Полное собрание сочинений в 3-х томах

сторінка №32

..., мастера.
По угольному делу тогда на большой славе считался дедушко Нефед.
Лучше всех уголь доводил. Так и назывался - нефедовский уголь. В сараях
этот уголек отдельно ссыпали. На самую тонкую работу выдача была.
К этому дедушке Нефеду Тимоха и заявился. Тот, конечно, про
тимохино чудачество слыхал и говорит:
- Принять в выученики могу, без утайки все показывать стану,
только с уговором. От меня тогда уйдешь, как лучше моего уголь доводить
навыкнешь.
Тимоха понадеялся на свою удачливость и говорит:
- Даю в том крепкое слово.
На этом, значит, порешили и вскорости в курень поехали.
Дедушко Нефед- он, видишь, из таких был... обо всяком деле
думал, как его лучше сделать. На что просто чурак на плахи расколоть, а
у него и тут разговор.
- Гляди-ко! Сила у меня стариковская, совсем на исходе, а колю
не хуже твоего. Почему, думаешь, так-то?
Тимоха отвечает: топор направлен и рука привычная.
- Не в одном, - отвечает, - топоре да привычке тут дело, а я
ловкие точечки выискиваю.
Тимоха тоже стал эти ловкие точечки искать. Дедушко Нефед все
объясняет по совести, да и то видит - правда в Нефедовых словах есть да
и самому забавно. Иной чурак так разлетится, что любо станет, а думка
все же останется: может, еще бы лучше по другой точечке стукнуть.
Так Тимоха сперва на эти ловкие точечки и поймался. Как стали
плахи в кучи устанавливать, дело вовсе хитрое пошло. Мало того, что
всякое дерево по-своему ставить доводится, а и с одним деревом случаев
не сосчитаешь. С мокрого места сосна - один наклон, с сухого - другой.
Раньше рублена - так, позже - иначе. Потолще плахи - продухи такие,
пожиже - другие, жердовому расколу -особо. Вот и разбирайся. И в засыпке
землей тоже.
Дедушко Нефед все это объясняет по совести, - да и то
вспоминает, у кого чему научился.
- Охотник один научил к дымку принюхиваться. Они - охотники-то -
на это дошлые. А польза сказалась. Как учую - кислым потянуло, сейчас
тягу посильнее пущу. Оно и ладно.
Набеглая женщина надоумила. Остановилась как-то около кучи
погреться, да и говорит: "С этого боку жарче горит".
- Как, - спрашиваю, - узнала?
- А вот обойди, - говорит, - кругом, - сам почуешь. Обошел я,
чую - верно сказала. Ну, подсыпку сделал, поправил дело. С той поры
этого бабьего совету никогда не забываю. Она, по бабьему положению, весь
век у печки толкошится, привычку имеет жар разбирать.
Рассказывает так-то, а сам нет-нет про живинку напомнит:
- По этим вот ходочкам в полных потемочках наша живинкапаленушка
и поскакивает, а ты угадывай, чтоб она огневкой не
перекинулась, либо пустодымкой не обернулась. Чуть не доглядел, - либо
перегар, либо недогар будет. А коли все дорожки ловко улажены, уголь
выйдет звон звоном.
Тимохе все это любопытно. Видит - дело не простое, попотеть
придется, а про живинку все-таки не думает.
Уголь у них с дедушкой Нефедом, конечно, первосортный выходил, а
все же, как станут разбирать угольные кучи, одна в одну никогда не
придется.
- А почему так? - спрашивает дедушко Нефед, а Тимоха и сам это
же думает: в каком месте оплошку сделал?
Научился Тимоха и один всю работу доводить. Не раз случалось,
что уголь у него и лучше Нефедова бывал, а все-таки это ремесло не
бросил. Старик посмеивается:
- Теперь, брат, никуда не уйдешь: поймала тебя живинка, до
смерти не отпустит.
Тимоха и сам дивился - почему раньше такого с ним никогда не
случалось.
- А потому, - объясняет дедушко Нефед, - что ты книзу глядел, -
на то, значит, что сделано; а как кверху поглядел - как лучше делать
надо, тут живинка тебя и подцепила. Она, понимаешь, во всяком деле есть,
впереди мастерства бежит и человека за собой тянет. Так-то, друг!
