Жанр: Сказка
Сказка о быдле
...оем высоком
происхождении. Не исключено, впрочем,- придумал Ерошка и
оговаривался Калдин,- что в физиологии данного государственного
деятеля имеют место какие-либо аномалии, однако это можно было
бы установить только после серии лабораторных анализов,
произвести которые не предствляется возможным ввиду
неразвитости в Саврасии науки.
Что же до бесславного поражения бегонской армии принца
Евгения,- заключал Калдин,- то оно объясняется мародерством,
вызвавшим гнев народа Саврасии, хорошим состоянием саврасского
войска и, главное, полной полководческой бездарностью принца
Евгения, загнавшего свою армию в кочующее болото.
— Я настаиваю, что это катилось по земле, как
океаническая волна! — вскинулся принц Евгений. — Это оружие
массового поражения, а никак не болото!
— Помолчите, принц! — резко оборвал его император
Бегонии.
— Кочующие болота,- продолжал читать секретарь
императорского совета сочинение другого секретаря,- составляют
особенность ландшафта Саврасии и распространены на протяжении
всей Великой саврасской равнины, нигде не покидая ее пределов,
в чем причина незнакомства с этим природным явлением других
стран. В силу длительного общения с этим природным феноменом
жители Саврасии изучили пути следования кочующих болот и умеют
направлять их по своему желанию, что делает военные действия
против этой державы на ее территории крайне затруднительными.
Совет семи королей и навуходоносор Овстралии молчали.
— Ну-с, что вы на это скажете, господа? — обратился к
собранию император Романики.
Высказывания были самые неуверенные.
— Я полагаю, господа,- подвел итог председатель, — что
при всем разноречии наших мнений мы сходимся в двух вещах.
Во-первых, необходимо все-таки не допустить эту африканскую
экспедицию. Жирафу для князя-правителя я готов пожертвовать
из своего зоопарка, Африка здесь необязательна.
Король Вестландии кивнул.
— Во-вторых, мы должны соблюдать осторожность и, во
всяком случае, пока нет никакой необходимости в крайних
мерах,скажем, объявлении войны или морской блокаде
Архангельска. Мне представляется, было бы разумно кому-нибудь
из нас, а, может быть, и не одному из нас, лично побывать в
Саврасии и
посмотреть все своими глазами.
— Но как это сделать? — возразил великий пахан Цецилии.
— Наше недоверие может обидеть императора Гордея.
— Господа, да у нас есть отличный повод для этого! --
вмешался король Нормании. — Ведь племянница императора
принцесса Анастасия на выданьи! Надо просватать ее за
кого-нибудь из наших принцев и под этим предлогом отправить в
Саврасию великое королевское посольство.
Сразу же разгорелся спор о том, принца какой державы
выставлять женихом.
— Ну, тише же, господа! — попросил император Романики.
— Я думаю, в данном случае надо отбирать кандидата не по
династическим соображениям, а по вкусу принцессы Анастасии!
Есть об этом какие-нибудь предположения?
— Идеал принцессы Анастасии,- сообщил король Вестландии,
— стройный блондин с синими глазами.
— Тогда это принц Алданский,- заключил император
Романики. — Ваше величество, у вас нет возражений против
такого выбора для вашего сына?
— Никаких,- ответил король Алданский.
— Но между европейскими державами прежде было согласовано,
что принцесса Саврасская отдает свою руку Бегонии! — снова
вскинулся принц Евгений.
— Молчите, принц! — гневно осадил его отец. — Об этом
надо было думать раньше, когда вы загоняли армию в кочующее
болото!
Император Романики, оставшись с глазу на глаз с королем
Вестландии, сказал ему в приватной беседе:
— Ваше величество, у вас не складывается впечталения, что
баронет Калдин слишком долго живет в Саврасии и принял ее
интересы излишне близко к сердцу? Чем поднимать Саврасию из
ничтожества, не лучше ли поддержать быдлоборческие устремления
императора Гордея?
