Жанр: Сказка
Сказки
...увидела: что-то блестит и трепыхается на
снегу невдалеке. Там оказались две связки свежевыловленных жирных карпов,
большущая щука и угорь. Рядом лежали два длинных прута, на которые были
нанизаны сушеные грибы.
- Спасибо тебе, добрый дух, - прошептала Йозефина.
Она догадалась, что ей помогает кто-то невидимый, кто приласкал лошадку
и помог погасить пожар.
Девочка быстро отнесла домой подарки Икоты. Отцу полегчало от горячей
наваристой ухи, и он сказал, вытерев губы:
- Недаром я верил, что стану богачом! Такая уж у меня голова! И добрая
волшебная сила - мне родственница!
Каждое утро на том же месте Йозефина находила подарок Икоты. И ни разу
не было хоть одним карпом или хотя бы одним грибком меньше. А во второе
воскресенье месяца к обычному подарку прибавлялись глухарь и лисья шкурка -
чтобы сменять ее на хлеб.
Благодарная Йозефина пыталась представить, каков из себя невидимка?
Взглянуть бы на него разок!.. Могла ли она подозревать, сколь часто видимое
оказывается напускным и что рано или поздно тебе все равно не дадут
спуску?..
Однажды ночью она проснулась: стукнуло, отворившись, окошко на чердаке.
Потянуло холодом. "Видно, матушка забыла запереть окно на щеколду", - с этой
мыслью девочка зажгла сальную свечу, накинула салоп и пошла по лестнице
наверх. Но оконце уже оказалось закрытым. В чердачной каморке слышались
возня и хихиканье. Знакомый голос говорил:
- О-о, ты не знаешь меня! Нет, ты, конечно, узнаешь - я не о том... ты
слетишь и ушибешься - так-то! Ну ты понял?
Йозефина забеспокоилась:
- С кем ты разговариваешь, матушка?
В каморке стало тихо. Голос матери ответил:
- Ах, как ты некстати! Помешала мне сделать дело, которое так нужно
больному отцу! Ступай вниз и смирно лежи в постели.
Позже мать спустилась и шепотом, чтобы не разбудить мужа, рассказала
Йозефине: давеча она видела у колодца знахарку. Та научила ее запираться в
каморке и произносить слова, которые слышала дочь. Но надо, чтобы никто не
мешал заветному делу. А, главное, больной не должен ничего знать - иначе все
будет без толку.
В то время как она неустанно пеклась о его выздоровлении, сугробы
становились все ниже, прячась под кустами от солнца, снежные пласты поползли
с косогоров в низины, пропадая в клокотании ручьев. Когда под утренними
лучами дорожные ямы налились, будто жидким пламенем, талой водой, окрепший
крестьянин с женой и дочерью вышел к полю.
- Съели мою пегую лошадку злодеи! - в отчаянии воскликнул он. - Но что
бранить их, когда я сам хотел съесть ее?! И какой толк от моей умной головы,
если в сердце не было жалости к моей старательной кобылке?
Он снял шапку и вскричал со слезами:
- Лошадка, лошадка! Пусть услышит меня цветок амикрион, пусть он
услышит, как я жалею тебя! Пусть покачает своей золотистой головкой и
подивится на умного человека, который не может вспахать свое поле!
Тут раздалось ржание - из лесу вышла пегая лошадка, сытая и крепкая.
Кто-то счесал с нее длинную зимнюю шерсть, а новая шерстка так и лоснилась.
За лошадкой выбежал жеребенок - такой же пегий, с такими же красиво
расчесанными хвостом и гривой.
Крестьянин и сядь в грязь.
Йозефина бросилась навстречу кобылке и жеребенку, а жена крестьянина,
всплеснув руками, побежала к живой изгороди, что окружала огород и поле.
Набрав охапку веточек, постилала их на пути пегой лошадки к воротам.
А муж между тем сбегал домой и встал перед лошадью с оловянной кружкой
в руке.