По этому слову и вышло. Остался Тимоха углежогом, да еще и
прозвище себе придумал. Он, видишь, любил молодых наставлять и все про
себя рассказывал, как он хотел смолоду все ремесла одолеть, да в
углежогах застрял.
- Никак, - говорит, - не могу в своем деле живинку поймать.
Шустрая она у нас. Руки, понимаешь, малы.
А сам ручинами-то своими разводит. Людям, понятно, смех. Вот
Тимоху и прозвали Малоручком. В шутку, конечно, а так мужик вовсе на
доброй славе по заводу был.

Как дедушко Нефед умер, так малоручков уголь в первых стал. Тоже
его отдельно в сараях ссыпали. Прямо сказать, мастер в своем деле был.
Его-то внуки-правнуки посейчас в наших местах живут... Тоже
которые живинку - всяк на своем деле - ищут, только на руки не жалуются.
Понимают, поди-ко, что наукой можно человечьи руки наростить выше
облака.

ВАСИНА ГОРА

Ровным-то местом мы тут не больно богаты. Все у нас горы да
ложки, ложки да горы. Не обойдешь их, не объедешь. Гора, конечно, горе
рознь. Иную никто и в примету не берет, а другую не то что в своей
округе, а и дальние люди знают: на слуху она, на славе.
Одна такая гора у самого нашего завода пришлась. Сперва с
версту, а то и больше такой тянигуж, что и крепкая лошадка налегке идет,
и та в мыле, а дальше еще надо взлобышек одолеть, вроде гребешка самого
трудного подъему. Что говорить, приметная горка. Раз пройдешь, либо
проедешь, надолго запомнишь и другим сказывать станешь.
По самому гребню этой горы проходила грань: кончался наш
заводский выгон, и начиналась казенная лесная дача. Тут, ясное дело,
загородка была поставлена и проездные ворота имелись. Только эти ворота
- одна видимость. По старому трактовому положению их и на минуту
запереть было нельзя. Железных дорог в ту пору по здешним краям не было,
и по главному Сибирскому тракту шли и ехали, можно сказать, без
передышки днем и ночью.
Скотину в ту сторону пропустить хуже всего, потому - сразу от
загородки шел вековой ельник, самое глухое место. Какая коровенка либо
овечка проберется, - не найдешь ее, а скаты горы не зря звались Волчьими
падями. Зимами и люди мимо них с опаской ходили, даром что рядом
Сибирский тракт гудел.
Сторожить у проездных ворот в таком месте не всякому доверишь.
Надежный человек требуется. Наши общественники долго такого искали. Ну,
нашли все-таки. Из служилых был, Василием звали, а как по отчеству да по
прозванью, - не знаю. Из здешних родом. В молодых годах его на военную
службу взяли, да он скоро отвоевался: пришел домой на деревяшке.
Близких родных, видно, у этого Василия не было. Свою семью не
завел. Так и жил бобылем в своей избушке, а она как раз в той стороне,
где эта самая гора. Пенсион солдатский по старому положению в копейках
на год считался, на хлеб не хватало, а кормиться чем-то надо. Василий и
приспособился, по-нашему говорится, к сидячему ремеслу: чеботарил по
малости, хомуты тоже поправлял, корзинки на продажу плел, разную мелочь
ко кроснам налаживал. Работа все копеечная, не разживешься с такой.
Василий хоть не жаловался, а все видели, - бьется мужик. Тогда
общественники и говорят:
- Чем тебе тут сидеть, переходи-ка в избушку при проездных
воротах на горе. Приплачивать будем за караул.
- Почему, - отвечает, - миру не послужить? Только мне на
деревяге не больно способно скотину отгонять. Коли какого мальчонку в
подручные ставить будете, так и разговору конец.