— Я подумаю,- уклончиво отвечал король Вестландии.
Вскоре Калдин получил из Вестландии указания, где
сообщались решения высочайшего совета и предписывалось любыми
средствами расстроить африканскую экспедицию. Посол согласовал
с Вестландией сроки великого посольства и доставки жирафы и
принялся действовать энергично. Прежде всего он явился к
императору Гордею и известил его о королевском посольстве.
Царь перепугался и полез прятаться под кровать.
— Тревога вашего величества преждевременна,- успокаивал
посол, нагнувшись к кровати,- посольство прибудет только через
несколько месяцев.
Император выбрался наружу. Он чуть не плакал:
— Но это невозможно, посол, решительно невозможно! Что
подумают обо мне заморские короли? Что они скажут, если узнают,
что князь-правитель титулует меня по противоположности и не
дает ключа от императорского лаватория? Ах, посол, нельзя ли
отменить это посольство?
— Это абсолютно исключено,- твердо отвечал Калдин.
Император снова полез под кровать.
— Ваше величество,- сказал посол, удерживая его,- ничего
страшного не произойдет. Князь-правитель давно желает совершить
путешествие по Саврасии. Можно так подгадать сроки, что великое
посольство придется на время его отъезда из столицы. Я поговорю
об этом с епископом Павсанием.
— Да, да, сделайте что-нибудь! — взмолился император.
— Но одно условие, ваше величество,- предостерег посол.
— Это известие должно оставаться в полной тайне, иначе все
расстроится.
Император обещал никому не рассказывать, даже императрице
и бывшему начальнику тайной полиции. Он все-таки проболтался
Таисье Журавлевой, но та подумала-подумала и решила, что ей
будет лучше сохранить все в секрете.
А Калдин отправился к Павсанию и изложил ему все обстоятельства,
умолчав о жирафе.
— Не могли бы вы, ваше преосвященство,- попросил посол,
— склонить его превосходительство князя-правителя к поездке по
Саврасии на то время, пока у нас будет гостить королевское
посольство? Разумеется, об этом посольстве лучше пока умолчать
вовсе. Вы знаете мое уважение к его превосходительству, но в
отношениях между ним и принцессой Анастасией сохраняется
какая-то неопределенность, и я, признаться, опасаюсь
какой-нибудь неожиданности с его стороны...
Епископ не усмотрел в просьбе посла ничего предосудительного
и согласился. После этого Калдин разыскал купца Терентьева
и предложил ему:
— Ермолай Егорович, как бы вы посмотрели на то, чтобы
получить ту прибыль, на которую рассчитываете от африканской
торговли, прямо сейчас, а экспедицию отменить, сохранив это в
тайне?
— А как это возможно? — спросил купец. — И потом, его
превосходительство никогда не откажется от этой экспедиции
из-за жирафы.
— Жирафу ему доставят из другого места,- сказал посол.
И он объяснил купцу Терентьеву все дело. Терентьев заколебался:
— Все так, я уже потратился и не хотел бы понести убыток,
но как-то это все опасно...
— Другого выхода нет,- сказал посол. — Мы не можем
рассказать его превосходительству о жирафе, не рассказав о
посольстве, а этого делать нельзя.
— Нам не провести это дело мимо казначея,- сказал купец.
— С Карлом Федоровичем я берусь поговорить сам, — заверил
Калдин.
Он пришел к хранителю казны и сказал:
— Карл Федорович, как бы вы посмотрели, если бы я
подсказал вам способ резко сократить расходы на африканскую
экспедицию?
— Вам грешно шмеятша над штарым шеловеком, баронет, --
побагровел казначей.
— Я говорю вполне серьезно, Карл Федорович, — успокоил
его посол.
