Жанр: Спорт
Только вперед
...дой моряк. - На старт,
Baнвейн! Защищай честь Голландии!
К этому крику присоединился и кое-кто из зрителей первых рядов, но,
поняв свою оплошность, они быстро замолчали.
Ванвейн покачал головой, знаками показывая, что у него нет с собой
спортивного костюма.
- Я одолжу тебе плавки, Ванвейн! - кричал моряк с галерки. - Плыви,
не трусь!
- На старт, Ванвейн! Стань рядом с "Северным медведем"! - громко
требовал зал.
Ванвейн, весь красный, вскочил с места и чуть не бегом направился к
выходу. Под свист галерки он покинул бассейн.
Леонид снова прыгнул в воду. Он плыл медленно, и в ярких лучах
прожекторов отчетливо видны его идеально правильные, точные движения.
Зал восторженно ревет.
- Точная работа! Пловец-ювелир! - кричит парень в черной фуфайке.
- Король брасса! - громко заявляет моряк.
- Король брасса! - восторженно подхватывает зал.
Леонид по лесенке выходит из воды.
Судьи опять удаляются. На этот раз они возвращаются очень быстро.
- Стиль правильный! - недовольно говорит первый судья. Он хочет еще
что-то прибавить, но гром аплодисментов не дает ему продолжать.
- Стиль правильный! - пожимая плечами, повторяют один за другим все
двадцать судей.
Главный судья дает сигнал, и оркестр начинает играть гимн в честь
победителя. Родные, торжественные, мощные звуки "Интернационала"
разносятся по всему бассейну.
Галерка дружно встает.
Нехотя поднимаются и господа в первых рядах.
На "мачту победителей" взвивается алое полотнище. Оно достигает
вершины, и вот над изумрудной водой бассейна, развернувшись, гордо
трепещет флаг Страны Советов.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЛЫЖИ - ЭТО ОРУЖИЕ
Поезд тарахтел на стыках, подолгу простаивал среди бескрайних снежных
полей у сиротливо торчащих семафоров.
"Быстрей!" - мысленно подгонял его Леонид.
Ему казалось: чуть не перед каждым покрытым снеговой папахой
блокпостом, каждой заметенной до крыши будкой путевого обходчика поезд
сбавляет ход, а на станциях совсем застревает, прямо хоть подталкивай.
Леонид вышел в узкий проход, тянущийся вдоль купе. Станы были красиво
отделаны, пол застлан ковровой дорожкой: "мягкий" вагон.
...Когда Кочетов за восемь минут до отхода поезда примчался на вокзал
в Горьком, билетов уже не было.
- Поищите, девушка, - взмолился Леонид. - Крайне нужно...
Кассирша вышла в соседнюю кассу. Прошла минута, две... Леонид с
беспокойством поглядывал на огромную стрелку вокзальных электрических
часов. Та коротким прыжком отмерила еще одну минуту...
Кассирша вернулась:
- Есть один, мягкий...
- Давайте, - Леонид протянул все деньги, какие были у него. Только бы
хватило!
"Нет хлеба - едим пироги! - подумал он. - Мягкий так мягкий!"
Кассирша долго (или так показалось Леониду?) писала что-то, стучала
компостером. Наконец Леонид схватил билет, сдачу и побежал на перрон. К
счастью, у него не было багажа, - лишь маленький чемодан.
Едва он, запыхавшись, вскочил в вагон, - поезд тронулся...
...Мимо Леонида по узкому вагонному коридорчику прошел проводник. На
подносе у него дребезжали стаканы в мельхиоровых подстаканниках. Тут же
горкой высились кубики сахара, упакованные в яркую обертку, как конфеты.
Леонид вернулся в купе. Напротив него пила чай соседка. Она брала
сахар осторожно, самыми кончиками пальцев, словно щипчиками, и притом
жеманно отодвигала мизинец. На блузке у нее был вышит крупный фиолетовый
цветок с двумя длинными продолговатыми листьями.
"Тюльпан!" - узнал Леонид.
И сразу вспомнилась Голландия. Зеленое, с примятой травой, поле
аэродрома. Их провожают на родину. Голландские рабочие-спортсмены не
знают русского языка, а советские пловцы не говорят по-голландски.
Со всех сторон несутся крики:
- Карош!
- Отшень спасибо!
- Широка страна родна!
