Жанр: Сказка
Сказки города Ключ
...пять
человек, по южному обычаю, сидит на полу, на толстом мохнатом войлочном
коврике, и одежда морская, и даже кажется, с полей просмоленной шляпы
вот-вот потечет, - но не человек он вовсе, а из расы оборотней, которые и
до сих пор не всегда охотно подчиняются Совету Леса, и что их вместе с
прочими держит, для любого мудреца загадка не из последних. А сосед его -
человек, из восточных Следопытов, из тех мест, где и дома на ночь
запирают, и оружие при руке держат. И во всякий час в домах кто-нибудь да
не спит, за что болотистые урочища утренней окраины Леса и прозываются -
Бессонные Земли.
Ну вот, все перечислены. Двенадцатый - Великий Маг Гронд, именуемый за
роскошный белый мех Лохматым Магом. Голос у него звучный и ясный, и читать
самое интересное вслух предстоит именно ему. И вот он поднимает и
разглаживает первый из замасленных листов. Слышен шелест грубой бумаги,
только потом вступает приятный низкий голос.
Когда последние строки отзвучали, уже глубокая ночь дышала в окна. В
комнате отчетов оставались только грифон, Великие Маги - человек по имени
Саккара и лесной медведь Гронд, оставался лесной кот, про которого все
забыли, и еще Следопыт, сонно оперевшийся на подлокотник кресла, из
которого где-то заполдень тихонько ушли ежи. Слова не шли. Не было слов.
Казалось, все ясно и так; но и сказать вроде бы тоже что-то нужно.
- Тут вот есть еще его комментарии... - извиняющимся тоном начал было
Гронд, но лесной кот остановил его энергичным ударом лапы: не сейчас! Не
рви впечатление. Дай помолчать. Что-то рождается. Многое надо пережить
ученику, чтобы измениться до такого отчета. Чтобы само понятие "отчет",
насквозь пропитанное регламентом, твердое, жесткое, окостеневшее... Ведь
их учили писать именно - отчеты. Точно, подробно, спокойно. Ни прибавляя,
ни убавляя. И в свою последнюю, как он думает, ночь на земле, маг пишет -
что? Сказку! Выдуманный мир и выдуманный рассказ.
И он знает, кто и с какими лицами это прочтет. Это он, конечно, молодец.
Но и сукин же сын - так обойтись с нашими ожиданиями.
Великий Маг Саккара ворошил бумаги на столе.
- Вот посмотрите, сколько тут отчетов, - удивленно произнес он, -
Хроники. Бесценные хроники. Наш мир переполнен правдой. Фактов всегда
достаточно. Не хватает фантазии.
Способны ли мы представить себе другой мир? - спросил он сам у себя, и сам
же себе ответил: - Запросто! А сделать его, создать его непротиворечивым,
подробным, насыщенным и полным, не хуже, чем Сап-Ковассенские Триады? Это
посложнее, но ведь мы ни врага, ни работы не боимся! - Саккара глумливо
засмеялся; никто, однако, не затыкал ему рта.
- А вот ответить на вопрос - простой, в сущности, вопрос - а что такого
будет в новом мире, чего у нас нету? Чего ради непременно новый мир? Не
проще ли поправить этот?
- Ты еще скажи "пропатчить" - поддел его Лохматый Маг.
- А ты поперебивай, - огрызнулся Саккара, - Так я тебя и проарп...
проапр... тьфу! - проапгрейдить не постесняюсь.
- Ага, - вздохнул Следопыт, - Кое-что и я бы хотел знать заранее.
- В задницу! - заявил Саккара, медведь и лесной кот поглядели на него
недоуменно, - То есть, в смерть. Какой из него Седой. Он даже не Великий,
а по-хорошему, так он, получается, не маг вовсе. Не подпишу отчет, и все!
- Вот, с каким лицом он это узнает, - прищурился Гронд; насколько
присутствующие понимали медвежью мимику, прищур вышел недобрый, - Сколько
лет он мечтал магом стать...