Он изложил Карлу Федоровичу свой план:
— ...Итак, жирафу привозят даром, и надобность в экспедиции
отпадает. Мое предложение в том, чтобы выдать экспедицию
за состояшуюся, а жирафу представить ее результатом. С
Вестландией этот вопрос уже согласован, и теперь нужно только
ваше согласие на возмещение наших с Ермолаем Егоровичем
расходов.
— А почему бы просто не отказаться от дальнейших
расходов? — прищурился Карл Федорович.
— Но, Карл Федорович, это невозможно,- сказал посол. --
Не исключено, что его превосходительство все равно будет
настаивать на экспедиции. И наконец, затраты уже произведены,
будет справделиво возместить их мне и Ермолаю Егоровичу.
Карл Федорович побагровел:
— Пожвольте, баронет! Вы же предлагаете мне в доле ш вами
пришвоить шредштва кажны! Это гошударштвенное прештупление!
— Карл Федорович,- принялся убеждать Калдин,- мне
известно ваше бескорыстие, и я совсем не собирался приглашать
вас, как вы изволили выразиться, в долю. Речь идет о простом
покрытии убытков, при этом расходы казны не растут, но
сокращаются,- сокращаются, Карл Федорович! Поймите, мы стоим
перед лицом необходимости: рассказать о посольстве его
превосходительству нельзя, следовательно, посольскую жирафу
придется выдавать за нашу африканскую. Какой смысл в таких
условиях продолжать бессмысленные расходы на экспедицию?
Карл Федорович стал колебаться:
— Но вы делаете меня швоим шоушаштником, пошол.
— Карл Федорович,- сказал наконец посол Калдин,- мы с
вами люди просвещения и не должны руководстоваться
предрассудками. Давайте рассуждать логически. Что желает
получить его превосходительство от экспедиции? Жирафу! — и
получает ее, если мой план будет принят. Что желает от
экспедиции коммерсант Терентьев? Получить прибыль! — и
получает ее. Чего желаю я? Избежать встречи князя-правителя с
великим посольством,- и достигаю этого. Чего желает вы?
Сохранности казны,и успеваете в этом. Итак, каждый получает
желаемое, риск полностью исключается, а расходы казны
уменьшаются самое малое наполовину.
Карл Федорович подумал, подумал — и нашел доводы посла
убедительными. Несколько дней ему было как-то не по себе, но
казначей спускался в сокровищницу и рассуждал логически:
— Что желает получить его превосходительство? Жирафу! --
и получает ее! Что желает коммерсант Терентьев? Прибыль,- и
получает... Риск полностью исключается, а расходы казны
сокращаются минимум вдвое...
Карл Федорович успокаивался, запевал "Горы Шань высоки" и
отправлялся на прогулку в летний сад.
А быдло действительно давно хотело посмотреть жизнь народа
в разных концах Саврасии. Павсаний предложил ему совместное
путешествие, и быдло с готовностью согласилось. Вызвался также
ехать секретарь Ерофей. Еще взяли Ванятку, слуг, кое-кого из
монашеской братьи и в срок, выбранный послом Калдиным,
отправились по маршруту, составленному так, чтобы нигде не
столкнуться с великим посольством. Государство оставили на
князя Пескова и генерала Голованова.
— Ты смотри, Потап Алексеич,- завещало быдло,- плешивому
холую воли не давай. А как поступать, если что,- это тебе
Настасья подскажет,- она умная!
От оказанного доверия генерал прослезился.
Первую неделю путешественники плыли на плотах до
Хвалисского моря. Быдло долго рассматривало морские волны и
мечтало об Африке, но ему сказали, что за Хвалисским морем
лежит Персия, а дальше Индия.
— Индия — тоже интересно,- вздохнуло быдло,- там енот
говорящий и обезьяна ученая. Эх, скорей бы наши из Африки
вернулись!
От Хвалисского моря повернули на запад и пошли через
Казацкое поле. В станицах встречали княжеский поезд
хлебом-солью. Быдлу стали попадаться казаки, знакомые по
Бегонской войне. Они звали быдло сходить с ними до Персии.