- Расцветали яблоки и груши!..
Леонид сперва не понимал: при чем тут яблоки и груши? Потом
сообразил: голландцам просто доставляет удовольствие выкладывать весь
свой запас русских слов.
На поле возникают пять групп, пять колец, и в центре каждой группы -
советский спортсмен.
Закрыв глаза, Леонид живо видит: со всех сторон ему протягивают
книги, блокноты, фотографии. Он пишет на них только одно слово:
"Москва".
Голландские рабочие-спортсмены крепко тискают ему руки и радостно
повторяют: "Москау!"
Особенно запомнилась Леониду высокая сухощавая девушка-голландка. У
нее некрасивое лицо с крупными, резкими чертами, тусклый взгляд, прямые,
бесцветные волосы. Вокруг все улыбаются, шумят, а она стоит молча, даже
не просит автографа.
Леонид откалывает с лацкана пиджака свой значок - дешевенький значок
со шпилем Петропавловской крепости - и прикрепляет его девушке. И вдруг
лицо ее преображается. Сияют глаза (и вовсе они не тусклые!). Смягчаются
резкие черты, она растерянно улыбается: "Чем бы отдарить?"
- Не надо, не надо, - смеется Леонид.
У девушки, как назло, ничего нет под рукой, только цветок в петлице.
Она выдергивает этот фиолетовый тюльпан и протягивает его Леониду.
..."А неплохо мы там поработали! - думает Леонид. - Три золотых
медали! И вдобавок, еще одна бронзовая".
Три раза гордо взлетал на "мачту победителей" алый флаг. Американцы,
занявшие второе место, отстали от советской команды на восемь очков.
Леонид лег. Вагон идет плавно, без тряски. Только еле слышно
позвякивает ложечка в стакане на столике.
"Давно мы вернулись? - Леонид подсчитывает. - Четыре, нет, - пять
месяцев". Всего пять месяцев! А сколько событий!
Приехав из Голландии, он сразу засел за учебники и конспекты. Через
две недели начинались экзамены, а он пропустил много лекций из-за
поездок в Белоруссию и Голландию.
"Да, пришлось попыхтеть", - вспоминает Леонид.
Он заканчивал третий, предпоследний курс института. Занимался с утра
до ночи. Пришлось даже отменить тренировки.
Мастер Холмин, глядя на Кочетова, посмеивался:
- Охота тебе зубрить?! Ведь ты - звезда, чемпион страны, рекордсмен
мира! Сдай как-нибудь на троечки - и дело в шляпе!
Нет, Леонид не хотел получать троек. Он помнил, как возмущался
тройками Галузин, когда в детской школе плавания просматривал дневники
своих учеников.
- Тройка - не отметка, - сердито говорил Иван Сергеевич. - Тройка -
это посредственно. А попробуй скажи токарю, плотнику или сталевару, что
он работает посредственно. Обидится!
Кочетов проводил все дни в институтском читальном зале. Библиотекарши
и студенты уже привыкли, что угловой столик в дальнем конце зала занимал
он. За этот столик никто не садился.
"Да, все было б хорошо... - думал Леонид. - Если б не нынешние
состязания. И зачем я поехал? Ведь чувствовал - не надо..."
В середине ноября его послали на всесоюзные соревнования в Горький.
Кочетов всегда с радостью мерялся силой с другими пловцами, но на этот
раз ему не хотелось ехать. Он перешел уже на последний курс; сейчас
следовало особенно настойчиво заниматься, и соревнования были совсем
некстати. Кочетов пошел к Гаеву и заявил, что не может прервать учебы.
Ведь он - выпускник.
- Ты отличник, - сказал Николай Александрович. - Догонишь!
И, чтобы подзадорить Леонида, насмешливо прибавил:
- Уж не испугался ли чемпион своих противников?
Но, заметив сердитый взгляд Кочетова, Гаев сразу изменил тон,
засмеялся:
- Шучу, шучу! Но ехать надо. Ответственные соревнования.
..."И я, дурак, поехал", - хмуро подумал Леонид.
В конце ноября началась война с Финляндией. Леонид в Горьком сразу
бросился на вокзал. И вот сейчас он ехал в Ленинград.
Поезд двигался по-прежнему медленно. Леониду не спалось. Он оделся,
взял книгу. Не успел открыть ее, как поезд дернулся и замер.
