Жанр: Сказка
Сказки
Вероника Батхен
Сказки
СКАЗКА О МАЛЕНЬКОМ ПЬЕРО
ПРО ГЕРОЯ
НА РЕКАХ ВАВИЛОНСКИХ МЫ С ТОБОЮ СИДЕЛИ...
ЛИРИЧЕСКАЯ ПАЛИТРА
MAKE LOVE NOT WAR!
ПРЕКРАСНАЯ ЛЮБОВЬ
Хорошо быть дирижаблем...
А ВЫ ДУМАЛИ - В СКАЗКУ ПОПАЛИ?!
ХУДОЖНИК, ИЛИ СКАЗКА О НАЙДЕННОМ ВРЕМЕНИ.
Veronika Batkhen 2:5020/268.88 08 Dec 98 03:11:00
Вот, господа хорошие, написала я сказку и захотела кинуть ее сюда. Не
обижайтесь, ладно Ж;-) Если кто захочет сказать личное фэ, кидайте его на
прежний адрес 185.8 - я здесь в гостях.
СКАЗКА О МАЛЕНЬКОМ ПЬЕРО
Катится повозка, пыль из-под колес. Пестрый полог, хромая кобыла, возчик
в шляпе с петушьим пером. Бродячие актеры, циркачи, менестрели - как их еще
назвать? От восхода до заката, от города к городу, от сказки к сказке
спешит повозка - что ждет впереди...
В сказке нет прошлого. Дваадцать и двести лет назад - одно и то же
давным-давно, поэтому он всегда был Пьеро. Другая жизнь осталась позади
вместе с выброшенным на свалку театральным костюмом, в котором он пришел в
труппу. Расхлябанная повозка стала домом, актеры - семьей. Маска быстро
приросла к коже - Пьеро был влюблен в Коломбину, смешно и бессильно грозя
удачливому Арлекину, ссорился и мирился с толстым Панталоне, трогательно
опекал юную застенчивую Джульетту, разговаривал по ночам с театральной
лошадью, утверждая, что она единственная понимает его стихи. Повозка
катилась дальше.
Они давали предствления по дороге, получая в награду то звонкие монеты,
то не менее звонкие проклятия. Иногда голодали, иногда пировали. В особо
удачные дни старуха Мария творила на костре свиное рагу с фасолью, а
Арлекин, расщедрившись, разливал к трапезе золотое вино - один бог знает,
где он его прятал. Как же хорошо было, до отвала насытив бренное тело,
откинуться на мягкую траву, смотреть неотрывно в густо-синее небо и слушать
чуть тоскливые медлительные гитарные переборы.
Пьеро был счастлив, как счастлив любой, нашедший свою клеточку на
шахматной доске жизни. Заставляя толпу на площади смеяться и плакать, он не
думал о зернах, которые сеял. Неблагодарные зрители, стражи порядка,
требующие свою долю сбора, восторженные поклонники, досаждающие артистам,
были декорацией, пестрыми тряпками к единственно настоящему - скрипучей
повозке, вечернему костру, посиделкам с шуточной перебранкой, голубым, как
рассветное небо, глазам Коломбины. И казалось - так будет вечно...
На очередном представлении в очередном городе труппа дала обычный
спектакль. И случайно, совершенно случайно оказалась именно той щепоткой
перца, которой не хватало правителю для обострения язвы. К тому же он любил
юных застенчивых девочек...
На закате к их костру пришли солдаты. И не ставя условий, как водится у
бандитов, просто начали стрелять. И чего стоили бутафорская шпага Арлекина
и дубинка Панталоне против мушкетов. Джульетту вытащили и связали, лошадь
пристрелили, повозку сожгли. Оставшихся актеров добили.
Пьеро повезло, как везет только в сказках - он успел убежать, унося на
плечах Коломбину. Он мчался по лесу, не разбирая дороги, пока не упал без
сил. Едва переведя дыхание бросился перевязывать Коломбину - она была
ранена в живот. Пьеро трясло от прикосновения к запретному страдающему телу
- он отдал бы все, только б взять ее боль на себя. И ничего не мог сделать.