- Вот перед тобой умная голова, которая дала промашку и сейчас получит
свое! - и он трижды стукнул себя кружкой по лбу, после чего повернулся к
Йозефине: - Никогда, моя дочь, не будь неблагодарной!
- Пожалел бы ты голову, - сказала девочка с состраданием. - И давайте
поскорее поблагодарим знахарку.
- Знахарку? - отец глядел в недоумении.
Жена погладила его по волосам.
- Ты так ударял себя кружкой по лбу, что вышиб память. Знахарка научила
меня заклинаниям, которые тебе помогли. Она велела произносить их не более
семи раз за ночь - не то здоровье тебя разопрет, ты его не удержишь и опять
сляжешь. Однажды я ошиблась в счете, и так и вышло, - прошептала женщина
мужу на ухо.
Он удивился:
- Не помню...
Жена, незаметно для дочери, показала на свой живот:
- Помнишь или нет, а тут - доказательство.
Крестьянин с хитрым видом обратился к Йозефине:
- Кажется, я припоминаю, что мать отлучалась куда-то, когда я болел...
- Она ни разу не уходила дальше колодца, батюшка!
Тот испытующе вгляделся в дочь и, удовлетворенный, улыбнулся:
- Стоит ли горевать о памяти, коли скоро у нас будет еще одна прилежная
помощница или помощник?
Поле было вспахано, а летом дало невиданный урожай. Дела семьи пошли
лучше и лучше. Когда хозяин отправлялся за сеном, лошадка привозила его на
лесные поляны с удивительно сочной и высокой травой. Кобылка чувствовала
себя в лесу как дома. Ведь она всю зиму прожила здесь вместе с
красавицей-серной Виолой и стадом оленей. Флик дер Флит оберегал лошадку,
Виола и олени учили ее добывать из-под снега корм.
А Рыбакляч и Жобль прозимовали в глубоком овраге, чье днище изъязвлено
рытвинами и куда не заглядывают ни солнце, ни луна. Приятели караулили
кувшин с талерами. Ни тот, ни другой не хотел отлучиться за пищей, боясь,
что дружок сбежит с добычей. Изредка они выбирались наверх вдвоем, таща
кувшин, и объели кору со всех ближних деревьев.
Весной в овраг спустилась тетушка Клюки-Клюгенау: как повелось,
упорная, деятельная женщина искала свой пикрошоль. Чудища, суля ей целых
десять талеров сверх, взмолились, чтобы купила им два каравая, яиц и
луковиц. Клюки согласилась, но принесла лишь один каравай. От аромата
свежеиспеченного хлеба приятели забыли обо всем, о чем только можно забыть,
включая даже и то, чего не помнили, и стали делить еду так увлеченно, что
клочки полетели. Тетушка взяла кувшин с серебром и преспокойно ушла.
Она остановилась возле суковатого столетнего вяза: на краю дупла
сидела, свесив босые ноги, покуривая трубку, старуха в рысьем кафтане.
Сестрицы перемигнулись - и в овраг слетела туча соек и сорок, которые
принялись помогать в дележке. Миг-другой - и с этим занятием было покончено.
Рыбакляч в последний раз шлепнул налетавшего Жобля акульим хвостом,
Жобль напоследок вырвал у Рыбакляча пучок конского волоса. Обнаружив пропажу
серебра, они хотели сцепиться снова, но сил хватило только на ругань.
Исхудалые, грязные, истрепанные, они проклинали падение нравов и называли
весь свет жестоким.
Кто спорит, что на свете и вправду всякого предостаточно? Нравы, может
быть, и не жестки, но требования... При том, что жесткого и малосъедобного -
хоть заешься.
А сколько недожаренного, которое само так и просится дойти до точки?
Но, однако же, пока не исчезли и прелести, полные всяческой готовности
- пожалуй, даже более заманчивые, чем, сказать к слову, телятина
по-бургундски. Она припуталась к похождениям кувшина с талерами, о чем и не
подозревал Икота, раздумывая: может ли кто-нибудь готовить нынче эдакое,
что, при кажущейся простоте, удается нечасто?
