Жанр: Сказка
Сказки
...в торговую слободу за покупками,
собираясь вернуться только утром, и подросшая Йозефина, уже, можно сказать,
девица, сама хозяйничала на кухне: тушила сосиски в глиняных горшочках с
соусом и квашеной капустой. Хотя дом стоял в стороне от деревни, Йозефине не
было страшно. Забор новый, высокий, ворота надежно заперты, двор стережет
собака.
Девушка, помешав в горшочке, возвращала его в печь, когда залаяла
собака, а под окном раздалось мяуканье.
- Что ты так рано возвращаешься, мой кот? - спросила Йозефина, отворяя
окно. - Учуял вкусное, а мыши пусть гуляют?
Но кот не появился. В окно дунуло - со стола слетели хлебные крошки.
Йозефина хотела сказать: "Странно!" - но не успела. Горшочек вдруг
выдвинулся из печки, крышка приподнялась, а сам он наклонился.
- Я узнала тебя! - изумленно вскричала девушка. - Добро пожаловать,
добрый дух из леса!
В тот же миг она увидела возле печки маленького красивого кавалера в
зеленом кафтане, расшитом серебряными узорами.
- Молодая хозяйка! - произнес гость с поклоном. - Ты стряпаешь лучше,
чем старые повара в замках! - он тут же отправил в рот полсосиски и ложку
тушеной капусты. - Как жаль, что я спешу! - и, вздохнув, поведал про беду,
что приключилась с Простуженной Вороной. Бедная, она зябнет на кусте вербы,
потому что ее дупло заняли крикливые бродяги-галки. А Икоте некогда с ними
возиться - Жобль и Рыбакляч хотят привести в лес охотника Брагмана.
Обитатели леса беззащитны, пока духи больны.
- Одна ты можешь спасти нас! Но надо поторопиться!
- Идем! - отозвалась девушка. - Когда зовут на помощь, надо идти.
Кавалер в знак восхищения опустился перед нею на колено. А потом
объяснил, что нужно сделать...
Он не мог взмыть ввысь и понести ее к Простуженной Вороне: волшебной
силы оставалось совсем немного. И они пустились бегом. Пространство то
заливал сероватый свет, то облака трепаными космами прикрывали луну - тогда
кусты и деревья причудливо колебались в игре неверных проносящихся теней. Из
лесной глуши долетали пронзительные крики: началась война филинов и сычей с
ночными ястребами. Гадюки принялись воевать с ужами и жабами. А кроты - с
мышами. Лось-великан лягнул спавшего кабана, и кабаны, визжа, собирались в
стадо, чтобы напасть на лосей. Волки задрали двух ланей и, скаля зубы,
готовились к новому разбою.
У Йозефины сердце поднялось к самому горлу от страха! Но она бежала
вперед, держась за руку Икоты. Они миновали опушку, стали пробираться сквозь
кустарник, как вдруг услышали шепот Тобиаса:
- Тссс! Тише! Они уже здесь - рядом. Розетом следит за ними...
Ѓж выкатился из травы, осторожно повел друзей неприметной тропкой: в
редколесье, где широко стояли старые размашистые каштаны, они увидели
охотника Брагмана. С непокрытой головой, с отросшими до плеч волосами, он
сутулился, опершись на ружье, а перед ним белело что-то большое - похожее на
всадника, накрытого холстиной вместе с конем.
- Прячешься, - Брагман свирепо улыбался. - Судя по поступи твоей
лошади, она на диво хороша! Боишься, позавидую, ха-ха-ха!
- Мы теряем время, - донесся голос Жобля. - Скорее на поляну! Стреляй в
ворону, потом - в глупца павлина.
- Ну и голосок у тебя! Осел да и только! - Брагман добавил непристойное
словечко. - Что мне ворона, что - павлин? Мне нужны олени и красотка-серна.
А потом уж - за твое дело.
- Нет! - возопил Жобль, а Рыбакляч сильно стукнул копытом. - Будет так,
как уговаривались! Сначала - ворона и павлин! Только тогда я проведу тебя в
потайные места... какие там крупные олени! Каких размеров косули! А серна
хороша-аа!
