Жанр: Сказка
Сказки Старой Англии
...ам он был скотина! — воскликнула Юна и ударила босой пяткой по
воротам.
— Фермер стал ругать торговца. Но тут женщина перебила его: "Это вовсе
и не мой ребенок. Я взяла младенца у одной рабыни из нашей партии, бедняга
вчера умерла".
"Тогда я отнесу его в церковь, — сказал фермер. — Пусть святая
церковь сделает из него монаха, а мы спокойно отправимся домой".
Стояли сумерки. Фермер крадучись вошел в церковь и положил ребенка
прямо на холодный пол. И когда он уходил, втянув голову в плечи, я дохнул
холодом ему в спину, и с тех пор, я слышал, он не мог согреться ни у
одного очага. Еще бы! Это и не удивительно! Потом я растормошил ребенка и
со всех ног помчался с ним сюда, на Холмы.
Было раннее утро, и роса еще не успела обсохнуть. Наступал день Тора --
такой же день, как сегодня. Я положил ребенка на землю, а все Жители
Холмов столпились вокруг и стали с любопытством его рассматривать.
"Ты все-таки принес дитя", — сказал сэр Хьюон, разглядывая ребенка с
чисто человеческим интересом.
"Да, — ответил я, — и желудок его пуст".
Ребенок прямо заходился от крика, требуя себе еды.
"Чей он?" — спросил сэр Хьюон, когда наши женщины забрали младенца,
чтобы покормить.
"Ты лучше спроси об этом у Полной Луны или Утренней Звезды. Может быть,
они знают. Я же — нет. При лунном свете я сумел разглядеть только одно --
это непорочный младенец, и клейма на нем нет. Я ручаюсь, что он родился
вдали от Холодного Железа, ведь он родился в хижине под соломенной крышей.
Взяв его, я не причинил зла ни отцу, ни матери, ни ребенку, потому что
мать его, невольница, умерла".
"Что ж, все к лучшему, Робин, — сказал сэр Хьюон. — Тем меньше будет
он стремиться уйти от нас. Мы предуготовим ему прекрасную судьбу, и он
будет воздействовать и влиять на людей, к чему мы всегда так стремились".
Тут появилась супруга сэра Хьюона и увела его позабавиться чудесными
проделками малыша.
— А кто была его супруга? — спросил Дан.
— Леди Эсклермонд. Раньше она была простой женщиной, пока не
отправилась вслед за своим мужем и не стала феей. А меня маленькие дети не
очень-то интересовали — на своем веку я успел насмотреться на них ого-го
сколько, — поэтому я с супругами не пошел и остался на холме. Вскоре я
услыхал тяжелые удары молота. Они раздавались оттуда — из кузницы. — Пак
показал в сторону дома Хобдена. — Для рабочих было еще слишком рано. И
тут у меня снова мелькнула мысль, что наступающий день — день Тора. Я
хорошо помню, как дул несильный северо-восточный ветер, шевеля и покачивая
верхушки дубов. Я решил пойти посмотреть, что там происходит.
— И что же ты увидел?
— Увидел ковавшего, он из железа изготовлял какой-то предмет. Закончив
работу, взвесил его на ладони — все это время он стоял ко мне спиной — и
бросил свое изделие, как бросают метательное кольцо, далеко в долину. Я
видел, как железо блеснуло на солнце, но куда оно упало, не рассмотрел. Да
это меня и не интересовало. Я ведь знал, что рано или поздно кто-нибудь
его найдет.
— А откуда ты знал? — снова спросил Дан.
— Потому что узнал ковавшего, — спокойно ответил Пак.
— Наверно, это был Вейланд? — поинтересовалась Юна.
— Нет. С Вейландом я бы, конечно, поболтал часок-другой. Но это был не
он. Поэтому, — Пак описал в воздухе некую странную дугу, — я лег и стал
считать травинки у себя под носом, пока ветер не стих и ковавший не
удалился — он и его Молот [*58]
— Так это был Top! — прошептала Юна, задержав дыхание.