Невидимый, подлетал он к городу в вечерний час, еще издали уловив
запах, который говорит, хотя и не каждому, что мясо, со слегка обжаренным
луком, тушится в винном соусе.
Чутье привело невидимку к обсаженному смородиной домику, чьи прочные
стены оплетал плющ, как бы намекая на укромность ожидающего внутри уюта.
Помнилось: на двери довольно долгое время висело объявление о сдаче внаем -
так, значит, едва ли не сегодня домик нанял тот, кто понимает толк в кухне.
Без промедления проникнув внутрь, искушенный и самоуверенный кавалер
смутился. Навряд ли его удивило простенькое и вместе с тем дорогое платьице
хозяйки. Но оно, как и чепец из кипенно-белого батиста, было надето на...
Адельхайд - ту, что проживает в лесу исключительно нагишом.
Поразмыслив, невидимка сказал себе: а почему городская молодица не
может походить на лесную прелестницу? И он пустил в ход свои чары, но
хозяюшка, хлопоча над снедью, и не подумала икнуть. Тогда он рискнул разом
разрешить сомнения: если это Адельхайд, то он пристыдит ее за то, что,
одевшись, она изменила себе. Если же это обыкновенная молодочка, которая
почему-то не поддалась волшебству, то вдруг она не устоит против того, в чем
почти и нет ничего волшебного: хотя, и то сказать, на чей взгляд?
Одним словом, он предстал перед нею видимым - причем так, что видно
было совершенно все.
- Опомнись! - горячо сказал он, повторил это несколько раз и добавил: -
Знай, как может быть горько, когда кое-кто не похож на себя!
Хозяйка подняла крышку с кастрюли, откуда неожиданно вырвалось чуть ли
не целое облако пара. Он окутал ее лицо, которое она тут же вытерла
накрахмаленной салфеткой - и перед Икотой оказалась тетушка Клюки-Клюгенау с
ее резкими морщинами и мужественным выражением.
- Нашел же, когда заявиться проповедником! - она колола взглядом, точно
иголкой, смелого, но совсем малорослого кавалера, который подумал о своем
нарядном кафтане.
- Раз уж ты тут, я дам насытиться твоему любопытству, - благосклонно
сказала Клюки, и он узнал, что, заполучив кувшин с талерами, она решила не
пожалеть их ради сокровенного из замыслов.
Женщина давно мечтала забрать в свои руки некоего знатного и в больших
чинах господина. Наняв домик, она попросила Флика дер Флита, который затем
попросил лесную красотку - и тетушке было дозволено семь часов и двадцать
девять минут выглядеть вылитой Адельхайд. Срок достаточный, ибо как только
хозяйка бросит в нужное варево необходимый корешок, известный ей господин
мигом выбежит из своего дворца и прикажет шестерку серых в яблоках гнать
галопом к уютному домику.
- Уже подходил момент, а тут ты принялся подбивать меня на икание,
будто я и сама не умею вызвать икоту, - выговаривала Клюки, и кавалер не
знал, куда деться от ее небольших пронзительных глаз.
- Прошу прощения, что отнимаю драгоценное время.
- То, которое ты имеешь в виду, остается в целости и сохранности:
сейчас-то я при моем обычном старом и добром теле, - ответила тетушка и
вонзила иголку по самое ушко: - Ты же не приехал в карете с золочеными
львами и не имеешь в подчинении жандармских полковников.
Уязвленный Икота хмуро надел шапочку с пером и услышал:
- Давеча тебе было горько, что Адельхайд не похожа на себя, ибо
недоставало мелочи... Погоди минуту, и она будет в наличии.
Икота поспешил махнуть рукой на прощание - но вдруг икнул: и раз, и
второй, и третий...
А когда винный соус выкипел до последней капли и телятина оказалась
приготовленной совсем не по-бургундски, он и Клюки наверняка подумали, что
надо бы сказать спасибо пегой лошадке.
Сказка "Пегая лошадка" следует в цикле второй, после сказки "Про барона
и Темнющий Лес".