Попытался устроить ее поудобнее, подложил под голову колпак, засыпал
ветками - так теплее. Глубокой ночью пробрался к месту бывшей стоянки.
Вернулся со скудной добычей - фляга вина, пара караваев хлеба, отброшенных
и почти не затоптанных, кресало и кремень... Ее бутафорская роза-заколка
для роли служанки в "Шутке".
Трое суток Пьеро ухаживал за раненной. Найдя поблизости родничок, пытался
поить ее, промывал рану и прикладывал наугад травки, обтирал лоб, носил на
руках в кусты. Вслушивался в бред, пытаясь угадать ниточку к спасению.
Коломбина читала роли, звала Арлекина, представляя себя на сцене. На третью
ночь ее не стало.
Пьеро похоронил ее в овраге, забросав землей и опавшими листьями
марионетку с отрезанными веревочками, бывшую когда-то Коломбиной. И остался
сидеть, недоумевая, не понимая, не желая понимать происходящего. Его мир
схлопнулся, как карточный домик. Остались декорации - кровь, грязь, голод.
Одиночество в холодном неприветливом лесу. Нет даже веревки, чтобы
повеситься - старые штаны не выдержат тяжести тела.
Через неделю голод выгнал его из леса. Пьеро побрел по дороге прочь от
города (хочется сказать ненавистного - но Пьеро не умел ненавидеть). В
ближайшей деревне его взяли ухаживать за свиньями. Платили едом и местом
под крышей. Насмехались зло - неумеха городской необученный. Он играл роль
дурачка и это его спасло. Единственное, что можно сделать, потеряв все - не
думать. Пьеро ворошил навоз и таскал бадьи с пойлом под брань хозяина,
выпивал, причмокивая, законную кружку пива по воскресеньям, спал с
коровницей, пожалевшей блаженненького и не думал. Весной в деревню пришел
вербовщик. Пьеро подался в солдаты.
Если нечего терять, можно быть жестоким. Пьеро учился стрелять из
мушкета, колол саблей соломенное чучело, вытягивался во фрунт перед
офицерами. Роль была хороша. А вместо аплодисментов Пьеро наградили
капральскими лычками. Год шел за годом. Каша у костра, соленые шуточки
вместо приварка, проверка караулов. Солдатское жалованье в кисете
собиралось монетка к монетке, увесистый мешочек уже натирал живот. И вот,
наконец, началась война. Отряд Пьеро долго шел в арьергарде и в город
вступил последним. Сражение подошло к концу, осталось добить случайных
притаившихся врагов и разобрать добычу, не замеченную первыми рядами
войска. Солдаты разбрелись в поисках дармовой выпивки и нетронутых девок,
Пьеро шел один. Роль подошла к кульминации - возможно через минуту из этого
мушкета придется стрелять в человека. И вдруг из проулка... о, господи!
Пестрый полог, дребезжащие колеса. Мальчишка на козлах выронил поводья,
не в силах справиться с испуганой лошадью. Куда ж они смотрят, олухи! Пьеро
бросился под копыта, перехватил мерина за узду. Пихнул мальчишку в повозку,
мимоходом вырвав у него бутафорскую шпагу. Вскочил на козлы и погнал,
нещадно нахлестывая - прочь, прочь отсюда. Стук копыт, перебиваемый
какофонией криков, горящая баррикада поперек улицы - только бы полог не
подожгло, солдаты наперерез - кнутом одного, второго - прочь!
Он замедлил бег повозки только за речкой, отъехав от города на пару лиг -
иначе мерин падет и убраться отсюда они не сумеют. Заглянул под полог - в
сумерках смутно виднелись две тощенькие фигурки. Подростки.
- Эй, вы живы там?
Сунулась вперед курчавая головка девочки:
- Младшему повредило руку, я перевязала. Спасибо, что спасли нас. Все
остальные погибли в городе, и мы бы остались там.
...Младший - значит недавно пришел в труппу, нет своего амплуа. Но как
держал шпагу! Девочка - миленькая заплаканная мордочка, черные непокорные
кудряшки, голубые - даже сейчас видно - голубые как рассветное небо
глаза...