- Не колбасись, Маг - тихо произнес Следопыт, - Потому как Саккара прав,
аж некуда дальше. Это парень создал новый вид искусства как таковой. Тут и
мы, и магия, и что хочешь - только инструменты. Вот представь себе, что ты
- все можешь... а, тьфу, извини, ты же можешь. На то ты Великий Маг. Ну,
для примера так даже лучше. Вот, можешь ты все-все. И что ты сделаешь?
Говоря грубо, каждому творцу миров нехудо бы иметь комплект чертежей.
- А мозги, значит, необязательно?
- Это ты Великий Маг, не я. Если, ты, значит, без мозгов обходишься, так
тебе видней, можешь и не иметь. Да туман с ними, с мозгами - я хочу
сказать, что этот парень, он-то как раз чертежи и делает.
- Ну, он совсем-совсем не первый начинал, - возразил Саккара, -
Сап-Ковассен...
- Сап-Ковассен наш же мир и описывал, только малость правленый. Видишь
цвет заката? Почти такой же, только совсем зеленый.
Компания засмеялась. Сперва тихо, неохотно - потом разобрало, заржали, что
те кони... впрочем, куда коню до медведя! Отдельно смех, отдельно и грех.
- Отчет ты подпишешь, - сказал разом успокоившийся Гронд, - Дашь ему не
меньше Седого. Иначе он дергаться начнет. И дашь ему работу такую, чтоб
голова болела от одной мысли об ее сложности, колени подгибались при
первом воспоминании об ее тяжести, а даже мечта о победе в ней должна
непременно дух захватывать. А то он на покое зажиреет, и ничего не
произведет приличного. Мне, как Великому Магу, понимаешь, чертежи в руках
охота иметь качественные. А где чего у нас править, это по его
произведениям почти сразу станет видно.
- Ну, вы горазды запрягать, - лесной кот фыркнул, - Все-то вы подгребете и
используете.
Медведь рыкнул:
- Если б я умел чувства взвешивать, пошел бы в сказочники.
- А так тебе больше власть нравится, - ехидно улыбнулся котяра, - Аль
неприятно судьбы раскладывать?
- Да и не в сказочники, - еще тише прежнего проворчал Следопыт, - Ты,
Гронд, Строитель. Ты бы пошел кирпичи складывать. Да ты и сейчас это
делаешь. Сильно ли ты жалеешь, что мы не все прямоугольные?
Медведь ехидно оскалился:
- А вот скажу, "Сильно жалею, давай-ка тебе нос пообтешем малость" - и что
тогда?
- По шее огребешь, - спокойно констатируя факт, отвечал Саккара. Он
разыскал последний листок отчета и размашисто писал на нем обычную формулу
посвящения: "Быть написавшему строки сии Седым Магом, покуда не станет
Великим". Прикончив канцелярщину, Саккара убрал чернильницу в рукав,
стальную иглу для письма растворил в воздухе. Обернулся к коту:
- Вы ведь куда лучше нас понимаете, уважаемый Ерхсс, что наша подпись...
да парень просто чихать на оную хотел. Будь он здесь, вы бы и убедились.
Уважаемый Ерхсс еще раз фыркнул:
- Прошедшие Ирбиссангин на что хошь начихают. Если, натурально, возжелают.
- Не думаю, - зевнул Следопыт, - Таккат вот не пожелал, а?
- Да он вообще своей дорогой прется! - рявкнул задетый за живое Гронд, -
Тоже мне, общий знаменатель выискали.
- Если из двух магов один - Таккат, то у них на любой вопрос три разных
ответа, - хихикнул Саккара, и тоже зевнул, - И все три правильные. Пошли
спать, что ли?
- А ваш главный вопрос, господин Великий Маг? - Следопыт, казалось,
удивлялся будничному завершению:
- Зачем он написал именно это, все-таки? Чего же ему не хватило, а?
Поднимающиеся и выходящие в двери маги промолчали. Уважаемый Ерхсс
устроился калачиком в одном из освободившихся нагретых кресел. Поднял
глаза на растерянного Следопыта:
- Ну, человек! Это ведь личный вопрос. Исключительно.
Следопыт пожал плечами, снял со спинки кресла свой плащ, сделал жест
"Пожелание Удачи" и вышел вон. Плащ он нес свернутым и перекинутым через
левую руку, и под каблуками тихо звенели гладко пригнанные плиты коридора.