_______________________________________________________
еЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯеЅЯвЃЯ
Игорь Гергенредер.
Простуженная Ворона и ее друзья
© Copyright Игорь Гергенредер
Email: igor.hergenroether@epost.de
Date: 2 Jun 2001
Изд. журнал "Литературный европеец", Франкфурт-на-Майне
Сказки для взрослых
Говорят, раз в восемьдесят восемь лет бывает Год Тягучих Дождей. Про то
вспомнили, когда после студеной ветреной весны, вместо летнего жара,
нахлынули сырость и холод, и в тусклые полдни светлели одни только лесные
мхи, напитавшись тяжелой влагой. У Камышового Озера неумолчно шуршали под
дождем остролистые заросли, и ольховые кусты, сплошь усыпанные дробью
капель, казались не зелеными, а сизо-стальными. Временами стремительно
обрушивался ливень - неистовый ветер косил его и гнал по озеру белесые
пляшущие волны.
Не стало никакой радости лесным жителям, и даже духи затосковали, как и
все, а тонкие сосенки, что росли из болотных кочек, начали помаленьку гнить.
И вдруг небо очистилось, солнечные лучи скользнули в чащу, и на толстых
замшелых стволах прозелень так и расцвела затейливыми узорами. А до чего
приветливо залоснилась атласная кора молодых березок! Все существа до самой
мелкой мошки выбрались на припек.
Виллибальд растянулся на поляне у озера, приняв обличье толстого бобра.
Прекрасная Адельхайд, обернувшись выдрой, грелась на стволе поваленного
бурей старого тополя, кроной погрузившегося в ручей. Флик дер Флит прилег на
солнышке на берегу: он оборотился огромной дикой кошкой, одряхлевшей, давно
не чесанной. Тут же подставляла бок солнцу грациозная Виола, изящно выгибая
удивительную шею. Павлин Пассик слетел со своего ветвистого платана и
расхаживал по поляне, распустив хвост, поворачиваясь грудью к лучам. Ѓж
Тобиас лежал на траве брюшком кверху, и точно так же рядом лежал барсук
Розетом, раскинув все четыре лапы.
Простуженная Ворона на суку старого ясеня отогрелась и сняла с больного
горла повязку из мха и паутины. Да как примется тереться шеей о кору дерева!
Уж очень истомилась шея под повязкой. Каждое перышко расправила птица под
жаркими лучами, стараясь просушиться получше.
Одному Икоте надоело греться. Потянуло его побывать где-нибудь далеко,
поглядеть, не придумано ли какое новое кушанье?Он попросил старшего духа,
чтобы дал ему силу летать невидимым, взмыл над лесом и понесся - гораздо
быстрее, чем стрижи и соколы. Зажмурившись, он проносился сквозь крепко
сбитые ветром облака, но густо-лиловые градовые тучи предпочитал облетать
стороной. Таким образом, он перемахнул через земли четырех королевств и
шести княжеств и очутился над городом, где высились дворцы из мрамора и
фонтаны рассыпали мириады сверкающих брызг.
Икота влетел в огромное открытое окно дворца и нашел кухню. Слуги как
раз носили еду, и дверь в погреб была не затворена: невидимка нырнул в него.
Стены глубокого погреба оказались выложены ледяными кубами, пол поверх льда
покрывал утоптанный снег, в свою очередь, заботливо застланный соломой.
Слуги достали из ледяной ниши серебряные горшочки и важно понесли наверх. У
Икоты нос зачесался от любопытства.
На кухне важных слуг ждали девушки с чашами из печеного теста. Сняв с
горшочков крышки, девушки принялись бережно наполнять чаши чем-то
белоснежным и душистым. Когда дело было сделано и служанки занялись другой
снедью, Икота стащил одну из чаш, попробовал - и едва не проглотил язык от
удовольствия. Что могло быть приятнее в жаркий день, чем это удивительно
холодное лакомство! Он почувствовал и вкус великолепных сливок, и свежих
яиц, и виноградного сиропа, и еще чего-то соблазнительного.