На вечернем привале к ним прибилась старуха-беженка, потерявшая дом. В
повозке нашлась фасоль и копченый окорок. Они долго сидели у костра молча,
лелея на коленях миски с горячей едой. Кошмар остался за кулисами. Пришло
бесчувствие покоя, когда нет сил ни плакать, ни смеяться, ни даже
вспоминать - только сидеть и смотреть в пустоту, засыпая на полувздохе.
Утром Пьеро проверил уцелевший реквизит. На первые постановки костюмов
хватит. Старуха при свете дня оказалась пожилой дамой с великолепной
осанкой - не иначе, из благородных... Еще бы одного характерного актера -
ничего, по дороге найдется. Младший пластичен, строен, с чудесной живой
мимикой, и до сих пор смотрит волчонком. Как хорош он будет в пестром трико
Арлекина! А девочка...
Она достал из потайного кармашка ранца бутафорскую розу, чуть полинявшую,
но все еще яркую и прикрепил ее к волосам Коломбины.
- У нас есть час на репетицию, потом тронемся дальше. Первая сцена...
От восхода до заката, от города к городу, от сказки к сказке катится
повозка. Радость и страх, смех и слезы на масках актеров. Даже смерть не
осилит вечный скрип колеса. И, что бы ни случилось, как черно и пусто не
было бы вокруг - оглянитесь - в переулке, за поворотом, на линии горизонта
светится пестрый полог. Рано или поздно, осенью или летом, но никогда -
никогда повозка дождется вас.
Veronika Batkhen 2:5020/268.2 09 Dec 98 01:48:00
Вот, написала еще одну сказку.
ПРО ГЕРОЯ
Ни за что не скажу, кому посвящается.
Далеко-далеко, за семью морями, за семью горами, за тихой речкой, за
синим долом был город. А в городе жил Герой нашей сказки. Он был великим
человеком, поскольку знал все на свете. По утрам он выходил на прогулку,
величественный и невозмутимый, поигрывая на ходу тонкой тросточкой. Он
посещал лавки и мастерские, заходил в больницы и школы. И везде щедро
делился своими знаними. Он учил сапожника, как тачать сапоги, советовал
повару, сколько именно лавровых листиков следует класть в кастрюлю борща,
объяснял стражнику устройство мушкета, указывал женщинам, как рожать. Если
люди не желали внимать, он обращался к животным. Демонстрировал кошкам
методики охоты, обучал собак лаять басом, а лошадей лягаться по строго
выверенной траектории. Причем с последними достиг наибольшего за карьеру
успеха - кобыла мясника так лягнула Героя в лоб, что он неделю провалялся в
больнице. Летними вечерам, сидя на крылечке уютного дома, он читал лекции
маргариткам. о цветы почему-то вяли... Однажды в город пришла беда.
Свирепый дракон со страшных Туманных Гор утащил в свое гнусное логово
красавицу Принцессу, единственную дочь старого Короля. Король валялся в
истерике, Совет Министров хватался за головы - последний рыцарь в городе
уже десять лет, как торговал овощами и идти в бой наотрез отказался.
Что же делать? И тут кто-то вспомнил - в нашем славном городе живет
человек, знающий все на свете!
К Герою послали шестрку герольдов с трубами, флагами и письмом на
гербовой бумаге предписывающим получателю сего незамедлительно заняться
извлечением принцессы из гнусного логова, с предоставлением руки и сердца
последней по успешному завершению дела. Герой вздохнул - ничего-то без меня
сделать не могут, заказал за казенный счет меч и огнеупорные доспехи и в
положенный срок отправился в путь.
Долго ли коротко ли он шел, скольких опасностей избежал, каких чудовищ
поверг - то нам неведомо. о живым и здоровым он добрался до искомого
логова. Вызвал Герой дракона на смертную битву и победил. И, вопреки
очевидному, не захотел замечать, что дракон сам подставил под меч уродлвую
башку. Войдя в пещеру, Герой даже краем глаза не посмотрел на драгоценные
камни и золотые монеты, ковром усыпавшие пол. Глаза принцессы затмевали
алмазы, от блеска ее волос тускнело золото. Герой стоял столбом, любуясь на
чудо. Звоном хрустального колокольчика отозвался в его ушах нежный голос
принцессы:
- Я конечно благодарна вам за спасение, но кто же так машет мечом! Вы
держите оружие, как, простите, дворник свою метлу. Дайте я Вам покажу один
отличный прием, а потом Вы сможете поцеловать мне ручку. Хотя... А Вам
известно, как следует целовать ручку даме?