— Кто же еще! Ведь это был день Тора. — Пак снова сделал рукой тот же
знак. — Я не сказал сэру Хьюону и его супруге о том, что видел. Храни
свои подозрения про себя, если уж ты такой подозрительный, и не беспокой
ими других. И кроме того, я ведь мог и ошибиться насчет того предмета,
который выковал кузнец. Может быть, он работал просто для своего
удовольствия, хотя это было на него и не похоже, и выбросил всего лишь
старый кусок ненужного железа. Ни в чем нельзя быть уверенным. Поэтому я
держал язык за зубами и радовался ребенку... Он был чудесным малышом, и к
тому же Жители Холмов так на него рассчитывали, что мне просто бы не
поверили, расскажи я им тогда все, что увидел. А мальчик очень ко мне
привык. Как только он начал ходить, мы с ним потихоньку облазали все
здешние холмы. В папоротник и падать не больно!
Он чувствовал, когда наверху, на земле, начинался день, и начинал
руками и ногами стучать, стучать, стучать, как кролик по барабану, и
кричать: "Откой! Откой!", пока кто-нибудь, кто знал заклинание, не
выпускал его из холмов наружу, и тогда он звал меня: "Лобин! Лобин!", пока
я не приходил.
— Он просто прелесть! Как бы мне хотелось увидеть его! — сказала Юна.
— Да, он был хорошим мальчиком. Когда дело дошло до заучивания
колдовских чар, заклинаний и тому подобного, он, бывало, сядет на холме
где-нибудь в тени и давай бормотать запомнившиеся ему строчки, пробуя свои
силы на каком-нибудь прохожем. Если же к нему подлетала птица или
наклонялось дерево (они делали это из чистой любви, потому что все,
абсолютно все на холмах любили его), он всегда кричал: "Робин! Гляди,
смотри! Гляди, смотри, Робин!" — и тут же начинал бормотать те или иные
заклинания, которым его только что обучили. Он их все время путал и
говорил шиворот-навыворот, пока я набрался мужества и не объяснил ему, что
он говорит чепуху и ею не сотворить даже самого маленького чуда. Когда же
он выучил заклинания в правильном порядке и смог, как мы говорим,
безошибочно ими жонглировать, он все больше стал обращать внимания на
людей и на события, происходящие на земле. Люди всегда привлекали его
особенно сильно, ведь сам он был простым смертным.
Когда он подрос, он смог спокойно ходить по земле среди людей и там,
где было Холодное Железо, и там, где его не было. Поэтому я стал брать его
с собой на ночные прогулки, где он мог бы спокойно смотреть на людей, а я
мог бы следить, чтобы он не коснулся Холодного Железа. Это было совсем
нетрудно, ведь на земле для мальчика было столько интересного и
привлекательного, помимо этого железа. И все же он был сущее наказание!
Никогда не забуду, как я впервые отвел его к маленьким Линденам. Это
вообще была его первая ночь, проведенная под какой-либо крышей. Запах
ароматных свечей, мешающийся с запахом подвешенных свиных окороков,
перина, которую как раз набивали перьями, теплая ночь с моросящим дождем
— все эти впечатления разом обрушились на него, и он совсем потерял
голову. Прежде чем я успел его остановить — а мы прятались в пекарне, --
он забросал все небо молниями, зарницами и громами, от которых люди с
визгом и криком высыпали на улицу, а одна девочка перевернула улей, так
что мальчишку всего изжалили пчелы (он-то и не подозревал, что ему может
грозить такая напасть), и когда мы вернулись домой, лицо его напоминало
распаренную картофелину.