Появившийся повар указал слугам на лакомство:
- Это понесете в зал после пирога с голубями и пончиков! - и недовольно
добавил: - Его вынесли слишком рано - мороженое может растаять.
"Так вот как оно называется!" - подумал Икота.
Слуги от слов повара испуганно переглянулись. Мороженое собрали с
тарелок в корзину, накрыли влажным рядном и понесли обратно в погреб. Икоте
так хотелось поесть вдоволь невиданного кушанья, так было жаль, что его
уносят! И он выдавил слезу - слеза невидимки, упав на корзину, сделала ее
невидимой. Выхватив ее у растерянных слуг, Икота вылетел в окно и понесся к
родным местам. По пути съел только те порции, которые уже начинали
подтаивать.
Тяжелая корзина была полна почти до краев, когда он опустил ее на
поляну: поставил на травку возле старухи-кошки. И в самое время - Флика
здорово припекло и как раз потянуло освежиться. Попробовав мороженого, кошка
так сладко мурлыкнула, что Виллибальд и красотка Адельхайд мигом оказались
около корзины. Виола и Пассик тоже было потянулись к ней, но духи уж больно
приналегли на лакомство. Никому ничего не оставили.
И ночью заболели. Если перегреться на солнце да разом проглотить
столько мороженого - никакая волшебная сила не спасет.
Флик дер Флит лежал в дупле вяза, мучаясь от ломоты в костях, от
головной боли. Горячее дыхание вырывалось из дупла - и жухли листья на
деревьях напротив. А когда Флик начинал задыхаться, испуганные его хрипом
совы выпускали добычу из когтей.
Виллибальд ворочался на дне Камышового Озера, в том месте, где бьют
холодные ключи. Ему было жарко, душно, он ловил ртом студеную струю - и от
этого толстяку делалось еще хуже.
А прекрасную Адельхайд пронизывал холод. Ее немилосердно знобило. Она
выбралась из ручья, приняла из последних сил обличье утенка и забилась под
крыло дикой утки в теплом гнезде.
Вскоре после полуночи все в Темнющем Лесу уже знали о болезни духов.
Жобль услышал, как говорили об этом сыч с лунем, и поспешил к Рыбаклячу. Тот
ожесточенно разорял муравейник. Чудища обсуждали новость и не жалели глоток
от радости: Жобль на весь лес кричал ослом, Рыбакляч визжал по-поросячьи.
- Сколько нас обижали! А теперь мы каждого обидим по справедливости! -
ярился Жобль.
- Сколько над нами шутили и как зло! - подхватил Рыбакляч. - А теперь
мы позлимся в открытую и безо всяких шуток!
Они устремились к поляне у Камышового Озера. На ней кто-то был -
сообщники замерли, верные разбойничьей повадке. В следующую минуту из
прорехи между двух угольно-черных туч осторожно выглянул край луны и
посмотрел на происходящее. Верхнее облако медленно поплыло дальше, перегнало
нижнее, распустив по темно-синему с золотом небу черный, как сажа, хвост.
Полная луна засияла.
По поляне, словно окутанная серебряным дымом, ходила красавица-серна,
она не могла уснуть, волнуясь за больных. Чудища сорвались с места - Виола
надменно выпятила нижнюю губку.
- Сейчас спесь живо слетит с тебя! - провизжал Рыбакляч. - Твои
заступники хрипят и стонут, ха-ха-ха!
С неуклюжей прискочкой он бросился на Виолу, из раскрытой акульей пасти
торчали огромные кабаньи клыки. Серна скакнула в сторону и умчалась вглубь
леса к друзьям-оленям. Тогда чудовище повернулось, чтобы напасть на павлина.
Как он был великолепен, распустив посреди поляны, в ровном зеленоватом свете
луны, роскошный многоцветный хвост.
- Вы бесстыжи и низки! - презрительно бросил Пассик и взлетел на
вершину платана.
- За ним, приятель! - призвал Рыбакляч сообщника, но тот врывался в
дупло старого ясеня, в гнездо Простуженной Вороны. Птица хрипло звала на
помощь:
- Кхо... кхо... кхошмар-р-р! Кхи... Кхикота!