Но у поворота Следопыту вдруг примерещилось: вокруг всхолмленное поле,
свинцовые ноябрьские облака скребут землю, и оттого все сырым-сыро. Спина
и плечи чувствуют холод мокрой одежды, а нижний край тяжелого от воды
плаща приламывает торчащие стебли - из тех, что еще не сжаты.
История седьмая
Серое утро.
Соул - застывшая молния. Откровение главного пути.
Великая энергия солнца - не подарок, а поручение.
Не ставьте ограничений - сейчас вы более свободны, чем всегда.
"Руны - названия и толкования".
Неизвестный автор.
К этому утру лучше всего подходила музыка ДДТ. Не песня - ни одна из их
песен; а музыка, проигрыш, кажущаяся бессмысленной музыкальная тема,
создающая ощущение чего-то подкрадывающегося, страшного своей
неизвестностью.
Когда песня, наконец, начиналась - даже такая мутная и тяжелая, как "Мир
номер ноль" - можно было вздыхать с облегчением.
Вверх от вокзала по главной улице неспешно шагала какая-то женщина. Или
мужчина - если он предпочитал носить тяжелые густые светло-каштановые
волосы до пояса. На Отрогах ни мужчины, ни женщины не носили очень длинных
волос. Будь на улицах горожане, на человека бы оборачивались или пытались
бы украдкой заглянуть ему в лицо - под довольно неудобный брезентовый
капюшон. Но утро только-только занималось; диву даваться было еще некому.
Далеко сзади, на вокзале, завизжал сигнал отправки. Второй... Третий...
Состав быстро оторвался от перрона и ушел вниз - в предгорья, а потом и в
долины.
Человек на утренней улице оглянулся, проводил лязгающие вагоны взглядом,
сел прямо на брусчатку с чисто женской непосредственностью и искренностью,
и разрыдался прямо посреди полосы.
Словно в ответ на рыдания, из-за угла вышел мужчина в ярко-апельсиновом
комбинезоне дорожного рабочего и какой-то ременной сбруе поверх. Он
попытался помочь плачущей женщине встать, но сделать это было ничуть не
легче, чем загонять в землю дождевых червей. Видимо, осознав
бессмысленность уговоров, мужчина встряхнул рыдающую русалку за плечи. Это
помогло. Опираясь на его руку, она выпрямилась и принялась утирать слезы.
Утренняя сырость оседала на одежде обоих. С долин рвануло теплым ветром;
ровным гулом отозвался черный еловый лес на склонах.
Кто придумал название профессии "специалист по истории религий", никто уже
не знает, наверное. Впрочем, в инете наверняка нетрудно найти. Впрочем,
где теперь тот инет!
Впрочем, все по порядку. Когда ей рассказали, что Франт застал еще в
Кавказских горах храм и местность, где крестились одним пальцем - а не
двумя и не тремя - запахло статьей... даже, может быть, и в "Нейчур".
Тогда она еще не очень обратила внимания на две вещи: Франт сказал
буквально "Я был на Кавказе и вернулся живым"; а вторая - ее парень
оказался специалистом только по знакомствам, и она это знала уже тогда. Но
ей как раз такой и был нужен. Инженера она не хотела категорически -
насмотрелась на мамино мыканье; новоруса подцепить как-то было ей боязно,
ну а с бандитами какая же дура будет связываться? Еще пристрелят за
компанию. Так что когда по дороге домой к ней очевидно подъехал
симпатичный Лешка с букетом огромных любимых белых роз... ладно, в любой
момент можно послать его нахрен, если что-то пойдет не так. Вариант
вырисовывался практически идеальный - парень был мажор, но мажор
воспитанный и всегда готовый подшутить над своей мажорностью. И с
некоторым даже достоинством; что, впрочем, ее тогда особенно не занимало.
Честь, совесть - это все мужские заморочки. С мужчиной можно делать все
что угодно, если умеючи. А она считала, что умеет.
Поэтому поехать поискать храм рискнула. Тогда еще не воевали, грузины
русским были друзья и братья, и в горах всерьез опасались только лавин.