Быдло отказывалось:
— Зачем я вам? Не дам разбойничать ведь!
— Да мы так прогуляемся, посмотреть, поторговать! --
говорили казаки.
— Нет, ребята не могу,- жирафу из Африки жду. Вот
дождусь, тогда может быть.
На вторую неделю вышли к Горбатским горам. Быдлу
понравились и горы.
— Как ты думаешь, душа моя,- спросило оно Павсания,-
допускают ли эти вершины созерцать с них вселенную?
Епископ отвечал утвердительно:
— Всякое уединение с природой располагает к покаянию,
ведь душа наша — та же вселенная.
От Горбатских гор повернули на север к Архангельску.
Дорогой у быдла с епископом состоялось несколько богословских
бесед.
— Дружочек,- спросил епископ Павсаний,- я приметил, что
если где до тебя бывает какая нечистота, то после тебя она
пропадает. Почему так?
Быдло открылось епископу:
— Когда я вижу что-то нечистое, то оно липнет ко мне, ибо
по незрячести думает найти во мне свою природу, и его сила
переходит на меня, а оно свою силу теряет. Итак, оно становится
простой грязью и распадается, я же от этого только добрею.
Епископ хранил этот разговор в тайне и поведал его лишь
незадолго до смерти. О чем-то подобном, впрочем, епископ
догадывался и раньше, и теперь он сказал:
— Мне был сон, дружочек, что если я крещу тебя и приобщу
Святых Таинств, то с тебя спадет твоя оболочка и ты откроешься
в своем истинном виде. Подумай, дружочек: Саврасия уже не та,
народ вздохнул свободней,- смотри, с каким почетом нас всюду
встречают. И я так полагаю, тебе уже нет никакой необходимости
таиться от мира.
— Я ждал, что ты заговоришь об этом, душа моя,- смущенно
отвечало быдло. — Но ведь земля и так Божья, поэтому,
Павсаний, давай не будем торопиться с этим, ибо я чувствую, что
утеряю тогда свои свойства, а Ванятка еще не вырос.
— И потом,- добавило быдло,- мне кажется, что для моего
преображения прежде должно случиться какое-то другое чудо. Вот,
скажем, Настасья,- это я так только говорю, для примера...
— Ты ее любишь? — спросил напрямик епископ.
Быдло занервничало:
— О чем это мы вчера с тобой говорили, Павсаний... Да,
как ты думаешь, наша экспедиция уже достигла Африки?
— Эх, чадо,- вздохнул епископ.
Ночью быдло увидело вдалеке огонек костра и захотело
узнать, каких людей и по какой причине он собрал. Оно пошло на
этот костер. Ночь была тихой, и до быдла еще издали стали
доноситься раскаты смеха, а подойдя ближе, оно услышало, как
какой-то мужик расказывает двум другим про него и царя Гордея.
— ... А царь и говорит:"Я такую харю наел, — ты ее за
три дня не обсерешь!" А быдло отвечает:"Я, да не обосру?" --
и ну царя поливать! А при дворе живут две бл...шки, Таська и
Настька, вот быдло и говорит:"Отдавай мне какую-нибудь, а не
то каждый день обсирать буду!" А само все верхом на царе-то
ездит. Царь и стонет:"Забирай хоть обеих, только с меня
слезь!" Быдло-то забрало б...дей и пошло с ними в баню...
Быдло появилось у костра и, ни слова не говоря, село
напротив рассказчика. Тот сидел с отвисшей челюстью и тоже
молчал. Быдло разглядывало его минут десять и сказало:
— Слушай, ты мужик х...й!
Х...й мужик продолжал сидеть разинув рот. Быдло так же
молча поднялось и ушло в ночь. Вскоре его догнали двое других:
— Дядюшка быдло, ты, никак, обиделся?
— Ты не слушай его, дядюшка быдло,- у него язык червивый!
— Его даже из ватаги Вальдемара Курносого за это выгнали!