- Проклятый колдун, - бормотал Брагман, - думаешь, не знаю, что тебе
нужны для колдовства воронья желчь и павлиний зоб? Не вздумал бы на мне
испытать свою ворожбу. Еще обручишь с порченой невестой... Уж я буду держать
ухо востро. Проходимец! Ишь, как укрылся, чтобы я не узнал да не донес. А
надо бы, будь ты неладен! Но что поделаешь... - И он двинулся за приятелями.
- Надо опередить их! - прошептал Икота на ухо Йозефине и помог ей
усесться на него. - Держись крепче!
Он собрал остатки волшебной силы и взлетел на высоту смородинового
куста. Силы хватило лишь на треть пути: они упали в траву, вскочили и
понеслись со всех ног к поляне у Камышового Озера. Позади уже слышались
топот копыт и быстрые шаги Брагмана, не перестававшего разглагольствовать:
- Я - охотник, и мне нужна невеста-порох! Такая, чтобы знала цену моим
стволам: и тому, что из железа, и тому, что будет потверже, хи-хи-хи...
Йозефина едва успела спрятаться за старый ясень, как Рыбакляч и Жобль,
покрытые холстом, появились на поляне. Простуженная Ворона сидела на кусте
вербы, дрожала в лихорадке, мучаясь от ночной сырости. Рыбакляч приблизился
к кусту, Жобль закричал:
- Трясешься, ржавая глотка? Сейчас тебя вылечат!
Брагман подходил все ближе, ступая сапожищами по шелковистой траве и
нежным цветам. Больная птица хотела взлететь, но лишь слабо взмахнула
крыльями.
- Кхо... кхо... кто-нибудь! Помо-кхи... помоги!
Рыбакляч взбрыкнул копытами и жутко захохотал. Жоблю пришлось кричать
по-ослиному изо всех сил, чтобы Брагман не разобрал: под всадником-то
хохочет лошадь!
- Эко тебя взяло - стараешься в два горла! - оторопело сказал охотник,
опуская ружье. - Ох, не по нраву мне ты и твои затеи! Какие-то тут чары и
чудеса...
- Верно! - произнес звонкий голос, и из-за ясеня вышла девушка. - Ты
слышал про Адельхайд из ручья? Это я!
- Не ври! - крикнул Брагман. - Я тебя знаю - ты из дома у опушки.
- Говорю тебе, я - Адельхайд! А ну, убирайся!
Охотник подбоченился одной рукой, а другой оперся на ружье.
- Все знают, что Адельхайд - нагая! А ну - оголи груди, оголи зад, и я
погляжу, верить тебе или нет.
Йозефина продолжала гнать его, но он только смеялся:
- Покажи то, что мне нужно, и тогда я, может быть, уйду, ха-ха-ха!
- Я покажу другое! - и девушка вдруг сдернула холст с Рыбакляча и
Жобля.
Перед охотником открылось славное зрелище: орел-стервятник с ослиными
ушами и мартышечьими лапками верхом на кляче с акульей мордой. У обалдевшего
Брагмана глаза так и полезли из орбит, он дико подпрыгнул на месте - ружье
упало. Оно ударилось оземь и выстрелило, извергнув оранжевый сноп огня.
Рыбаклячу опалило морду, пуля отбила полклыка. Он с перепугу рухнул набок и
перевернулся на спину - Жобль, не успев взлететь, попал под приятеля. Потом
и сам не знал, как остался жив. Пострадавшие, охая, убрались в дебри.
А Йозефина, которую Икота провожал домой, была вне себя от впечатлений,
у нее то и дело вырывались восторженные возгласы, захлебистый смех, и задор,
казалось, так и прибывал.
- До чего страшно было поначалу! А потом - радостно! Когда у ружья
сорвался курок, я обомлела - но только на мгновение... А как удивительно мы
летели... - и девушка вдруг потребовала: - А ну-ка, я хочу немного подняться
с тобой!
Кавалер сожалеюще объяснил, что он несказанно польщен и был бы безумно
рад, но нужная сила вся вышла.