Можете представить, как сэр Хьюон и леди Эсклермонд рассердились на
меня, бедного Робина! Они говорили, что мальчика мне больше доверять ни в
коем случае нельзя, что нельзя больше отпускать его гулять со мной по
ночам, но на их приказания мальчик обращал так же мало внимания, как и на
пчелиные укусы. Ночь за ночью, как только темнело, я шел на его свист,
находил его среди покрытого росой папоротника, и мы отправлялись до утра
бродить по земле, среди людей. Он задавал вопросы, я насколько мог отвечал
на них. Вскоре мы попали в очередную историю. — Пак так захохотал, что
ворота затрещали. — Однажды в Брайтлинге мы увидели мужчину, колотившего
в саду свою жену палкой. Я только собирался перебросить его через его же
собственную дубину, как наш пострел вдруг перескочил через забор и кинулся
на драчуна. Женщина, естественно, взяла сторону мужа, и, пока тот колотил
мальчика, она царапала моему бедняге лицо. И только когда я, пылая огнем,
словно береговой маяк, проплясал по их капустным грядкам, они бросили свою
жертву и убежали в дом. На мальчика было страшно смотреть. Его шитая
золотом зеленая куртка была разорвана в клочья; мужчина изрядно отдубасил
его, а женщина в кровь исцарапала лицо. Он выглядел настоящим бродягой.
"Послушай, Робин, — сказал мальчик, пока я пытался почистить его
пучком сухой травы, — я что-то не совсем понимаю этих людей. Я бежал
помочь бедной старухе, а она же сама и набросилась на меня!"
"А чего ты ожидал? — ответил я. — Это, кстати, был тот случай, когда
ты мог бы воспользоваться своим умением колдовать, вместо того чтобы
бросаться на человека в три раза крупнее тебя".
"Я не догадался, — сказал он. — Зато разок так двинул ему по башке,
что это было не хуже любого колдовства".
"Посмотри лучше на свой нос, — посоветовал я, — и оботри с него кровь
— да не рукавом! — пожалей хоть то, что уцелело. Вот возьми лист
щавеля".
Я-то знал, что скажет леди Эсклермонд. А ему было все равно! Он был
счастлив, как цыган, укравший лошадь, хотя его шитый золотом костюмчик,
весь покрытый пятнами крови и зелени, спереди походил на костюм древнего
человека, которого только что принесли в жертву.
Жители Холмов во всем, конечно же, обвинили меня.
По их представлению, сам мальчик ничего плохого сделать не мог.
"Вы же сами воспитываете его так, чтобы в будущем, когда вы его
отпустите, он смог воздействовать на людей, — отвечал я. — Вот он уже и
начал это делать. Что ж вы меня стыдите? Мне нечего стыдиться. Он человек
и по своей природе тянется к себе подобным".
"Но мы не хотим, чтобы он начинал так, — сказала леди Эсклермонд. --
Мы ждем, что в будущем он будет совершать великие дела, а не шляться по
ночам и не прыгать через заборы, как цыган".
"Я не виню тебя, Робин, — сказал сэр Хьюон, — но мне действительно
кажется, что ты мог бы смотреть за малышом повнимательнее".
"Я все шестнадцать лет слежу за тем, чтобы мальчик не коснулся
Холодного Железа, — возразил я. — Вы же знаете не хуже меня, что как
только он прикоснется к железу, он раз и навсегда найдет свою судьбу,
какую бы иную судьбу вы для него ни готовили. Вы мне кое-чем обязаны за
такую службу".
Сэр Хьюон в прошлом был человеком, и поэтому был готов со мной
согласиться, но леди Эсклермонд, покровительница матерей, переубедила его.
"Мы тебе очень благодарны, — сказал сэр Хьюон, — но считаем, что
сейчас ты с мальчиком проводишь слишком много времени на своих холмах".
"Хоть вы меня и упрекнули, — ответил я, — я даю вам последнюю попытку
передумать". Ведь я терпеть не мог, когда с меня требовали отчета в том,
что я делаю на собственных холмах. Если бы я не любил мальчика так сильно,
я не стал бы даже слушать их попреки.
"Нет-нет! — сказала леди Эсклермонд. — Когда он бывает со мной, с ним
почему-то ничего подобного не происходит. Это целиком твоя вина".