— Та Саврасия,- не оборачивась, отвечало быдло и ушло.
К этому времени путешественники уже достигли Большой
Саврасской дороги. Утром места показались быдлу знакомыми.
— Где-то здесь,- сказало быдло,- я повстречалось с Ефимом
Кулагиным.
Ефим оказался легок на помине и попался навстречу
княжескому поезду в тот же день. Не помня себя от радости,
быдло соскочило с повозки и побежало к огороднику.
— Ефимушка!
— Здравствуй, дядюшка! — поклонился Кулагин.
— Ну, как ты живешь? Репу с капустой сажаешь? — закидало
его вопросами быдло. — Может, хочешь о чем меня попросить,
так говори!
— Но только,- нахмурилось быдло,- если ты, Ефим,
заикнешься о своем огороде, я, честное слово, в этот раз тебя
обосру!
— Ну, что ты, дядюшка! — отвечал Ефим. — Мне стрельцы
тогда сказывали,- от тебя в правительстве столько пользы, что
куда уже моему огороду! Я ж это так сказал в тот раз, чтобы ты
не заносился.
— Экий ты хитрый, Ефим! Но ведь хочешь попросить что-то,
— по глазам вижу.
Ефим помялся.
— Не обидишься?
— Ну, говори, говори!
— Врут, будто тебе, дядюшка, из Африки жирафу везут...
— Ну?
— Так ты ее, поди, кормить-то хорошо будешь?
— А то как же! Грушами, молоком и отборной
пшеницей,жирафа — животное изысканное.
— Так вот, дяденька,- нельзя ли мне будет жирафий навоз
себе на огород забирать?
— Павсаний, какова сметливость простого народа! --
восхитилось быдло. — Ведь мне только сейчас открылась тайна
африканского плодородия! Ну, конечно, у столь замечательного
животного, как жирафа, и навоз должен обладать особыми
качествами, и вот почему в Африке растительность пышна, как
нигде.
И быдло обещало Ефиму выполнить его просьбу.
— Но у меня тоже есть просьба, Ефим,- сказало быдло. --
Ты не мог бы показать то место, где ты подсадил меня на свою
телегу?
— А что, помню,- согласился Ефим.
Оказалось недалеко. Быдло с дороги рассматривало место
и все узнавало:
— Здесь, здесь было. Вон куст ракитовый, а вон и
родничек! А по этому пригорку я к дороге карабкалось!
Ефим сказал:
— Про этот родник сказывают, будто от него недалече
пустынник спасался, чудотворец. Говорят, раз в году в нем живая
вода бежит.
— Вон оно что! — встрепенулось быдло. — А я-то, наверное,
в такой день здесь и оказалось!
Таким образом, тайна происхождения быдла до некоторой
степени прояснилась. От этого быдло до самого вечера пробыло в
состоянии приподнятости, но ночью быдлу приснился страшный сон.
Ему снилось, будто оно в детской играет с Ваняткой в "Акулю" и
тут же сидят Павсаний, Ерофей, Настасья и все остальные, а в
это время к дворцу подходит какой-то страшный человек с
ледяными глазами. Он вошел в детскую, стал на пороге и велел
быдлу:
— Пойдем.
Быдло ощутило великую тоску и необоримую слабость, оно
встало и, как заколдованное, пошло за человеком с холодными
глазами. Быдло хотело ему противиться — и не могло. Всего
ужасней быдлу было то, что все, кто сидел в детской, не видели
происходящего и продолжали заниматься своими делами и даже
Ванятка, как ни в чем не бывало, стал играть в карты сам с
собой. Быдло хотело позвать на помощь, но не могло и этого и
только отчаянно надеялось, что кто-нибудь заметит его
беспомощность и погибель и прогонит страшного человека, но
никто не замечал происходящего, и быдло в молчании следовало за
человеком с ледяными глазами и так ушло из дворца и брело в
какой-то кромешной темноте.