- Разве тебе не могут помочь?
Он отвечал, что очень хочет этого, но те, в чьей это возможности, пока
и сами беспомощны.
- Ах, неужели нельзя хоть чуть-чуть? Ну, на какую-то малость?
Икота с отменной учтивостью убеждал девушку, что она поступает
опрометчиво, крайне легкомысленно и они рискуют ушибиться без всякого толка.
Оба уже были у нее дома, он хотел уйти, но Йозефина не отпускала. Икота с
извиняющейся улыбкой спросил, какая в нем может быть надобность?
- О! Видно, ты впрямь устал и оттого растерялся, - она улыбнулась и
произнесла слово "молоко".
- Молоко?
- Да! Погорячее! С маслом, с медом! Горячее сладкое молоко для
Простуженной Вороны, - напомнила Йозефина.
Она принялась хлопотать, чтобы согреть молока, а тем временем
забрезжила заря - вот-вот должны были вернуться родители.
- На этот раз я не могу стать невидимым, - вздохнул Икота, - нам грозят
неприятности.
Йозефина согласилась:
- Ты прав. Отец будет жестоко потешаться над тобой, хохотать до упаду.
А мать испугается... неизвестно чего, - недовольно сказала девушка .
Донесся стук подъезжающей повозки - и кавалеру пришлось поторопиться,
но, несмотря на это, молока он не пролил ни капельки.
Какой благодарностью должна была преисполниться Простуженная Ворона!
Эта бескорыстная забота о ее нужде!..
Охотник Брагман и тот не остался бесчувственным, когда к нему
возвратилась способность рассуждать и притом здраво. Лишь через четыре дня
он осмелился прийти на поляну за ружьем и положил под старым ясенем дюжину
яиц, сваренных всмятку. Ворона выглядывала из дупла.
- Замолви за меня словечко своей хозяюшке, - угодливо кланяясь,
попросил ее Брагман. - Она спасла меня от оборотней. Это сатанинское
отродье, видать, хотело обручить меня с покойницей, которой не лежится в
могиле. Невеста сосала бы из меня кровь, как ее сосет мертвец-лесничий из
ягодиц блаженной Розмари. Вот от какой напасти я был избавлен! Хотя и то
сказать: невеста мне нужна.
Он почесал у себя за ухом и в задумчивости сел на траву. Через
некоторое время запрокинул голову и хитро посмотрел на Простуженную Ворону:
- Я чую, ты тоже оборотень! Угадал? Ты - порох-баба и не всегда
выглядишь вороной. Застудила горло - ну и что с того? Из иной бабы с
простуженным горлом такая невеста получится - только держись! Сорока ли,
ворона, сипуха или королек - поймай миг, направь ствол: тогда она и покажет
свою цену.
Сказка "Простуженная Ворона и ее друзья" следует в цикле третьей, после
сказки "Пегая лошадка".
__________________________________________________________________________________
Игорь Гергенредер.
Про барона и Темнющий Лес
© Copyright Игорь Гергенредер
Email: igor.hergenroether@epost.de
Date: 2 Jun 2001
Изд. журнал "Литературный европеец", Франкфурт-на-Майне
Сказки для взрослых
В старые-престарые времена на Турьей Горе стоял огромный, окруженный
рвом и неприступными стенами замок. А вокруг горы простирался глухой
Темнющий Лес. Хозяином замка и горы был некий барон, забавник и обжора,
который любил хвалиться всякими диковинками, часто пировать, а еще чаще -
безобразно шутить. Он ходил прихрамывая, с прискочкой, словно старая лошадь,
которая все не хочет забыть, как гарцевала когда-то резвым скакуном. У
барона было толстое брюхо, а ноги - худые и кривые. Жирные щеки свисали,
точно брыли у бульдога, глаза злобно ухмылялись и щурились.
Больше всех доставалось от барона, конечно, его прислуге. Прикажет
тайком поставить в кладовой капкан и пошлет туда кого-нибудь из слуг. В
темноте угодит в капкан бедняга - то-то весело хозяину и гостям!