Общественники согласились, и вскоре этот служивый перебрался в
избушку при проездных воротах. Избушка, понятно, маленькая, полевая, да
много ли бобылю надо: печурку, чтоб похлебку либо кашу сварить, нары для
спанья да место под окошком, где чеботарскую седулку поставить. Василий
и прижился тут на долгие годы. Сперва его дядей Васей звали, потом стал
дед Василий. И за горой его имя укоренилось. Не то что наши заводские, а
и чужедальние, кому часто приходилось ездить либо с обозами ходить по
Сибирскому тракту, знали Васину гору. Многие проезжающие знали и самого
старика. Иной раз покупали у него разную мелочь, подшучивали:
- Ты бы, дед, хоть по вершку в год гору снимал, все-таки легче
бы стало. Дед на это одно говорил:
- Не снимать, а наращивать бы надо, потому эта гора человеку на
пользу.
Проезжающие начинают допрашиваться, почему так, а дед Василий
эти разговоры отводил:
- Поедешь дальше, дела-то в дороге немного, ты и подумай.
Подручных ребятишек у деда Василия перебывало много. Поставят
какого-нибудь мальчонку десятилетка из сироток, он и ходит при этом деле
год либо два, пока не подрастет для другой работы, а дальше к деду Васе
другого нарядят. А ведь годы-то наши, как вешний ручей с горы, бегут,
крутятся, что и глазом не уследишь. Через десяток годов, глядишь, первый
подручный сам семьей обзавелся, а через другой десяток у него свои
парнишки в подручные к деду Василию поспели. Так и накопилось в нашем
заводе этаких выучеников Васиной горы не один десяток. Разных, понятно,
лет. Одни еще вовсе молодые, другие настоящие взрослые, в самой поре, а
были и такие, что до седых волос уж дотянулись, а примета у всех у них
одна: на работу не боязливы и при трудном случае руками не разводят. Да
еще приметили, что эти люди норовят своих ребятишек хоть на один год к
деду Василию в подручные определить, и не от сиротства либо каких
недостатков, а при полной даже хозяйственности. Случалось, перекорялись
из-за этого один с другим: моя очередь, твой-то парнишка годик и
подождать может, а моему самая пора.

Люди, конечно, любопытствовали, в чем тут штука, а эти выученики
Васиной горы и не таились. В досужий час сами любили порассказать, как
они в подручных у деда Василия ходили и чему научились.
Всяк, понятно, говорил своим словом, а на одно выходило.
Место у проездных ворот на Васиной горе вовсе хлопотливое было.
Не то что за скотом, а и за обозниками доглядывать требовалось: на
большой дороге, известно, без баловства не проходит. Иной обозник гденибудь
на выезде из завода прихватит барашка, да и ведет его потихоньку
за своим возом. Забивать, конечно, опасались, потому тогда и до
смертного случаю достукаться можно. Наши заводские тоже ведь на большой
дороге выросли, им в таком разе обозников щадить не доводилось. С живым
бараном куда легче. Всегда отговориться было можно: подобрали
приблудного, сам увязался за хлебушком, видно, - отогнать не можем. А
отдашь, и вовсе люди вязаться не станут, поругаются только вдогонку да
погрозят. Караулу, выходит, крепко посматривать надо было.
Ну, все-таки сколь ни беспокойно было при этих проездных
воротах, а досуг тоже был. Старик в такие часы за работой своей сидел, а
подручному мальчонке что делать? Отлучаться в лес, либо на сторону
старик не дозволял. Известно, солдатская косточка, приучен к службе. С
караула разве можно? Строго на этот счет у него было. Парнишке, значит,
в такие досужие часы одна забава оставалась- на прохожих да на проезжих
глядеть. А тракт в том месте как по линейке вытянулся. С вершины в ту и
другую сторону далеко видно, кто подымается, кто спускается. Поглядит
этак, поглядит мальчонка, да и спрашивает у старика:
- Дедо, я вот что приметил. Подымется человек на нашу гору хоть
с этой стороны и непременно оглянется, а дальше разница выходит. Один
будто и силы небольшой, и на возрасте, пойдет вперед веселехонек, как в
живой воде искупался, а другой - случается, по виду могутный - вдруг
голову повесит и под гору плетется, как ушиб его кто. Почему такое?
Дед Василий и говорит:
- А ты сам спроси у них, чего они позади себя ищут, тогда и
узнаешь.