"Раз вы так решили, — воскликнул я, — слушайте же меня!"
Пак дважды рассек ладонью воздух и продолжал: "Клянусь Дубом, Ясенем и
Терновником, а также молотом аса Тора, клянусь перед всеми вами на моих
холмах, что с этой вот секунды и до тех пор, когда мальчик найдет свою
судьбу, какой бы она ни была, вы можете вычеркнуть меня из всех своих
планов и расчетов".
После этого я исчез, — Пак щелкнул пальцами, — как исчезает пламя
свечи, когда на нее дуешь, и хотя они кричали и звали меня, я больше не
показался. Но, однако, я ведь не обещал оставить мальчика без присмотра. Я
за ним следил внимательно, очень внимательно! Когда мальчик узнал, что они
вынудили меня сделать, он высказал им все, что думает по этому поводу, но
они стали так целовать и суетиться вокруг него, что в конце концов (я не
виню его, ведь он был еще маленьким), он стал на все смотреть их глазами,
называя себя злым и неблагодарным по отношению к ним. Потом они стали
показывать ему новые представления, демонстрировать чудеса, лишь бы он
перестал думать о земле и людях. Бедное человеческое сердце! Как он,
бывало, кричал и звал меня, а я не мог ни ответить, ни даже дать ему
знать, что я рядом!
— Ни разу, ни разу? — спросила Юна. — Даже если ему было очень
одиноко?
— Он же не мог, — ответил Дан, подумав. — Ты ведь поклялся молотом
Тора, что не будешь вмешиваться, да, Пак?
— Да, молотом Тора! — ответил Пак низким, неожиданно громким голосом,
но тут же снова перешел на мягкий, каким он говорил всегда. — А мальчик
действительно загрустил от одиночества, когда перестал меня видеть. Он
попытался учить все подряд — учителя у него были хорошие — но я видел,
как время от времени он отрывал взор от больших черных книг и устремлял
его вниз, в долину, к людям. Он стал учиться слагать песни — и тут у него
был хороший учитель, — но и песни он пел, повернувшись к Холмам спиной, а
лицом вниз, к людям. Я-то видел! Я сидел и горевал так близко, что кролик
допрыгнул до меня одним прыжком. Затем он изучил начальную, среднюю и
высшую магию. Он обещал леди Эсклермонд, что к людям не подойдет и близко,
поэтому ему пришлось довольствоваться представлениями с созданными им
образами, чтобы дать выход своим чувствам.
— Какие еще представления? — спросила Юна.
— Да так, ребячье колдовство, как мы говорим. Я вам как-нибудь покажу.
Оно некоторое время занимало его и никому не приносило особого вреда,
разве что нескольким засидевшимся в кабаке пьяницам, которые возвращались
домой поздней ночью. Но я-то знал, что все это значит, и следовал за ним
неотступно, как горностай за кроликом. Нет, на свете не было больше таких
хороших мальчиков! Я видел, как он шел след в след за сэром Хьюоном и леди
Эсклермонд, не отступая в сторону ни на шаг, чтобы не угодить в борозду,
проложенную Холодным Железом, или издали обходил давно посаженный ясень,
потому что человек забыл возле него свой садовый нож или лопату, а в это
самое время сердце его изо всех сил рвалось к людям. О славный мальчик! Те
двое всегда прочили ему великое будущее, но в сердце у них не нашлось
мужества позволить ему испытать свою судьбу. Мне передавали, что их уже
многие предостерегали от возможных последствий, но они и слышать ничего не
хотели. Поэтому и случилось то, что случилось.