Жобль выбросил ее из дупла вместе с гнездом. Она уцепилась за куст
вербы, но гнездо с теплой периной упало наземь. Рыбакляч, сладко злобствуя,
растоптал его. Жобль хотел разделаться с несчастной птицей: та еле-еле
спаслась, спрятавшись в кусте.
И тут подоспел Икота. Его лихорадило от пяти порций мороженого, но все
же он нашел силы для схватки. В руке у него были стебли осоки с острыми, как
лезвия, листьями. Сделавшись невидимым, он подпрыгивал и больно хлестал
Жобля пучком по ослиным ушам, по мартышечьим лапкам.
У Икоты еще оставалось немного волшебной силы, которую давеча дал ему
Флик дер Флит. И, взлетая невысоко, невидимка стегал сверху и Рыбакляча,
отгоняя его от вербы.
Но злодей уж слишком рассвирепел. Он решил с разбегу вломиться в куст и
схватить ворону. Жобль кружил над ним, подбадривая:
- Вперед! Вперед!
Рыбакляч отбежал подальше и, пригнув голову, тяжело понесся на вербу. А
под ней в густой траве спрятался Тобиас: он сумел незаметно притащить
брошенное сломанное удилище. Рыбакляч был в двух шагах, когда еж поднял свое
копье, нацелив его в раскрытую пасть. Острый конец вонзился злодею в десну -
тот завизжал, как дюжина ошпаренных кипятком свиней. Тут и Розетом, быстро
подкравшись, укусил его за пальцы над задним копытом. Чудовище так и осело
на акулий хвост. Пасть разинута, из нее торчит обломок удочки.
Икота кинул в самую глотку колючие головки репейника - целую пригоршню.
И сунул измочаленный пучок осоки. Рыбакляч с истошным воплем повалился
набок, кое-как поднялся и, хромая, убежал. Жобль летел впереди, обессиленно
садился наземь и едва успевал убраться из-под копыт приятеля.
В чащобе за ельником оба отдышались. Жобль сперва убедился, что
Рыбакляч пострадал больше, и только тогда выдернул обломок удочки из его
десны. Между тем по Темнющему Лесу покатился тревожно нарастающий шум:
множество ночных птиц испуганно хлопали крыльями, сидя на ветках.
- А я слышу и шелест! - оживился Рыбакляч. - Опадают жухлые листья! Так
тяжко дышит старый Флик.
- Ему хуже, чем нам! - взбодрился Жобль, и злодеи торжествующе
переглянулись.
На рассвете они отправились на болото, стали безнаказанно разорять
гнезда чибисов и выпей, пожирая яйца. Словом, решили безобразничать вволю,
пока больны лесные хозяева.
Вскоре к Темнющему Лесу приблизилась повозка, в которой ехал молодой
купец. Нагретая солнцем каменистая дорога звенела под колесами, воздух так и
горел, наполненный лучистым паром. Два гладких утробистых мерина замокрели в
пахах, шерсть под ременной упряжью стала желтопенистой от пота. Стоит ли
говорить, как самого купчика разморило в духоте, которая все усиливалась?
"Искупаюсь в ручье, вот что я сделаю!" - решил он обрадованно. Привязав
лошадей под деревом, вошел в лес, и голова, которую и без того напекло
солнце, закружилась: на свежих березовых пнях бродил и клубился сок, отчего
кругом стоял густой хмельной аромат. Пьяные осы, шмели и шершни метались в
воздухе, кружились, сталкиваясь друг с дружкой, и, казалось, весь лес был
полон их гудом.
Купец надышался лесного духа, и в нем заиграла кровь. Скидывая одежду,
малый блаженно зажмурился от мысли: "Выманю красотку, вот что я сделаю!"
Он нырнул в полноводный ручей, пошарил по дну и, вынырнув, закричал:
- Адельха-айд, где ты?
Раззадорившись, рыскал под берегом, жадно заглядывал под тенистые
ветлы. А она дрожала от озноба в гнезде утки, скрытом резучей осокой.