Мальчонка так и делает, начинает у прохожих спрашивать, зачем
они на перевале горы оглядываются. Иной, понятно, и цыкнет, а другие
отвечали честь-честью. Только вот диво - ответы тоже на два конца. Те,
кто идет дальше веселым, говорят:
- Ну, как не поглядеть. Экую гору одолел, дальше и бояться
нечего. Все одолею. Потому и весело мне.
Другие опять стонут:
- Вон на какую гору взобрался, самая бы пора отдохнуть, а еще
итти надо.
Эти вот и плетутся, как связанные, смотреть на них тошно.
Расскажет мальчонка про эти разговоры старику, а тот и
объясняет:
- Вот видишь, - гора-то на дороге силу людскую показывает. Иной
по ровному месту, может, весь свой век пройдет, а так своей силы и не
узнает. А как случится ему на гору подняться вроде нашей, с гребешком,
да поглядит он назад, тогда и поймет, что он сделать может. От этого,
глядишь, такому человеку в работе подмога и жить веселее. Ну, и слабого
человека гора в полную меру показывает: трухляк, дескать, кислая кошма,
на подметки не годится.
Мальчонке, понятно, неохота в трухляки попасть, он и хвалится:
- Дедо, я на эту гору ежедень бегом подыматься стану. Вот
погляди.
Старик посмеивается:
- Ну, что ж, худого в этом нет. Может, и пригодится когда.
Только то помни, что не всякая гора наружу выходит. Главная гора -
работа. Коли ее пугаться не станешь, то вовсе ладно будет.
Так вот и учил дедушко Василий своих подручных, а те своим
ребятишкам это передали. И до того это в наших местах укоренилось, что
Васина гора силу человека показывает, что парни нарочно туда бегали,
подкарауливали своих невест. Узнают, скажем, что девки ушли за гору по
ягоды либо по грибы, ну, и ждут, чтобы посмотреть на свою невесту на
самом гребешке: то ли она голову повесит, то ли песню запоет.
Невесты тоже в долгу не оставались. Каждая при ловком случае
старалась поглядеть, как ее суженый себя покажет на гребешке Васиной
горы.
И посейчас у нас эта гора не забыта. Частенько ее поминают и не
для рассказа про старое, а прямо к теперешнему прикладывают:
- Вот война-то была. Это такая гора, что и поглядеть страшно, а
ведь одолели. Сами не знали, что в народе столько силы найдется, а гора
показала. Все равно, как новый широкий путь народу открыла. Коли такое
сделал, так и много больше того сделать можешь.

ДАЛЕВОЕ ГЛЯДЕЛЬЦЕ

Знаменитых горщиков по нашим местам немало бывало. Случались и
такие, что по-настоящему ученые люди, академики их профессорами величали
и не в шутку дивились, как они тонко горы узнали, даром что неграмотные.
Дело, понятно, не простое, - не ягодку с куста сорвать. Не зря
одного такого прозвали Тяжелой Котомкой. Немало он всякого камня на
своей спине перетаскал. А сколько было похожено, сколь породы
перекайлено да переворочено, - это и сосчитать нельзя.
Только и то сказать, этот горщик - Тяжелая-то Котомка, - не из
первых был. Сам у кого-то учился, кто-то его натолкнул и на дорогу
поставил. В Мурзинке будто эта зацепка случилась.
По нынешним временам про Мурзинку мало слышно, а раньше не так
было. Слободой она считалась. От нее и другие селенья пошли, а сама она,
сказывают, в Ермакову пору обосновалась, - вроде крепости по тем
временам. Не раз ее сжигали да разоряли. Да ведь русский корень! Разве
его кто вырвать может, коли он за землю ухватился. Мало того, что
отстроится слобода, а еще во все стороны деревни выдвинет, вроде,
сказать, заслонов.
Другая отличка Мурзинской слободы в том, что около нее нашли
первое в нашем государстве цветное каменье. Нашел-то камни Тумашев, в
государеву казну представил и награду получил. Так по письменности
значится, а на деле, может, кто из слободских Тумашеву место показал.