Они жили долго и счастливо и умерли в один день.
Veronika Batkhen 2:5020/185.8 07 Dec 98 19:44:00
Я хочу посвятить эту сказку людям, с котрыми случилась беда. Может быть
она утешит кого-то в его утрате.
СКАЗКА О МАЛЕНЬКОМ ПЬЕРО
Катится повозка, пыль из-под колес. Пестрый полог, хромая кобыла, возчик
в шляпе с петушьим пером. Бродячие актеры, циркачи, менестрели - как их еще
назвать? От восхода до заката, от города к городу, от сказки к сказке
спешит повозка - что ждет впереди...
В сказке нет прошлого. Двадцать и двести лет назад - одно и то же
давным-давно, поэтому он всегда был Пьеро. Другая жизнь осталась позади с
выброшенным на свалку старым костюмом, в котором он пришел в труппу.
Расхлябанная повозка стала домом, актеры - семьей. Маска быстро приросла к
коже - Пьеро был влюблен в Коломбину, смешно и бессильно грозя удачливому
Арлекину, ссорился и мирился с толстым Панталоне, трогательно опекал юную
застенчивую Джульетту, разговаривал по ночам с театральной лошадью,
утверждая что она единственная понимает его стихи. Повозка катилась дальше.
Они давали представления по дороге, получая в награду то звонкие монеты,
то не менее звонкие проклятия. Иногда голодали, иногда пировали. В особо
удачные дни старуха Мария творила на костре свиное рагу с фасолью, а
Арлекин, расщедрившись, разливал к трапезе золотое вино - один бог ведает,
где он его прятал. Как же хорошо было до отвала насытив бренное тело,
откинуться на мягкую траву, смотреть неотрывно в густо-синее небо и слушать
чуть тоскливые медлительные гитарные переборы.
Пьеро был счастлив, как счастлив любой, нашедший свою клеточку на
шахматной доске жизни. Заставляя толпу на площади смеяться и плакать, он не
думал о зернах, из которых она состоит. Неблагодарные зрители, стражи
порядка, требующие свою долю сбора, восторженные поклонники, досаждающие
артистам, были декорацией, пестрыми тряпками к единственно настоящему -
скрипучей повозке, вечернему костру, посиделкам с шуточной перебранкой,
голубым, как рассветное небо, глазам Коломбины. И казалось - так будет
вечно...
На очередном представлении в очередном городе, труппа поставила обычный
спектакль и случайно, совершенно случайно оказалась той щепоткой перца, что
дала обострение язвы правителю. К тому же он любил юных застенчивых
девочек... На закате к их костру пришли солдаты. И не ставя условий, как
водится у бандитов, просто начали стрелять. И чего стоили бутафорская шпага
Арлекина и дубинка Панталоне против мушкетов. Джульетту вытащили и связали,
лошадь пристрелили, повозку сожгли. Оставшихся актеров добили.
Пьеро повезло, как везет только в сказках - он успел убежать, унося на
плечах Коломбину. Он мчался по лесу не разбирая дороги, пока не упал без
сил. Едва переведя дыхание бросился перевязывать Коломбину - она была
ранена в живот. Пьеро трясло от прикосновения к запретному страдающему телу
- он отдал бы все, только б взять ее боль на себя. И ничего не мог сделать.
Попытался устроить ее поудобнее, подложил под голову колпак, прикрыл ее
ветками - так теплее. Глубокой ночью пробрался к месту бывшей стоянки.
Вернулся со скудной добычей - фляга вина, пара караваев хлеба, выброшенных
и почти не затоптанных, кремень с кресалом... Ее бутафорская роза-заколка,
для роли служанки в "Шутке".