Купец наплескался в ручье, за непрестанными криками вдоволь наглотался
воды, но и идя к своей повозке, все еще не мог успокоиться; страстно
восклицая: - А, вот ты где! - заглядывал за кусты и деревья. Между тем Жобль
и Рыбакляч подкрались к возу, посбрасывали с него товары и рылись в них.
Чудищ заслонял куст бузины. Купец протянул к бузине руку:
- Где ты, Адельхайд? - он отодвинул ветви. - А, вот ты где! - и быстро
выглянул из-за куста.
Что с ним стало! Побежал не зная куда, упал за картофельным полем на
проселке, словно только того и желал, чтобы уткнуться в серый плюш пыли. Да
как примется размачивать его слезами! Подобрали купца проезжие, а он им:
- Поманила меня красотка. А у нее ослиные уши! Клюв - о-го-го-оо! Лапки
- обезьяньи. Стала во-о-от такой толщины, - и как мог широко развел руками.
- Башка акулья. А зубки-то - кабаньи. Ой, спасите меня от красотки!
Купца положили в городскую больницу, где его поили чесночным настоем,
разведенным в растворе горчицы, обкладывали льдом, а затем делали припарки.
Потом он уже не говорил про красотку, но плакать продолжал, хотя и
беззвучно.
Им весьма заинтересовались господа из судебной палаты, где скопились
нераскрытые дела о задушенных и зарезанных девушках. Не имеет ли этот купчик
кое-что сообщить следствию? Не убийственный ли порок выказывает себя в
молодчике, наделяя красоток ослиными ушами и акульей пастью?
Подозреваемого заключили в узилище, дабы подвергнуть допросу с
пристрастием, но мешали сомнения. Если он в продолжение основательных
больничных процедур не развязал язык, чтобы попытаться изменить свою участь,
то сможет ли заплечных дел мастер повлиять на него успешнее врачей?
И господин надворный советник предложил вот что. Нужно запросить у
казны предусмотренные особой статьей суммы и обеспечить узнику кормление
отбивными с перцем, обильно отпуская также красное вино. Через месяц к нему
можно послать подряженную для этой цели девицу - вот тут-то и откроется, на
что способен молодчик! Явит ли он глазу наблюдающих то, что должен явить
молодой здоровый мужчина, потолстевший от жареного и розовощекий от вина?..
Мысль господина советника оценили по достоинству, и писцу, дабы потом
уже не отвлекаться от документов следствия, поручили покончить с отчетом о
том, какая прожорливость отличала арестанта. Восемь с половиной фунтов
отборного мяса да ведро доброго дорогого бургонского - ежедневно! Ради того,
чтобы расследование дало ощутимые результаты...
В то время как купец и не подозревал, что должен неистово предасться
чревоугодию, Рыбакляч и Жобль раздумывали, на какое благое дело употребить
его имущество? Оба терпеть не могли скупость, когда это качество
принадлежало кому-то другому, а собственная их щедрость, если относить ее к
выдумке, просто умиляла.
- Посмотрите-ка на этот холст! - сказал один.
- Замечательно огромный холст... - подхватил другой, и они встретились
взглядами, захваченные общей мыслью. Сердца у них так и заколотились.
В сумерки Жобль уселся на Рыбакляча, они накрылись холстом,
предварительно проделав в нем отверстия для глаз, и отправились в деревню к
охотнику Брагману, который настолько славился жестокосердием, что никто из
знавших его не мог бы сказать, чего в нем больше: злой страсти к охоте или
охоты позлобствовать? Отличала его и страстишка к скабрезностям, а также к
рассуждениям о помолвке и женитьбе.
Два сообщника были на пути к нему, и Икота, услышав их разговор,
представил опасный замысел во всем его хитроумии. Не замедлив посоветоваться
с Тобиасом и Розетомом, он поспешил к знакомой девочке Йозефине. Ее отец и
мать, взяв с собой маленького сына, уехали
...Закладка в соц.сетях