Ну, это дело давнее, никому толком не ведомо, одно ясно, что с Мурзинки
у нас и началась охота за веселыми галечками, - каменное горе али
каменная радость. Это уж кому как любо называй.
Ремесло-то это поисковое совсем особое. Конечно, каждый норовит
на камешках кусок хлеба заработать. Только есть меж поисковиков и такие,
что ни за какие деньги не отдадут камешок, который им полюбится. Вроде и
ни к чему им, а до смерти хранят.
- С ним, - говорят, - жить веселее.
Ну, а корысти тут и вовсе без числа. Потому около камешков в
одночасье человек разбогатеть может. Таких скоробогатиков и набралось
порядком в самой Мурзинке и по деревням, близ коих добыча велась. На
перекупке больше наживались. Главное тут было угадать в сыром камне его
настоящую цену.
Горщик, которого потом Тяжелой Котомкой прозвали, в те годы
парнишкой был. Родом он то ли из Колташей, то ли из Черемисской,
неподалеку от Мурзинки. Рос в сиротстве со своей бабушкой. Старушка
старательная, без дела не сидела, только ведь старушечьим ремеслом -
пряжей да вязаньем - не больно прокормишься. Парнишке и пришлось с малых
лет кусок добывать. По сиротскому положению, ясное дело, не приходится
работу выбирать: что случится, то и делал. Подпаском бывал, у богатых
мужиков в работниках жил, на поденные работы хаживал. И звали его в ту
пору Трошей Легоньким.
Раз Троша попал на каменные работы в горе, и оказалось, что
парнишка на редкость приметливый на породу. Увидит где пласты и говорит:
"А я этакое же видал в том-то месте". Проверят - правильно. И в сыром
камне живо наловчился разбираться. Через малое число годов старые
старатели стали спрашивать:
- Погляди, Троша, камешок. Сколько, по-твоему, он стоит?
Так этот Троша Легонький и прижился в артели по каменному делу,
только в Мурзинке ему ни разу бывать не приходилось. А там тоже
приметили Трошу. Приметил самоглавный тамошний богатей. Он, видишь,
больше всех на перекупке раздулся, а остарел, плохо видеть стал -
оплошка в покупке дошла. Он и придумал:
- Возьму-ка я этого Легонького к себе в дом да для верности женю
на Аниске, а то вовсе изболталась девка, сладу с ней нет.
Дочь-то у него, и верно, полудурье была, да и не вовсе. В
порядке себя держала. Ни один добрый парень из своих мурзинских никогда
бы на такой не женился. Вот и стали подманивать со стороны.
У богатых, известно, пособников всегда много. Эти поддужные и
давай напевать Троше про невесту:
- Краля писаная! С одного боку тепло, с другого того лучше.
Характеру веселого, и одна разъединая дочь... По времени полным хозяином
станешь. А ведь дом-то какой? По всей округе на славе!
Бабушке трошиной, видно, надоело всю жизнь в бедности
колотиться, она и поддакнула:
- Коли люди с добром, почему нам отворачиваться?
У Троши по этой части настоящей думки не было, он и говорит:
- Раз пришла пора жениться, надо невест глядеть.
Поддужные радехоньки, что парень этак легонько на приманку
пошел, поторапливают:
- Тогда и тянуть с этим нечего. В воскресенье приезжай с
бабушкой. Смотрины устроим, как полагается. Об одежде да справе не
беспокой себя. Там знают, что из сиротского положения ты. Взыску не
будет.

Уговорились так-то. Сказали Троше, в котором доме ему сперва
остановиться надо, и уехали. Как пришло воскресенье, Троша оделся почище
да утречком пораньше и пошел в Мурзинку, а бабушка отказалась:
- Еще испугаются меня, старухи, и тебе доли не будет! В
самоцветах разбирать научился, неуж невесту не разглядишь?
Трошу в те годы не зря Легоньким звали. Он живо дошагал до
Мурзинки. Нашел там дом, в котором ему остановиться велели. Там,
конечно, приветили, чайком попоили и говорят:
- Отдохни покамест, потому смотрины вечером будут. Парень про то
не подумал, что тут какая уловка есть, а только отдыхать ему не
захотелось. "Пойду, - думает,- погляжу Мурзинку".