Служила в замке девица Виола, красавица и здоровячка, да как высока
ростом! На целую голову выше высокого мужчины. Силачка такая, что легко
относила в верхние покои замка по два мешка угля зараз.
Однажды она чистила хлев. Вдруг пол проломился - девушка оказалась по
самый подбородок в яме, полной жидкого навоза. А в дверях хлева оглушительно
захохотали: впереди своих гостей чуть не лопался от хохота барон.
- Кто виноват, что ты такая слониха! - закричал он девушке. - Ты
тяжелее всех моих коров, вместе взятых! Добрые дубовые доски тебя не
выдержали. А еще - Вио-о-ола!.. - и он, передразнивая, попытался кокетливо
повести плечом. - Воздушная фея, гы-гы-гы!
Дело было не в тяжести Виолы. Барон накануне велел потихоньку разобрать
пол, устроить яму с навозом и, прежде чем уложить доски на место, хорошенько
подпилить их.
Над Виолой не смеялся единственный человек в замке. Это был пожилой
слуга, которого заставляли бегом выполнять любое пустяковое поручение все
кому не лень. И повар, и помощники повара, и прачка, и даже кормильщица
кошек. Повелось так потому, что слуга не удался ростом: не выше семилетнего
мальчика. А уж лицо безобразное - в угрях и бородавках! От того, что его все
время гоняли за чем-нибудь, он и ел на бегу, всухомятку. Этот всегда
голодный, несчастный человечек в душе восхищался красавицей-силачкой и ее
поэтичным именем.
Барон очень часто и зло потешался над беднягой. Однажды на охоте в
Темнющем Лесу приказал слуге, вместо собаки, выгонять барсука из норы. Плечи
слуги застряли в узком лазе, и барон захохотал:
- Смотрите - он на старости лет начал расти, ха-ха-ха! Теперь догонит
Виолу! А если барсук как следует обдерет его мордашку, новая будет как у
молоденького красавчика!
Смех охотников и челяди разнесся по Темнющему Лесу, разбудил сов и
сычей, ночных ястребов и филинов, потревожил гадюк в гнилых пнях, ужей в
тине Камышового Озера...
Барон считал себя хозяином в лесу, но это было не так. Над головой
шутника чернело дупло огромного суковатого вяза. Из дупла глядел на потеху
невидимый дух Темнющего Леса. Духа звали Флик дер Флит, и, когда он не
успевал сделаться невидимым, кто-нибудь из людей замечал его.
Говорили, что Флик дер Флит - косматая старуха в облезлом и рваном
кафтане из рысьих шкур. Во рту торчит трубка между клыками, длинными,
исчерна-желтыми: двумя верхними и двумя нижними. Но иной раз трубка
оказывалась засунутой за пояс из волчьих хвостов, а старая держала в руках
табакерку: набивала ноздри костлявого рябого носа табачком, до того
душистым, что у человека, какой случился поблизости, начинало приятно
щекотать в носу. Но чихнуть он никак не мог, и оттого у него текли слезы, а
потом он и вовсе забывал о приятном. Казалось, перед его лицом держат ушат с
толченым луком.
А когда чихал Флик дер Флит, начинался мелкий теплый дождик. Разносился
аромат преющей прошлогодней листвы и хвои, тянуло горьковатым и сладостным
запахом омываемых мшистых валежин, и до чего быстро и густо росли грибы!
То-то раздолье для грибников!
От дождика Камышовое Озеро подергивалось рябью. Оно словно закипало.
Вся рыба в нем ободрялась и спешила закусить. Даже ленивые налимы выплывали
из-под коряг и жадно хватали любую наживку. Рыбаки, которым посчастливилось
в это время закинуть удочки, потом на всю деревню хвастались богатым уловом.