Утром быдло против обыкновения было мрачно и ни с кем не
разговаривало. Так пропутешествовали день и вечером разбили
бивак. Епископу Павсанию понадобилось по какому-то делу
переговорить с быдлом, но он нигде не мог его найти.
— Да вон он, на камень горевать ушел! — показали
епископу.
Павсаний посмотрел и увидел посреди равнины огромный серый
валун, на котором в закатных лучах возвышалось быдло. Издалека
его фигура показалась Павсанию какой-то неприкаянной, и сердце
епископа защемило от неясной жалости. Ветер доносил какие-то
слова. Епископ подошел ближе. Быдло сокрушалось:
— Сирота я, сирота, одно-одинешенько на всем белом
свете... Кто мои родители, где, да и были ли, — и того не
ведаю... Всю страну на себя взвалило, а быдлу ли государством
править? И положиться не на кого — людей нет... Ванятка мал,
про плешивого холуя уж и не говорю, его и обсирать-то уже
опротивело... Или вот Карл Федорович, жила, ну, ладно, хорошо,
казну бережет, ладно, магу дулю подсунул, а вот на Африку
поскупился! Если уж на жирафу денег жалеть, то на что ж тогда и
казна? Или Настасья, — до Ванятки бы самое то на престол
взойти, так нет, — она, видишь ли, ждет заморского принца,
это, видишь ли, романтично! А, хрен ли, романтично, если все
принцы от роду рас...дяи, — мне Ванятка читал из истории...
Один ты, Павсаний, душа твоя голубиная, да ведь тоже,- и под
ноги смотреть надо, и под ноги! "Кротки, яко голуби", но
сказано: "и мудры, яко змии". А ты от плешивого холуя в
монастырь сбежал, а я, значит, теперь обсирай вместо тебя! А то
еще Калдин, сума переметная, холуй тот еще,- он, дескать, об
одном просвещении радеет. А до дела дойдет,- и продаст, и все
просвещение к свиньям...
Как тонко быдло умело почувствовать человека, — просто
поразительно!
Желая как-то утешить быдло, епископ сказал:
— Чадо, мы все одиноки перед Богом, ибо наги в его глазах
от всего.
Быдло вздохнуло и отвечало:
— Эх, Павсаний! Легко тебе говорить так! Ведь Бог, как ты
учишь, на небе, а на земле твои братья все люди. У меня же
никого нет.
— Я не знаю, какой ты творишь подвиг, чадо,- мягко
возразил епископ,- но, значит, он нужен Богу, раз Он вдохнул в
тебя живую душу. Ты горюешь о своем одиночестве, а Бог никого
не оставляет, разве что душа сама оставит Бога. Пойми свое
служение, следуй ему, тогда и забудешь печалиться о себе.
Быдло задумалось.
— Ты говоришь, Павсаний,- наконец заговорило оно,- что я
зачем-нибудь нужно... Пусть так, но мне, зачем это нужно мне? И
кому мне служить? И почему от этого рассеется мое одиночество?
Епископ объяснил:
— Смотри, чадо, вот мать приглядывает за малым ребенком,
а он кричит: "Я сам! Я большой!" и ищет случая побыть сам по
себе и все делать по-своему. И вот он убегает от матери
куда-нибудь в лес или поле и там вдруг пугается, что остался
один, и начинает плакать и зовет свою мать. Вот так и каждый.
Пока он думает о себе, что велик, и хочет слушать только себя,
то не дает позаботиться о себе Богу и страдает, что одинок на
земле. Но, человече, забудь заботиться о себе и вверься Богу,-
и вот, не стало твоих печалей.
— А как это — перестать заботиться о себе? — спросило
быдло.
Епископ объяснил:
— В заботах о слабейшем забывают заботиться о себе, но
когда ты забыл это, чадо, о тебе заботится Отец Небесный. Лучше
же всего обретает себя душа в делах веры.
Они замолчали. Епископ ушел, а быдло в глубокой
задумчивости пребывало на камне.