Когда же началась война, Лешка исчез. Изник из гостиницы в одну ночь, не
оставив ни следу ни духу; говорили, что он вступил в наемники, она не
очень поверила - тот еще мальчик. Спасибо хоть, что денег с собой не
прихватил. Но теперь, Катерина Михайловна, что делать станешь? Не плакать
же?
И чего теперь больше бояться? Что в Турцию продадут, или что здесь
разрежут на куски... вполне могли. Сердце у Кати было здоровое, крепкое...
глаза красивые... Все-таки не вытерпела, разревелась первый раз в номере
гостиницы "Южная". Утешала ее коридорная бабушка из Харькова родом.
Почему-то запомнилось именно это. Простой билет купить было можно, но вот
уехать! Из поезда задешево могли и высадить. К тому моменту они забрались
за Сванскую область, идти через нее обратно знающие люди не советовали.
Смотрели на Катю, морщились... и не советовали. "Одного-то тебя пропустили
бы, что с тебя брать" - говорили Лешке. Он, видимо, и решил - один.
А потом все было как обычно. Как в войнах тирольцев и швейцарцев в
шестнадцатом веке, как в войне с Польшей в семнадцатом... "Специалист по
истории религий", она поневоле узнала кое-что и о средневековой истории.
Тем более, что феодализм на этой земле еще никуда не делся, и чуть что,
показывал когти из-под цивилизационных струпьев.
На фронте враги, а в тылу практически всегда - бандиты. Война отпускает на
волю множество оружия. Зачем культура? Хватай и смывайся; власти нет. В
старых книгах об этом говорилось красиво - время волка. А сидеть и ждать
своей очереди?
Несколько недель в начале зимы она просидела дома у сердобольной бабушки
из Харькова. Что-то шила на продажу. Латала одежду. Она не хотела помнить,
что именно, но шитья было много. Запомнился оверлок - маленький,
настольный, с большим черным электромотором от промышленной швейной
машины. Оверлок был белый, ткань ползла по нему, совсем как ритуальный
узор по кельтской повязке.
Ее очередь подошла довольно скоро. Какой-то из лидеров или авторитетов
захотел добавить к своим женам красивую русскую. Кто у кого гостит, весь
город прекрасно знал, а бежать - даже если бы ее и предупредили заранее -
было некуда. Только кто б ее стал предупреждать! Приехали за ней не
кавказцы, и это ее напугало больше всего. Скорее всего, это были наемники,
значит, к охране они подойдут серьезно.
Ясно утро разгорается и переходит в пламенный полдень; утро хмурое и
тяжелое раскручивается и набирает скорость с дымом и лязгом, как
тяжеловесный состав. Сегодня утро в Отрогах разворачивалось
железнодорожное, неуклюжее, брикетное, пахнущее торфяным дымом.
Улицы Отрога постепенно заполнялись людьми. Катя сидела на скамье перед
круглым, похожим на цирк, зданием и бездумно догрызала последний банан.
Через высокие стрельчатые окна за ней наблюдали двое, естественно, она об
этом не подозревала, ибо не задумывалась, что за ней кому-то придет в
голову наблюдать.
Правый из стоявших в амбразуре окна вздохнул и проворчал, соглашаясь:
- Ты прав, конечно. Всегда ты прав! Но она красавица, а мы так воспитаны,
что красавице с удовольствием помогаем. А... - он махнул рукой,
развернулся и нырнул в поперечный коридор так быстро, что его собеседник
ничего не успел ни сказать, ни сделать. Теперь он с тревогой смотрел в
сторону ушедшего: если тот обидится на вечную правоту... даже
надуманную... Надо срочно прояснить ситуацию. А то нехорошо может выйти.
Нехорошо.
Он перевел взгляд на площадь. Женщина доела банан, машинально сложила
шкурку вчетверо, и выкинула ее в ближнюю мусорку. Цветами этого утра были
серый и розовый, оба холодные, дрожащие, на одном месте долго не посидишь.
Женщина встала, перешла улицу, повертела головой, высматривая кого-то.