В Камышовом Озере обитает дух Виллибальд. Его можно увидеть только в
одиночку и лишь в те лунные ночи, когда цветет редчайшая златорозовая
вероника, в которой сокрыты хрупко-прихотливая тайна и магическое влекущее
тепло. Виллибальд выходит на берег в человечьем обличье: высокий толстяк с
седыми кудрями, что сахарно сверкают в свете луны. Кожа его розовеет, словно
он только что всласть попарился. На нем - искусно сработанный пояс из рыбьих
пузырей, а на этом удивительном поясе висят красноглазые сазаны,
толстенькие, как поросята. Ниже их - лещи шириной в ладонь силача, еще ниже
- караси, отливающие старым золотом, а затем - ерши, блестящие, точно
перламутр, и колючие.
Виллибальд - будто в замысловатой юбке из живой рыбы. Жемчужно-серая с
рыжиной юбка трепещет, и чешуя рыб восхитительно переливается при луне
всевозможными оттенками. Через плечо толстяка перекинута перевязь из щурят,
разевающих зубастые пасти. На голове красуется корона из красноперок,
стоящих на хвостиках, и каждая держит во рту леденец.
Постояв на топком берегу, толстяк крадется вдоль ручья, впадающего в
его озеро. По пути рвет и жадно поедает дикий чеснок. Под развесистыми
дуплистыми ивами, где ручей глубок, Виллибальд входит в него, чтобы
полюбезничать с духом ручья - красоткой Адельхайд. Но надменная Адельхайд не
терпит запаха чеснока, она брызжет водой толстяку в ноздри, дразнит его,
кружась и ловко ускользая. Он гоняется за своенравной девицей, спотыкается о
подводные коряги и камни, ранит себе ноги, а тут еще вода в ручье вдруг
сделается такой холодной, что ухажер спешит вылезти и возвращается в свое
озеро.
В это время можно услышать заливистый смех проказницы. А то и увидеть
ее в прозрачной воде. У красотки множество тонких кос длиною до пят. Косы
тянутся и вьются вдоль ее нагого гибкого тела, точно подводные растения.
Кожа девицы нет-нет да и прельстительно сверкнет меж ними, покажется
соблазнительное округлое бедро или прекрасная грудь...
И Виллибальду, и Адельхайд, и старшему духу Флику дер Флиту давно
досаждал шумный барон. Другие охотники как охотники: подстрелят добычу,
повеселят духов песней у костра, да не забудут им оставить кусочек получше.
А нахальный барон никогда не выкажет извечным здешним хозяевам и чуточки
почтения. Вот и сейчас гогочет во всю глотку над слугой, застрявшим в
барсучьей норе, а друзья и челядь вторят забавнику, будто они вовсе и не в
глухом Темнющем Лесу, а на деревенском гулянье.
Флик дер Флит раздраженно закряхтел - и с высокого дерева слетела
здоровенная сухая ветвь. Рассерженный Флик хотел, чтобы она долбанула барона
по темени, но в досаде поперхнулся дымом трубки, и ветвь едва не угодила в
маленького слугу: как раз в этот момент он насилу высвободился из барсучьего
лаза. Барон захохотал еще пуще:
- Жаль, сук не обломился чуток раньше! Тебя живо вбило бы внутрь, и
твое милое личико уже было бы в барсучьих поцелуях!
Слуги принялись разводить костры, готовить еду, а барон с друзьями все
не успокаивался. Виллибальд всплыл на поверхность Камышового Озера в обличье
седого бобра с позеленевшими усами, Адельхайд выпрыгивала из ручья радужной
форелью. Они нервничали сильнее и сильнее и, сделавшись невидимыми,
принялись летать и переговариваться с Фликом дер Флитом, возмущаясь
беспутным бароном и его компанией. Голоса духов становились все более
резкими. Но охотникам казалось, что верещит сорока, стеняще вскрикивает
выпь, пронзительно канючит канюк.
На разостланной скатерти слуги расставили приборы. И вдруг в тарелках
вместо вкусно приготовленных потрохов молодого зубра оказались червивые
селедочные головы. Барон с отвращением приказал швырнуть скатерть со всем,
что на ней, в костер и подать тетеревов, зажаренных на вертелах. Но из
аппетитных, лоснящихся жирком тетеревов поползли шипящие гадюки...