Камешки тогда по многим деревням добывали. В Южаковой там, в
Сизиковой, по всей речке Амбарке, а все-таки Мурзинка заглавное место
была. Тут и самые большие каменные богатеи жили и старателей много
считалось.
В числе прочих старателей был Яша Кочеток. Груздок, как
говорится, из маленьких, а ядреный, глядел весело, говорил бойко и при
случае постоять за себя мог. От выпивки тоже не чурался. Прямо сказать,
этим боком хоть и не поворачивай, не тем будь помянут покойна головушка.
В одном у него строгая мера была: ни пьяный, ни трезвый своего заветного
из рук не выпустит. А повадку имел такую: все камешки, какие добудет, на
три доли делил: едовую, гулевую и душевную. В душевную, конечно, самая
малость попадала, зато камень редкостный. Деньги, которые за едовую долю
получал, все до копейки жене отдавал и больше в них не вязался:
"Хозяйствуй, как умеешь!" Гулевые деньги себе забирал, а душевную долю
никому не продавал и показывать не любил.
- Душа - не рубаха, что ее выворачивать! Под худой глаз попадет,
так еще пятно останется, а мне охота ее в чистоте держать. Да и по делу
это требуется.
Начнут спрашивать, какое такое дело, а он в отворот:
- Душевное дело - каменному родня. Тоже в крепком занорыше
сидит. К нему подобраться не столь просто, как табаку на трубочку
попросить.
Одним словом, чудаковатый мужичок.
Про него Троша дома слыхал, и про то ему было ведомо, что в
Мурзинке чуть не через дом старатели жили. Троша и залюбопытствовал: не
удастся ли с кем поговорить, как у них тут с камешками, не нашли ли чего
новенького. Троша и пошел разгуляться, людей поглядеть, себя показать.
Видит, в одном месте на бревнах народу многонько сидит, о чем-то
разговаривают. Он и подошел послушать.
Как раз оказались старатели и разговаривали о своем деле.
Жаловались больше, что время скупое подошло: на Ватихе давно доброго
занорыша не находили, на Тальяне да и по другим ямам тоже большой удачи
не было. Разговор не бойко шел. Все к тому клонился - выпить бы по
случаю праздника, да денег нет.
Тут видит Троша: подходит еще какой-то новый человек. Один из
старателей и говорит:
- Вон Яша Кочеток идет. Поднести, поди, не поднесет, а всех
расшевелит да еще спор заведет.
- Без того не обойдется, - поддакнул другой, а сам навстречу
Якову давай наговаривать: - Как, Яков Кирьяныч, живешь-поживаешь со
вчерашнего дня? Что по хозяйству? Не окривел ли петушок, здорова ли
кошечка? Как сам спал-почивал, какой легкий сон видел?
- Да ничего, - отвечает, - все по-хорошему. Петух заказывал тебе
по-суседски поклончик, а кошка жалуется: больно много сосед мышей развел
- справиться сил нет. А сон, и точно, занятный видел. Будто в Сизиковой
бог по дворам с казной ходил, всех уговаривал: "Берите, мужики, кому
сколько надо. Без отдачи! Лучше, поди-ка, это, чем полтинничные
аметистишки по одному из горы выковыривать".
- Ну и что? - засмеялись старатели.
- Отказались мужики. "Что ты, - говорят, - боже, куда это гоже,
чтоб незаробленяое брать! Непривычны мы к этому". Так и не сошлось у
них.
- Ты скажешь!
- Сказать просто, коли язык не присох. Тут который сперва-то с
Кочетком заговорил, -он, видно, маленько в обиде за петуший поклон
оказался, - он и ввернул словцо в задор:
- И понять не хитро, что у тебя всегда одно пустобайство.
Кочеток к этому и привязался:
- По себе, видно, судишь! Неуж все на даровщину польстятся? За
кого ты людей считаешь? К барышникам приравнял! Совесть-то, поди, не у
всякого застыла.