Трое суток Пьеро ухаживал за раненной. Нашел поблизости родничок, пытался
ее поить, прикладывал к ране травки наугад, обтирал ей лоб, носил на руках
в кусты. Вслушивался в ее бред, пытаясь угадать ниточку к спасению.
Коломбина читала роли, звала Арлекина, представляя себя на сцене. На третью
ночь ее не стало.
Пьеро похоронил ее в овраге, забросав землей и опавшими листьями
марионетку с отрезанными веревочками, бывшую когда-то Коломбиной. И остался
сидеть, недоумевая, не понимая, не желая понимать происходящего. Его мир
схлопнулся как карточный домик. Остались декорации - кровь, грязь, голод.
Одиночество в холодном, неприветливом лесу. Нет даже веревки, чтобы
повеситься - старые штаны не выдержат тяжести тела.
Через неделю голод выгнал его из леса. Пьеро побрел по дороге прочь от
города (хочется сказать ненавистного - но Пьеро не умел ненавидеть). В
ближайшей деревне его взяли ухаживать за свиньями. Платили едой и местом
под крышей. Насмехались зло - неумеха городской, необученный. Он играл роль
дурачка и это его спасло. Единственное, что можно сделать, потеряв все - не
думать. Пьеро ворошил навоз и таскал бадьи с пойлом под брань хозяина,
выпивал, причмокивая, законную кружку пива по воскресеньям, спал с
коровницей, пожалевшей блаженненького и не думал. Весной в деревню пришел
вербовщик. Пьеро подался в солдаты.
Если нечего терять, можно быть жестоким. Пьеро учился стрелять из
мушкета, колол саблей соломенное чучело, вытягивался во фрунт перед
офицерами. Роль была хороша. А вместо аплодисментов Пьеро наградили
капральскими лычками. Год шел за годом. Каша у костра, соленые шуточки
вместо приварка, проверка караулов. Солдатское жалованье в кисете
собиралось монетка к монетке и увесистый мешочек уже натирал живот. И вот,
наконец, началась война. Отряд Пьеро долго шел в арьергарде и в город
вступил последним. Сражение закончилось, осталось добить последних
притаившихся врагов и разобрать добычу, не замеченную первыми рядами
войска. Пожары, крики, плач - именно так выглядел ад в описании отрядного
капеллана. Солдаты разбрелись в поисках дармовой выпивки и нетронутых
девок, Пьеро шел один. Роль подошла к кульминации - возможно через минуту
из этого мушкета придется стрелять в человека. И вдруг из проулка... о,
господи!
Пестрый полог, дребезжащие колеса. Мальчишка на козлах выронивший
поводья, не в силах справиться с испуганной лошадью. Куда ж они смотрят,
олухи! Пьеро бросился под копыта, перехватив мерина за узду. Пихнул
мальчишку в повозку, мимоходом вырвав у него бутафорскую шпагу. Вскочил на
козлы и погнал, нещадно нахлестывая - прочь, прочь отсюда. Стук копыт
перебиваемый какофонией криков, горящая баррикада поперек улицы - только бы
полог не подожгло, солдаты наперерез - кнутом одного, второго - прочь!
Он замедлил бег повозки только за речкой, отъехав от города пару лиг -
иначе мерин падет и убраться отсюда они не сумеют. Заглянул под полог - в
сумерках смутно виднелись две тощенькие фигурки. Подростки.
- Эй, вы живы там?
Сунулась вперед курчавая головка девочки.
- Младшему повредило руку, я перевязала. Спасибо, что спасли нас. Все
остальные погибли в городе и мы бы остались там.
...Младший - значит недавно пришел в труппу, нет своего амплуа. Но как
держал шпагу! Девочка - миленькая заплаканная мордочка, черные непокорные
кудряшки, голубые - даже сейчас это видно - голубые как рассветное небо
глаза...
На вечернем привале к ним прибилась старуха-беженка, потерявшая дом. В
повозке нашлась фасоль и копченый окорок. Они долго сидели у костра молча,
лелея на коленях миски с горячей едой. Кошмар остался за кулисами. Пришло
бесчувствие покоя, когда нет сил ни плакать ни смеяться, ни даже вспоминать
- только сидеть и смотреть в пустоту, засыпая на полувдздохе.