Наконец-то барон встревожился. Он велел подать коня, но увидел перед
собой дряхлую клячу, хромую на три ноги. Кляча дыхнула такой вонью, что у
забавника помутилось в глазах. А тут лес угрюмо зароптал, облака
заклубились, на глазах свиваясь в плотные крутящиеся жгуты, и вдруг жиганула
какая-то невиданно рогатая и изломистая, от середины неба и до самого края
земли, зловещая молния. Все содрогнулось с таким обвально-тяжким треском,
что охотники присели, прикрывая головы руками, а через миг кинулись от бури
кто куда, забыв про барона. Он остался один перед вязом Флика дер Флита.
Весельчак увидел старуху. Она сидела на краю дупла: в облезлом и рваном
рысьем кафтане, подпоясанная поясом из волчьих хвостов. Существо покачивало
босыми вымазанными глиной ногами и шевелило пальцами, корявыми и волосатыми.
Ногти на них длиннее кожурок горохового стручка. В космах старухи свил
гнездо кобчик. Он возился в гнезде и зло посверкивал глазом на барона.
Незнакомка пососала трубку, в усмешке показала четыре клыка. Затем,
сунув трубку за пояс, достала из-за пазухи черепаховую табакерку и принялась
заталкивать табак в ноздри. Барон был в ужасе, но скрывал дрожь. А тут у
него хлынули слезы. Вдобавок заурчало в голодном брюхе.
- Чего тебе надо? - спросил он старуху дрогнувшим голосом. - Хочешь,
завтра же велю привезти сюда четыре бочки черного пива и воз охотничьих
сосисок?
- Хорошо наперченных сосисок! - уточнила старая дама. - Прибавь воз
сахарных голов да полвоза сырных, бочку мозельского и бочонок сладкой
тминной водки, потому что я тут не одна!
После этих слов на барона, впервые в жизни, чихнули: да еще несколько
раз. Затем вновь раздался старчески-надтреснутый повелительный голос:
- Пусть привезут также тринадцать корзин ванильного печенья в меду. Но
это не все! Я не хочу, чтобы ты безобразничал в моем лесу! Зная твой нрав, я
все же позволяю тебе смеяться здесь не особенно громко во все дни, кроме
четверга. Но если ты в четверг засмеешься в Темнющем Лесу, тебе уже никогда
не вернуться в твой замок!
Барон все сделал по уговору. Даже прислал сверх положенного бочку
вишневой наливки. В Темнющем Лесу больше не хохотал. А однажды стерпел и не
велел подсыпать горящих углей в промокшие башмаки, которые слуга, страдавший
ревматизмом, поставил на пень посушиться на солнышке.
Зато уж в своем неприступном замке хозяин вел себя хуже прежнего. К
обычным безобразиям прибавлял все то, что поостерегся натворить в лесу.
Негодник обожал невысоких хрупких молодиц, тоненьких и легких, как
тростинки. Он так их и называл: "Мои тростиночки!" Во время попоек с ними
откалывали разные штучки.
Обычно хозяин и гости, налитые пивом и вином, разгоряченные, красные,
раздевались донага. Они завязывали друг другу глаза, уши залепляли тестом и
становились посередь зала, широко расставив ноги. Женщины, такие же нагие,
прильнув к полу, вертко проскальзывали у них между ног наподобие ящериц.
Если мужчина угадывал момент и ему удавалось сесть на молодицу, он тут же
проделывал с нею увлекательное дельце... Если же женщина успевала проскочить
под ним, она получала три звонких серебряных талера.
Как-то, предаваясь излюбленному развлечению, барон велел позвать
силачку Виолу и приказал ей снять с себя все до последней нитки. Девушке
пришлось сажать на спину хозяйских любимиц. Могучая красавица держала на
себе тоненькую молодицу, а нагие мужчины и женщины водили вокруг хоровод,
хохоча до упаду. Барон плеснул на Виолу пивом, и она, и без того вся
дрожавшая от стыда и обиды, зарыдала.
- Перестань реветь! - заорал барон. - Или я оболью тебя горячей
жженкой!