Однажды теплой ночью я увидел, как мальчик бродил по холмам, объятый
пламенем недовольства. Среди облаков одна за другой вспыхивали зарницы, в
долину неслись какие-то тени, пока наконец все рощи внизу не наполнились
визжащими и лающими охотничьими собаками, а все лесные тропинки, окутанные
легким туманом, не оказались забитыми рыцарями в полном вооружении. Все
это, конечно, было только представлением, которое он вызвал собственным
колдовством. Позади рыцарей были видны грандиозные замки, спокойно и
величественно поднимающиеся на арках из лунного света, и в их окнах
девушки приветливо махали руками. То вдруг все превращалось в кипящие
реки, а потом все окутывала полная мгла, поглощавшая краски, мгла, которая
отражала царивший в юном сердце мрак. Но эти игры меня не беспокоили.
Глядя на мерцающие зарницы с молниями, я читал в его душе недовольство и
испытывал к нему нестерпимую жалость. О, как я его жалел! Он медленно
бродил взад-вперед, как бык на незнакомом пастбище, иногда совершенно
один, иногда окруженный плотной сворой сотворенных им собак, иногда во
главе сотворенных рыцарей, скачущих на лошадях с ястребиными крыльями,
мчался спасать сотворенных девушек. Я и не подозревал, что он достиг
такого совершенства в колдовстве и что у него такая богатая фантазия, но с
мальчиками такое бывает нередко.
В тот час, когда сова во второй раз возвращается домой, я увидел, как
сэр Хьюон вместе со своей супругой спускаются верхом с моего Холма, где,
как известно, колдовать мог лишь я один. Небо над долиной продолжало
пылать, и супруги были очень довольны, что мальчик достиг такого
совершенства в магии. Я слышал, как они перебирают одну замечательную
судьбу за другой, выбирая ту, которая должна будет стать его жизнью, когда
они в глубине сердца решатся наконец позволить ему отправиться к людям,
чтобы воздействовать на них. Сэр Хьюон хотел бы видеть его королем того
или иного королевства, леди Эсклермонд — мудрейшим из мудрецов, которого
все люди превозносили бы за ум и доброту. Она была очень добрая женщина.
Вдруг мы заметили, что зарницы его недовольства отступили в облака, а
сотворенные собаки разом смолкли.
"Там с его колдовством борется чье-то чужое! — вскричала леди
Эсклермонд, натягивая поводья. — Кто же против него?"
Я мог бы ответить ей, но считал, что мне незачем рассказывать о делах и
поступках аса Тора.
— А откуда ты узнал, что это он? — спросила Юна.
— Я помню, как дул легкий северо-восточный ветер, пробираясь сквозь
дубы и покачивая их верхушки. Зарница последний раз вспыхнула, охватив все
небо, и мгновенно погасла, как гаснет свеча, а нам на голову посыпался
колючий град. Мы услышали, как мальчик идет по излучине реки — там, где я
впервые вас увидел.
"Скорей! Скорей иди сюда!" — звала леди Эсклермонд, протягивая руки в
темноту.
Мальчик медленно приближался, все время спотыкаясь — он ведь был
человек и не видел в темноте.
"Ой, что это?" — спросил он, обращаясь к самому себе.
Мы все трое услышали его слова.
"Держись, дорогой, держись! Берегись Холодного Железа!" — крикнул сэр
Хьюон, и они с леди Эсклермонд с криком бросились вниз, словно вальдшнепы.
Я тоже бежал возле их стремени, но было уже поздно. Мы почувствовали,
что где-то в темноте мальчик коснулся Холодного Железа, потому что Лошади
Холмов чего-то испугались и завертелись на месте, храпя и фырча.
Тут я решил, что мне уже можно показаться на свет, так я и сделал.
"Каким бы этот предмет ни был, он из Холодного Железа, и мальчик уже
схватился за него. Нам остается только выяснить, за что же именно он
взялся, потому что это и предопределит судьбу мальчика".
"Иди сюда, Робин, — позвал меня мальчик, едва заслышав мой голос. — Я
за что-то схватился, не знаю, за что..."
"Но ведь это у тебя в руках! — крикнул я в ответ. — Скажи нам,
предмет твердый? Холодный? И есть ли на нем сверху алмазы? Тогда это --
королевский скипетр".
