями Луны. Именно Луна, покровительница всего темного и дурного, и была
всему виной. И уже своим собственным скудным умом я додумался, что именно
я, Ник Калпепер, несу
...Закладка в соц.сетях