Увидела и пошла к нему, и ее не стало видно за поворотом. Наблюдатель
вздохнул и направился по своим делам. Точнее, он собирался узнать, что его
собеседник недосказал.
Абсолютный шок Катя испытала, когда к ней обратились, как к специалисту по
истории религий. Она-то думала, что ее везут на продажу! Но ей сказали,
что вообще-то, да, конечно, не думай, девушка, что за тебя совсем уже
ничего не заплатят. Только не сейчас, потерпи. Пока что местный лидер с
трудновыговариваемым титулом захотел окрестить своих в собственную веру,
непонятно уж, чья это была идея. Однако... Почему бы и нет? Чтобы, значит,
комары не кусали, и скот хорошо плодился. И ритуал для бойцов. Чтоб
убивали убивательней. В принципе, работа как работа. Кто-то из наемников
тогда при ней еще сказал: "А чего? Вон креаторы цивилизации создают, так
хрен ли?" За "хрен" при Кате его стукнули по шее и поправили: не креаторы,
а криэйторы. И не цивилизации, а рекламу. Он замолчал и отошел. А вечером
Катя попробовала с ним поговорить - а ее не пустили. Нечего, значит,
нашей, вдоль и поперек благородной гостье разговаривать со всяким сбродом,
пылью под ногами нашего могучего, сильного, умного, и т.д., и т.п. Что-то
неестественное показалось ей в этом всем - то ли слов много, то ли слова
не те. Но разницу между загадочными креаторами и известными по московским
сплетням криэйторами Катя захотела выяснить немедленно. "Капризная
девочка, что захочет, то и подай" - вздыхал когда-то папа. Папа! Где
сейчас папа! Катя расплакалась. Утешать гостью сбежался весь аул. Вот
когда она почувствовала себя звездой гарема. Джигиты для нее были готовы и
танцевать и песни петь... и сказки рассказывать, и, конечно, вредная
гостья захотела послушать о креаторах. Вызвали этого самого наемника, но
поговорить не удалось. Что-то прилетело и гулко разорвалось над ущельем,
объявили тревогу, Катю запихали в убежище, снаружи стреляли, бегали и
кричали.
А утром она поняла, что ее и считают звездой гарема этого самого князя,
или кто он там. Иначе давно уже кому-нибудь она бы досталась. А что он за
ней не присылал до сих пор, так недосуг. Государственные дела, понимаешь.
Религия новая, опять же.
Поняв, что так и так криво, она просто вылезла в окно и пошла прямо в
коробку к этим самым "украинули джари" - почему-то многие наемники были
здесь украинцы, и сказала им так: "Не хочу я этого мингрела. Сколько вам
дать денег, чтоб вы меня отсюда вывели?"
Хлопцы засовещались. "Мы тебя вроде как стеречь должны."
Она вздохнула: "Ладно. Я вам нравлюсь? Кто..." - она собиралась сказать
"первым будет", но чуть не оглохла от возмущенного вопля: "Да ми тобi що -
москалi! Пане четовий, дозвольте, я iй по шияцi трiсну!"
На шум в казарму заглянул было местный. Катю тут же сунули на лавку и
заслонили спинами и куртками. "Все хорошо" - сказал старший - "Шутим".
Местный уточнять не стал; да и зачем? Убрался, а разговор в коробке пошел
дальше. Нарушать данное нанимателю обещание и дать Кате сбежать,
контрактники не соглашались категорически. С другой стороны, птичку жалко
все-таки.
Тогда-то и заговорил тот самый, "креаторный", охранник. Он сказал, что
способ есть, и способ очень простой. И букву контракта они не нарушат. И
живая останется. После этого он вдруг встал - так быстро, что никто не
успел ему помешать - сунул что-то Кате в руку и сказал: "Сойдешь в Отроге,
запомни, только в Отроге! Сойдешь раньше - пропадешь за босый корнеплод.
Теперь нажми, не бойся, не больно." Она посмотрела на необычную зажигалку
у себя в руке и нажала кнопку, которую тот показывал. Полыхнуло что-то
ярко-зеленое, и мир скрылся. После мгновения пустоты откуда-то не то
сверху, не то сбоку развернулась совсем другая декорация.