"Нет, не похоже", — ответил мальчик, передохнул и снова в полной
темноте стал вытаскивать что-то из земли. Мы слышали, как он пыхтит.
"А есть ли у него рукоятка и две острые грани? — спросил я. — Тогда
это — рыцарский меч".
"Нет, это не меч, — был ответ. — Это и не лемех плуга, не крюк, не
крючок, не кривой нож и вообще ни один из тех инструментов, какие я видел
у людей".
Он стал руками разгребать землю, стараясь извлечь оттуда незнакомый
предмет.
"Что бы это ни было, — обратился ко мне сэр Хьюон, — ты, Робин, не
можешь не знать, кто положил его туда, потому что иначе ты не задавал бы
все эти вопросы. И ты должен был сказать мне об этом давно, как только
узнал сам".
"Ни вы, ни я ничего не могли бы сделать против воли того кузнеца, кто
выковал и положил этот предмет, чтобы мальчик в свой час нашел его", --
ответил я шепотом и рассказал сэру Хьюону о том, что видел в кузнице в
день Тора, когда младенца впервые принесли на Холмы.
"Что ж, прощайте, мечты! — воскликнул сэр Хьюон. — Это не скипетр, не
меч, не плуг. Но может быть, это ученая книга с золотыми застежками? Она
тоже могла бы означать неплохую судьбу".
Но мы знали, что этими словами просто утешаем сами себя, и леди
Эсклермонд, поскольку она когда-то была женщиной, так нам прямо и сказала.
"Хвала Тору! Хвала Тору! — крикнул мальчик. — Он круглый, у него нет
конца, он из Холодного Железа, шириной в четыре пальца и толщиной в один,
и тут еще нацарапаны какие-то слова".
"Прочти их, если можешь!" — крикнул я в ответ. Темнота уже рассеялась,
и сова в очередной раз вылетела из гнезда.
Мальчик громко прочел начертанные на железе руны:
Немногие могли бы
Предвидеть, что случится,
Когда дитя найдет
Холодное Железо.
Теперь мы его увидели, нашего мальчика: он гордо стоял, освещенный
светом звезд, и у него на шее сверкало новое, массивное кольцо бога Тора.
"Его так носят?" — спросил он.
Леди Эсклермонд заплакала.
"Да, именно так", — ответил я. Замок на кольце, однако, еще не был
защелкнут.
"Какую судьбу это кольцо означает? — спросил меня сэр Хьюон, пока
мальчик ощупывал кольцо. — Ты, не боящийся Холодного Железа, ты должен
сказать нам и научить нас".
"Сказать я могу, а научить — нет, — ответил я. — Это кольцо Тора
сегодня означает только одно — отныне и впредь он должен будет жить среди
людей, трудиться для них, делать им то, в чем они нуждаются, даже если
сами они и не подозревают, что это будет им необходимо. Никогда не будет
он сам себе хозяин, но не будет и над ним другого хозяина. Он будет
получать половину того, что дает своим искусством, и давать в два раза
больше, чем получит, и так до конца его дней, и если свое бремя труда он
не будет нести до самого последнего дыхания, то дело всей его жизни
пропадет впустую".
"О злой, жестокий Top! — воскликнула леди Эсклермонд. — Но смотрите,
смотрите! Замок еще открыт! Он еще не успел его защелкнуть. Он еще может
снять кольцо. Он еще может к нам вернуться. Вернись же! Вернись!" Она
подошла так близко, как только смела, но не могла дотронуться до Холодного
Железа. Мальчик мог бы снять кольцо. Да, мог бы. Мы стояли и ждали,
сделает ли он это, но он решительно поднял руку и защелкнул замок
навсегда.
"Разве я мог поступить иначе?" — сказал он.
"Нет, наверное, нет, — ответил я. — Скоро утро, и если вы трое хотите
попрощаться, то прощайтесь сейчас, потому что с восходом солнца вы должны
будете подчиниться Холодному Железу, которое вас разлучит".