Он был сыт игрой и, одевшись, стал хвалиться перед гостями диковинными
курочками, которых ему доставили из заморской жаркой страны. На головках у
курочек были пуховые мячики. А перебрав оперение птицы, можно было найти у
каждой двенадцать перышек с изумрудными глазками.
Тут хозяину доложили, что у кухни попрошайничает бродяжка с вороной и
уверяет, будто его ворона - говорящая. Барон ухмыльнулся, готовясь сыграть
шутку, и велел привести нищего. Тот был синий от холода и робко переминался
с ноги на ногу в ярко освещенном зале. Взъерошенную ворону бродяжка держал
под мышкой.
- Мы услышим сейчас умные речи, - объявил барон. - Итак мы ждем и не
пропустим ни словечка!
Бродяжка поклонился, пошептал вороне на ухо и посадил ее на плечо.
Птица раскрыла клюв, похрипела и выговорила:
- Кха... кхор... кшо...
- Горшок? - вскричал хозяин, притворяясь разгневанным. - Кого здесь
назвали горшком?!
Бродяжка упал на колени.
- Ваша милость, - взмолился он, - мы шесть ночей провели под открытым
небом, а нет ничего опаснее для горла, чем сырость весенней ночи! Птица
хотела сказать: "Хорошему хозяину - хорошего до крыши!" Если ваша милость
прикажет дать ей теплого питья, она скажет: "Привет дому сему!"
Барон подмигнул слуге - принесли кружку.
- Извольте выпить подогретого меда, сударыня, - предложил вороне слуга,
расшаркиваясь.
На самом деле в кружке был ледяной уксус. В него бросили ртуть, потому
от кружки шел парок. Ворона сделала большой глоток, и глаза у нее
закатились.
- Негодяй! - закричал барон на бродяжку. - Она пьет и молчит!
Признайся, что хотел надуть нас!
Бродяжка встряхнул ворону - она раскрывала клюв, закидывала голову.
Птица очень старалась заговорить, но смогла выговорить лишь:
- Пи... пи... при...
- Так приветствует нас это чучело?! - изображал ярость барон. - Первым
делом выпила, а теперь - пи-пи?
Какой разразился хохот! Курочки так раскудахтались, что казалось - и
они захлебываются хохотом. Дрова в камине и те вдруг лопнули разом - словно
от смеха. Тут кто-то сказал:
- Ничего смешного!
Вмиг стало тихо, все ошеломленно и жадно искали глазами сказавшего.
Наконец его увидели на балке, что под сводом зала соединяла колонны. Это был
любимый хозяйский павлин Пассик, изумительно красивый, гордый и говорящий.
- Она - такая же говорящая птица, как я, а это необыкновенно! -
произнес Пассик и закончил без страха, хотя и с некоторым трепетом: - Смешон
тот, кто смеется над необыкновенным!
- Ах так, - сказал барон, прищуриваясь. - Посмеемся и дальше! - он
громко обратился к гостям: - Все знают про ворону в павлиньих перьях.
Поглядим на павлина в вороньих!
Бедную ворону ощипали, а ее перьями утыкали схваченного Пассика. То-то
потеха для гостей и слуг!
Продолжая насмешки, сборище принялось за еду и питье, слуги подносили
новые яства. Досталась и бродяжке его миска похлебки. Ему позволили
расположиться на соломе в углу, вместе с охотничьими собаками. Но на
ощипанную ворону псы злобно зарычали. Они, наверно, разорвали бы ее, если б
Пассик не помог ей скрыться с их глаз.
Птицы добрались до кухни. Там павлин участливо подставил вороне крыло,
и она, по его совету, влезла в горшок со свиным нутряным салом. Сало покрыло
ее толстым слоем и защитило от холода. Затем Пассик открыл запертую на засов
клетку с молодыми фазанами. Их недавно поймали и теперь откармливали
засахаренными каштанами и грецкими орехами к праздничному столу, но фазаны,
к счастью, еще не успели разжиреть и не разучились летать. Павлин
перекинулся с ними парой слов, и они усадили ворону в лукошко из-под яиц.
Когда слуги с кушаньями в суматохе распахнули дверь, птицы вылетели на
открытую
Закладка в соц.сетях