Вот так Крестова Катерина Михайловна и попала в поезд, идущий до станции
Мост. После Восстания Крапивина поезд сделался много безопаснее, да и
сволочная суть Кольца была заключена не в поезде, а в неразрывности
рельсовой цепи. К счастью, кое-что Крапивинское Катя в детстве читала.
"Сойдешь в Отроге".
Проводник отсутствовал, людей в вагоне тоже не оказалось, спросить, когда
этот Отрог, было не у кого. А если ехать дольше суток? А если проспишь?
Вообще попадешь корнеплод знает куда. Катя подумала, что религия, в
которой главный артефакт - корнеплод - звучит еще относительно неплохо.
"Только в Отроге".
Катя разжала руку и диковинная зажигалка громко ударилась о деревянную
скамью. Ничего себе украинский наемник! Какие вещи при себе таскает!
Хорошо же! Сойдем в Отроге. Оттуда может быть настолько же проще вернуться
в Минск, насколько до Пухович проще дозвониться через Токио. Зажигалку
Катя на всякий случай засунула в карман плаща и совершенно неожиданно
обнаружила там мерзлый почерневший банан. Бонус.
А интересно, машинист в поезде есть?
Вещи собирать Катя не стала за отсутствием оных, пошла в голову состава,
поглядывая в окна, но не добралась: уже через десять минут поезд очевидно
замедлил ход, подымаясь в гору, по стеклам заскребли лапами черные горные
ели высотой до неба, дорога принялась безбожно петлять, а вагоны мотало и
подбрасывало так, что Катя поостереглась ступать по переходам тамбура.
Машинист как-нибудь потом. Есть пока тоже не хотелось, хотелось спать, но
Отрог пропустить она боялась. Так что она даже не присела, и правильно
сделала - очень скоро поезд пополз совсем медленно, а из-за елей
совершенно неожиданно выскочили здания; между прочими и вокзал. Вывеску
Катя не разобрала сначала, потом прочитала - Отрог - потом засомневалась -
откуда здесь-то знают русский? Потом испугалась, что поезд уйдет, и
выскочила в этот самый Отрог.
Здесь тогда стояло очень раннее и очень холодное утро. В Минске таким
бывает самый конец ноября, когда еще не зима, но уже и не осень. Ничейная
полоса во времени.
Город прятался между двумя отрогами большой горной страны. Выше вскоре
начинались уже настоящие горы - луга, а потом лед и камень; ниже -
много-много леса вперемешку с валунами, озера. Озер хватало везде, склоны
можно было рассматривать как фотоальбом, бесконечно. Но что ей теперь
делать в этом самом Отроге? С кем разговаривать? Учитывая особенную
зажигалку, лучше всего с кем-то из властей, которые наверняка осведомлены
о внемировой агентуре. Бр-р... Романов об элитных людях Катя, как человек
многочитающий, видела множество. О качестве и достоверности их она имела
суждение примерно такое же, какое мы имеем представление о рабочем дне
председателя Витебского, например, КГБ. Напряжение последнего месяца,
наконец, начало сказываться. Сначала Катя просто расплакалась посреди
улицы; кто-то подошел поднимать. Какой-то дорожный рабочий весь в ремнях.
Он говорил на незнакомом и некавказском языке, говорил спокойно и
дружелюбно, потом ушел. Ничего спросить у него не удалось. Когда он
повернулся спиной, Катя увидела у него на спине автомат АКМ стволом вниз.
Ничего себе дороги ремонтирует!
Потом - видимо от усталости - пропало желание загадывать, что дальше.
Банан был съеден на автопилоте. Также на автопилоте Катя решила обратиться
к первому попавшемуся вооруженному человеку, а там уже пусть будет что
будет. Ее запас прочности ощутимо подтаял за последнее время, и теперь она
просто куда-то проваливалась и не сопротивлялась.
Она обратилась к первому встречному с оружием и сказала, что хочет
поговорить с его начальником. Совсем забыв, что здесь ее языка не знают.