Мальчик, сэр Хьюон и леди Эсклермонд сидели, прижавшись друг к другу,
по их щекам текли слезы, и до самого рассвета они говорили друг другу
последние слова прощания.
Да, такого благородного мальчика на свете еще не было.
— И что с ним стало? — спросила Юна.
— Едва забрезжил рассвет, он сам и его судьба подчинились Холодному
Железу. Мальчик отправился жить и трудиться к людям. Однажды он встретил
девушку, близкую ему по духу, и они поженились, и у них родились дети,
прямо-таки "куча мала", как говорит поговорка. Может быть, в этом году вы
еще встретите кого-нибудь из его потомков.
— Хорошо бы! — сказала Юна. — Но что же делала бедная леди?
— А что вообще можно сделать, когда сам ас Тор выбрал мальчику такую
судьбу? Сэр Хьюон и леди Эсклермонд утешали себя лишь тем, что они научили
мальчика, как помогать людям и влиять на них. А он действительно был
мальчиком с прекрасной душой! Кстати, не пора ли вам уже идти на завтрак?
Пойдемте, я вас немного провожу.
Вскоре Дан, Юна и Пак дошли до места, где стоял сухой, как палка,
папоротник. Тут Дан тихонько толкнул Юну локтем, и она тотчас же
остановилась и в мгновение ока надела одну сандалию.
— А теперь, — сказала она, с трудом балансируя на одной ноге, — что
ты будешь делать, если мы дальше не пойдем? Листьев Дуба, Ясеня и
Терновника тут тебе не сорвать, и, кроме того, я стою на Холодном Железе!
Дан тем временем тоже надел вторую сандалию, схватив сестру за руку,
чтобы не упасть.
— Что-что? — удивился Пак. — Вот оно людское бесстыдство! — Он
обошел их вокруг, трясясь от удовольствия. — Неужели вы думаете, что,
кроме горстки мертвых листьев, у меня нет другой волшебной силы? Вот что
получается, если избавить вас от страха и сомнения! Ну, я вам покажу!
Что царства, троны, столицы
У времени в глазах?
Расцвет их не больше длится,
Чем жизнь цветка в полях.
Но набухнут новые почки
Взор новых людей ласкать,
Но на старой усталой почве
Встают города опять.
Нарцисс краткосрочен и молод,
Ему невдомек,
Что зимние вьюги и холод
Придут в свой срок.
По незнанью впадает в беспечность,
Гордясь красотой своей,
Упоенно считает за вечность
Свои семь дней.
И время, живого во имя
Доброе ко всему,
Делает нас слепыми,
Подобно ему.
На самом пороге смерти
Тени теням шепнут
Убежденно и дерзко: "Верьте,
Вечен наш труд!"
Минуту спустя дети уже были у старика Хобдена и принялись за его
немудреный завтрак — холодного фазана. Они наперебой рассказывали, как в
папоротнике чуть не наступили на осиное гнездо, и просили старика выкурить
ос.
— Осиным гнездам быть еще рано, и я не пойду туда копаться ни за какие
деньги, — отвечал старик спокойно. — Мисс Юна, у тебя в ноге застряла
колючка. Садись-ка и надевай вторую сандалию. Ты уже большая, чтобы бегать
босиком, даже не позавтракав. Подкрепляйся-ка фазаненком.
¶ДОКТОР МЕДИЦИНЫ§
После вечернего чая Дан и Юна, взяв по велосипедному фонарику, стали
играть в прятки. Свой фонарь Дан повесил на яблоню, что росла на краю
цветочной клумбы в углу обнесенного забором сада, а сам, скрючившись,
притаился за кустами крыжовника, готовый мгновенно выскочить оттуда, как
только Юна нападет на его след. Он видел, как в саду появился свет и вдруг
исчез, потому что девочка спрятала фонарик под плащ. В то время,
...Закладка в соц.сетях