Другие старатели ввязались, и пошло-поехало, спор поднялся,
потому - дело близкое. Бог хоть ни к кому с казной не придет, а богатый
камешок под руку попасть может. Стали перебирать богатеев, кто от какого
случая разъелся. Выходило, что у всех не без фальши богатство пришло:
кто от артели утаил, кто чужое захватил, а больше того на перекупке
нажился. Купит за пятерку, а продаст за сотню, а то и за тысячу. Эти
каменные барышники тошней всего приходились старателям. И про то
посудачили, есть ли кому позавидовать из богатеев. Тоже вышло - некому.

У одного сын дурак-дураком вырос, у другого бабенка на стороне
поигрывает, того и гляди усоборует своего мужика и сама каторги не
минует, потому дело явное и давно на примете. Этот опять с перепою опух,
на человека не походит. Про невесту хваленую Троша такого наслушался,
что хоть уши затыкай. Потом, как за ним прибежали: пора, дескать, на
смотрины итти, - он отмахнулся:
- Не пойду! Пускай свой самоцвет кому другому сбывает, а мне с
любой придачей не надо!
Поспорили этак старатели, посудачили, к тому пришли: нет копейки
надежнее той, коя потом полита. Кабы только этих копеек побольше да без
барышников! Известно, трудовики по трудовому и вывели. Меж тем темненько
уж стало. Спор давно на мирную беседу повернул. Один Кочеток не
унимается.
- Это, - кричит, - разговор один! А помани кого боговой казной
либо камешком в тысчонку-две ростом, всяк руки протянет!
- Ты откажешься? Сам, небось, заветное хранишь, продешевить
боишься!
Кочеток от этого слова весь задор потерял и говорит совсем подругому:

- Насчет моего заветного ты напрасное слово молвил. Берегу не
для корысти, а для душевной радости. Поглядишь на эту красоту - и ровно
весной запахнет. А что правда, то правда: подвернись случай с богатым
камешком - не откажусь. Крышу вон мне давно перекрыть надо, ребятишки
разуты-раздеты. Да мало ли забот!
Другой старатель подхватил:
- А я бы лошадку завел. Гнеденькую! Как у Самохина. Пускай не
задается!
-Мне баню поставить - первое дело, - отозвался еще один.
За ним остальные про свое сказали. Оказалось, у каждого думка к
большому фарту припасена.
Кочеток на это и говорит:
- Вот видите: у каждого своя корысть есть. Это- и мешает нам
найти дорогу к далевому глядельцу.
Старатели на это руками замахали и один по одному расходиться
стали, а сами ворчат:
- Заладила сорока Якова одно про всякого! Далось ему это далевое
глядельце!
- Слыхали мы эту стариковскую побаску, да ни к чему она!
- Что ее, гору-то, насквозь проглядывать! Тамошнего богатства
все едино себе не заберешь. Только себя растравишь!
- Куда нам на даля глядеть! Хоть бы под ногами видеть, чтоб нос
не разбить.
Разошлись все. Пошел и Кочеток домой, а Троша с ним рядом.
Дорогой Яша спрашивает у парня: чей да откуда, каким случаем в Мурзинку
попал, какие камешки находить случалось, по каким местам да приметам.
Троша все отвечает толково и без утайки, потом и сам спрашивает:
- Дядя Яков, о каком ты далевом глядельце поминал и почему это
старателям не любо показалось?
Яков видит: парень молодой, к камешкам приверженность имеет и
спрашивает не для пустого разговору, доверился ему и рассказал:
- Сказывали наши старики, что в здешних горах глядельце есть.
Там все пласты горы сходятся. А далевым оно потому зовется, что каждый
пласт, будь то железная руда али золото, уголь али медь, дикарь-камень
али дорогой самоцвет, насквозь видно. Все спуски, подъемы, все выходы и
веточки заприметить можно на многие версты. Глядельце это не снаружи, а
в самой горе. Добраться до него человеку нельзя, а видеть можно.
- Как так?
- А через терпеливый камешок.
- Это еще какой? - спрашивает Троша
- Тут, видишь, штука какая, - объясняет Кочеток, - глядельце
отк...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• ...
• 71
• 72
• 73

Поділитися у соцмережах