Ночью епископ с Ваняткой пошли на озеро удить рыбу. Они
развели на берегу костер и только закинули удочки, как ночь
прорезал радостный крик быдла:
— Павсаний! Павсаний!
— Тише ты, дядюшка быдло! — закричал Ванятка. — Ты нам
всю рыбу отпугнешь!
— А, вон вы где! Э, Ванятка, что тут рыба, я вам сейчас
такое скажу!
Запыхавшееся быдло появилось у костра и радостно сообщило:
— Павсаний! Павсаний! Я решило принять ислам!
— Ну вот всегда ты так, дружочек, — отвечал
раздосадованный епископ,- вроде все с тобой хорошо, а потом не
удержишься и, прости меня, Господи, как-нибудь да нагадишь!
Быдло даже задохнулось от обиды:
— Как тебе не стыдно, Павсаний! Ты же сам меня уговаривал
поручить себя Богу! Что ж ты теперь отпираешься?
Епископ понял, что быдло говорит всерьез. Он начал
убеждать его в преимуществах православия, доказывая это в
подробностях, но быдло не слушало. Тогда Павсаний зашел с
другой стороны и попробовал объяснить быдлу неосуществимость
его замысла.
— Пойми, дружочек,- втолковывал епископ, — у нас здесь
некому обучить тебя обрядам ислама. Где ты возьмешь коран и как
ты сможешь молиться, если не знаешь в какой стороне расположена
Мекка?
— Как это — некому? Турок Ахметка научит меня всему!
— Ахметка! — вскричал епископ. — Да ведь он даже не
турок, а хазарин. Он сам рассказывал мне, что только по
видимости изображал себя мусульманином, пока жил у султана, а
настоящая его вера иудейская. Уж не хочешь ли ты принять ислам
со слов иудея?
— Что же в том, что он иудей? — не уступало быдло. --
Слово пророка вольно идти как ему ближе. Не сомневаюсь, что
если Ахметка скажет что-нибудь не так, то пророк явится мне во
сне и все поправит.
— Но, дружочек, не находишь ли ты, что будет
противоестественно иметь в христианской стране
правителя-мусульманина? Как знать, а вдруг народ заподозрит,
что ты передался турецкому султану?
— Ничуть, это только подаст пример веротерпимости,-
отмело быдло возражение епископа. — Как знать, может быть,
турецкий султан в ответ на это перейдет в христианство!
— Но что же, дружочек,- спросил наконец расстроенный
епископ,- побуждает тебя принять именно магометанство?
— Нет, нет, Павсаний! Совсем не магометанство! Я решило
принять ислам!
— Ах, дружочек, ислам и магометанство — это одно и то
же.
— Душа моя, как ты можешь говорить такое, — не
согласилось быдло,- если у географа ясно написано, что
индийский народ в отличие — заметь, в отличие! — от турок
держится магометанства.
— Дружочек, твой географ пишет нелепицу. Магометанская
вера называется так в честь Магомета, а он распространил по
Турции ислам. Значит, это одна религия. Но хорошо, не будем
сейчас об этом спорить, скажи мне все-таки, зачем же ты хочешь
принять непременно эту веру?
— Ну, как ты не понимаешь, Павсаний! — обиженно отвечало
быдло. — Ведь жирафу мне привезут из Африки, а в Африке живут
эфиопы, а они же исповедуют ислам! Значит, и я должно принять
ислам!
Увидев, что дело дошло до Африки, епископ понял тщетность
всех уговоров. Он сильно опечалился, почувствовал недомогание и
наутро совсем расхворался. Встревоженное быдло не отходило от
епископа:
— Душа моя, чем бы тебе помочь?
— Дружочек, прошу тебя ради меня,- слабым голосом
попросил епископ,- не принимай, пожалуйста, ислам!
— Э, да что мне ислам, если ты так расхворался! Ты бы мне
ср
...Закладка в соц.сетях