Утром Пьеро проверил уцелевший реквизит. На первые постановки костюмов
хватит, старуха при свете дня оказалась старой дамой с великолепной осанкой
- не иначе, из благородных... Еще бы одного характерного актера - ничего,
по дороге найдется. Младший пластичен, строен, с чудесной живой мимикой и
до сих пор смотрит волчонком. Как хорош он будет в пестром трико Арлекина!
А девочка... Он достал из потайного кармашка ранца бутафорскую розу, чуть
полинявшую,но все еще яркую и прикрепил к волосам Коломбины.
- У нас есть час на репетицию, потом тронемся дальше. Первая сцена...
От восхода до заката, от города к городу, от сказки к сказке катится
повозка. Радость и страх, смех и слезы на масках актеров. Даже смерть не
осилит вечный скрип колеса. И, что бы ни случилось, как черно и пусто не
было бы вокруг - оглянитесь - в переулке, за поворотом, на линии горизонта
светится пестрый полог! Рано или поздно, зимой или летом, но никогда -
никогда повозка дождется вас.
Veronika Batkhen 2:5020/185.8 20 Dec 98 04:33:00
На вечную тему
НА РЕКАХ ВАВИЛОНСКИХ МЫ С ТОБОЮ СИДЕЛИ...
Посвящается маме
Они шли, взявшись за руки, по бесконечно длинному переходу метро - вы
конечно знаете этот каменный коридор с красноватой плиткой по стенам.
Странная одинокая пара. Не муж и жена - это видно с первого взгляда, для
любовников... слишком немолоды, что ли? Или слишком светло печальны.
Классический цыганистый русак, широкоплечий, кряжистый, лицо теряется в
черных, длинных как у священника кудрях и волнистой окладистой бороде и
классическая же еврейка - невысокая, полная и хрупкая одновременно, с
сильной сединой в густых волосах. Идут, шаги отдаются по переходу, мешаются
с пронзительным соло саксофона - почти полночь, а музыкант все играет.
Джаз, древний, как детство - их детство. Они останавливаются, слушают,
смотрят друг другу в глаза и вдруг начинают танцевать. Пустой коридор, люди
будто куда-то делись, только эти двое кружатся в такт, чуть неловко, но все
же...
Эта история началась давно. Когда деревья были большими, зарплаты -
маленькими, а коммунизм маячил на горизонте. Они учились в Университете, он
на третьем курсе, она на втором. Сталкивались волею случая в тех же
компаниях, слушали тех же поэтов, танцевали под тот же джаз, почти не
замечая друг друга, едва разговаривая. И незаметно привыкли друг к другу,
как привыкаешь к чашке или месту на кухне в гостях - не задумываясь.
Хемингуэй из рук в руки, сигарета одна на двоих, традиционные проводы к
остановке - не повод для дружбы, но знак сопричастности - "свой".
Однажды она исчезла - не пришла на какие-то посиделки, перестала мелькать
в столовой. Он спохватился через неделю и намеками от подружек узнал о
житейской драме. Она связалась с парнем с филфака и, как положено еврейской
девочке из хорошей семьи, забеременела с первой ночи. Родители, узнав о
подарочке, взбеленились и указали на дверь. Теперь она ютится у подружки в
общаге, плачет - а раньше надо было плакать. Девчонки уже сговорились на
комсомольском собрании поднять вопрос о недостойном поведении товарища H -
пусть женится, подлец!
Он, поддавшись смутной жалости, решил навестить. Прикупил каких-то
яблочек, печенюшек и зашел в общежитие буквально на следующий день. Она
сама открыла дверь, похудевшая, бледная, в каком-то затрапезном синем
халатике, спутанные распущенные волосы черными веревками по спине, под
глазами синяки, кажущиеся еще страшнее от тени длиннющих ресниц. Чуть
охрипший, наверное от слез, голос, беззащитность обиженного ребенка,
неловкость движений. Тоска в глазах, как у овцы под ножом...