Этот был вооружен уже чем-то вроде целого пулемета. Услышав незнакомую
речь, он сначала было насторожился, но потом что-то придумал и шикарным
жестом с полупоклоном пригласил Катю к тому самому круглому зданию, больше
всего похожему на цирк.
И вот они стояли перед столом входного министра. Справа переминался
инкаустер из компании Поющей Воды, слева - молодая женщина с красивыми
волосами поверх грубого темно-бурого плаща... волосы хорошо бы расчесать и
вымыть. Беженка, скорее всего. Она устало вынула из кармана плаща
зажигалку и положила ее на стол - так, словно это был какой-то знак. Или
символ. Может быть, это к Госбезу?
Рабочий ушел. Министр подвинул гостье кресло. Прежде всего, надо выяснить
ее язык. Вестрона она не знает, сказал этот парень с ручной горелкой.
Допустим, она с Земли. Она пришла с вокзала - скорее всего, поезд до
станции Мост. Крапивин... Язык Крапивина - русский.
- Пожалуйста, кого-нибудь из госбеза, знающего русский язык, пригласите,
скажите, у меня срочный гость, возможно, оттуда. Потом сразу ступайте за
техниками и приготовьте все к вечернему занятию, пока мы будем
разговаривать.
Секретарь икнул и вымелся в дверь. Русский - госбез! Это не только язык
Крапивина, это еще и Транквилиум.
Министр вынул плоский чайник и три чашки и начал разливать чай. Очень
удобный случай продемонстрировать свою демократичность и задушевность.
Сахара не оказалось, министр огорченно хмыкнул и полез в шкаф за
яблочно-рябиновой пастилой, которую он готовил всегда сам и хранил в
рулонах, надрезанных клеточкой, чтобы лучше ломались.
- Прямо идиллия тут у вас, - сказал бесшумно возникший в двери
переводчик, - А парень прибежал: русский госбез! Кейджиберы!
Сказал он это по-русски и потом повторил для министра на японском - тот
был по рождению с Рюкю.
Министр невозмутимо наполнил третью чашку.
- Представьте нас и спросите, что означает этот предмет на столе?
Переводчик заговорил. Катя оживилась и рассказала кое-что. Дискуссия
вокруг зажигалки продолжалась минуты четыре, потом переводчик фыркнул:
- Понятно. Это был репортер. У нас тут есть ребята, "правду жизни" ищут.
Это не плохо, плохо что они ее потом публиковать пытаются, чтоб все знали.
- Журналисты?
- Журналисты делают такое за деньги, а эти ребята - у них это как религия.
Поэтому мы их тут называем отдельно: репортеры. За него не беспокойтесь,
таких машинок обычно комплект - пять штук. Магическое число в мирах
Крапивина. Ну, а кроме зажигалки... Правильно ли я понимаю, что Вы пришли
сюда потому, что хотите здесь поселиться?
Вопрос был провокационный, и задавал его переводчик всем, и министр
задавал его всем, потому что в Отроге не хватало людей. Катя была уже так
измучена всем этим, что кивнула бы не думая, но тут вдруг остановилась.
И разом осознала всю обстановку, людей и комнату.
Министр, толстый, круглый, пожилой, в одежде по крою и материалу сходной с
кимоно; но на шее - тяжелая крупнозвенчатая желтая цепь, а в ней на
подвеске громадный - с кофейную чашку - зеленый камень. Лицо азиатское,
чисто выбритое, напряженное, сосредоточенное - от нее ожидают важного
ответа. Волосы черные, гладкие, аккуратные. Переводчик - яркой мужской
красотой не блещет, но глаза - глаза острые, живые, можно даже простить,
что пиджак сидит на нем, как седло на корове. И опять - под пиджаком по
светлой рубашке цепь, только уже из белого металла, и звенья мелкие,
россыпные, и камень в ней ярко-алый, прямо сгусток пламени и аж рвется
наружу выпрыгнуть. Но камень тоже здоровый, сантиметров пять в диаметре,
не меньше. И довольно чистый, насколько видно отсюда. Переводчику ее ответ
безразличен - или он лучше владеет своим лицом - или министр считает
нужным выказать волнение, а переводчик не счита
...Закладка в соц.сетях