В их беспечное время романтика была даже не в моде - в крови. И через
десять минут, не смущаясь несвежей, неприбранной комнаты, он сделал ей
предложение по всей форме. Она не удивилась, но отказала. Он пообещал, что
в любом случае не бросит ее с ребенком. И выходя из комнаты, забыв вручить
несчастные вялые яблоки, понял что любит. Как выяснилось впоследствии - на
всю жизнь.
Ей повезло чуть больше, чем другим - подлец, испугавшись вылететь из
института, таки-женился и даже прожил с ней года три, потом ушел к
белобрысой дуре-художнице. Родители плюнули и сначала смирились, а потом
надышаться не могли на ненаглядную внученьку. Она сначала сидела в декрете,
потом и совсем бросила учебу, устроилась в библиотеку. Денег всегда не
хватало, подлец не платил алименты, впрочем и взять с него было нечего.
Крутилась как могла, подруги по традиции делились детской одежкой, родители
помогали с врачами. Дочь росла трудно, болела, занимая все время. Казалось
не будет конца этим больницам, санаториям, штопкам, готовкам, бесчисленным
рядам карточек в библиотеке, смертной усталости пустых вечеров... Одну
промозглую осень - "мешок несчастий" - как говорила ее мама, он прожил на
кухне в ее "хрущобе", не оставляя ни на день - боялся самоубийства. Но
человек - животное терпеливое. Обошлось.
С течением времени она оправилась, стала открытой и радостной, напоминая
временами бесшабашную девчонку студенческих времен. Вокруг постоянно
вертелись подруги, появились поклонники. Вечеринки в тесном кругу, походы
на выставки и в кино, танцы в клубе для тех, кому за... В ее доме,
беспечном и гостеприимном, длилась вечная оттепель.
Он навещал ее регулярно, ревнуя к каждому чужому лицу. Несколько раз
снова звал замуж. Она отнекивалась: "родители не согласны", "дочь не
примет" - боясь потерять эту вечную дружбу или обжегшись на молоке. Он стал
ей дороже, чем должен быть муж, а просто переспать у них как-то не
получалось. И связь тянулась через года.
Однажды, после очередного отказа, он попробовал плюнуть и женился, сломя
голову, на какой-то случайненькой лаборантке. Исчез почти на год, потом не
выдержал. Стал ходить теперь уже тайком от жены, ища даже не любви -
простого разговора на кухне, как водится у наших интеллигентов. За чашкой
чая (она изумительно умела заваривать чай), за скудным бутербродиком с
дрянной колбасой, в маленькой кухоньке с кожаными сиденьицами и неизменною
связкой лука у окна он чувствовал себя почти счастливым. Самиздат из рук в
руки, "запретные" кассеты, разговоры за жизнь - что еще нужно людям. А
время шло...
Сначала один за другим, с разрывом буквально в месяц умерли ее родители.
Он, тряхнув обрывками старых связей, помог похоронить их на еврейском
кладбище в семейной могиле. Потом, в самом начале перестройки, выскочила
замуж дочь - и даже удачно, в отличие от героини рассказа. Дальше буквально
за год развалилась компания. Кто-то разбогател, кто-то спился в одночасье,
кто-то уехал. Он навещал иногда ее, но реже, чем раньше - у каждого хватало
своих забот - выжить бы. Его "ушли" с работы, он переквалифицировался в
таксисты, благо машина осталась с лучших времен. Она, измаявшись
непривычным одиночеством, окончила курсы массажа и, как ни странно, нашла
себя в работе. Больные говорили, что у нее золотые руки. И еще -
неожиданно, на пятом десятке лет жизни, ощутила себя еврейкой.
Вдруг из детской памяти прорезался "мамелошн" - идиш ее местечковых
предков. Заслушанная чуть не до дыр бобина с сестрами Берри стала почти
понятной. Плетенка с маком называлась оказывается "хала", невезучий
изобретатель из соседней квартиры - "шлимазл", старинный, еще от прадедов,
подсвечник - "менора". Как-то в пятницу вечером, подражая смутно
помнившейся ей бабушке, она даже зажгла две свечи в потемневших от времени,
погнутых чашах. При
...Закладка в соц.сетях