- Стоим восемь минут, - объявил проводник.
Накинув пальто, Леонид вышел на незнакомый ночной перрон Как и всякое
неизвестное место ночью, вокзал казался таинственным. Вокруг все тонуло
в темноте. Только мерцали тусклые электрические лампочки возле буфета и
зала ожидания.
Леонид бесцельно слонялся по перрону. Неожиданно возле буфета увидел
знакомое лицо.
- Грач!..
Они так обрадовались встрече, словно год не виделись.
Грач возвращался из отпуска. Конечно, сразу заговорили о войне.
- Трудно будет, - покачал головой Леонид. - Там ведь "линия
Маннергейма". Поперек всего перешейка. Ее называют "неприступной": доты
с пушками и пулеметами, противотанковые рвы, гранитные надолбы, минные
поля. В дотах, говорят, бетонные стены толщиной в два метра,
бронированные плиты...
- Трудно, конечно, - согласился Грач. - И не только из-за линии
Маннергейма. Скалы, леса, болота и озера... Подумать только: в этой
крохотной стране тридцать тысяч озер!..
Поговорили и о заводских делах. Вспомнили прошедшее лето, когда
каждое воскресенье Леонид с заводскими пловцами отправлялся в
Центральный парк или на стадион, или в пригороды: готовились к
спартакиаде.
- Как Катя Грибова финишировала, помните?! - воскликнул Грач.
- Еще бы! - усмехнулся Леонид.
Эта недавно пришедшая в секцию продавщица газированной воды из
заводской столовой первой закончила стометровку кролем, оставив далеко
позади всех своих соперниц.
- А Виктор Махов?
Да, кузнец тоже отличился.
О себе Грач умолчал, а он, пожалуй, сделал для команды больше всех -
занял два первых места.
...В Ленинград поезд прибыл вечером.
Леонид сперва даже не узнал знакомую привокзальную площадь. Всегда
шумная, веселая, сверкающая, она теперь была погружена в темноту, словно
притаилась.
Прямо с вокзала, взяв такси с непривычно мерцающими синими фарами,
Кочетов понесся по затемненным улицам в институт.
Всего десять дней не был он в Ленинграде. Город преобразился. Теперь
он выглядел суровым, подтянутым, строгим. Прифронтовой город!
Был уже вечер, но в институтских залах и коридорах толпись студенты.
- В чем дело? - спросил Леонид у первого встречного.
- Да вот - провожаем...
- Куда? Кого?
- Ты что - с луны? Добровольцев на фронт!..
Лучшие лыжники института уходили на войну, образовав Особый отряд
лыжников-добровольцев.
Кочетов тут же, в коридоре, вырвал листок из блокнота и, приткнувшись
на подоконнике, синим химическим карандашом торопливо написал заявление.
В нем была всего одна строчка:
"Очень прошу отправить меня на фронт".
Слово "очень" он дважды подчеркнул: для убедительности. Но и это не
помогло. Комиссар особого ряда лесгафтовцев, Николай Александрович Гаев,
вернул ему заявление. По-особому подтянутый, бодрый и оживленный, он
сочувственно похлопал Кочетова по плечу и кратко сказал:
- Поздно!
- Тебя все равно бы не взяли! - утешали Леонида товарищи - боксеры,
футболисты, теннисисты. - Нас вот тоже не приняли. Только самых лучших
лыжников берут. А ты же пловец!
- Я и лыжник! - яростно протестовал Кочетов. - Имею второй разряд!
Но он убедился: все старания напрасны. Отряд уже сформирован и готов
к отправке.
Вскоре с фронта стали поступать первые сведения о действиях Особого
отряда лесгафтовцев.
В институтских коридорах кучками собирались студенты. В перерывах
между лекциями жадно читали они скупые заметки в газетах и письма с
фронта. Слава об Особом отряде разнеслась уже по всему фронту, по всей
стране.
Особенно прославился Гаев одной своей операцией.
Во главе группы разведчиков-лесгафтовцев он пошел на ответственное
задание: разыскать и уничтожить в глубоком тылу противника мощную
вражескую радиостанцию. Путь был невероятно тяжел: крутые обледенелые
склоны, усыпанные валунами, густо заросшие сосновым лесом. Узкая тропа,
петляя, то почти отвесно спускалась вниз, то вдруг взмывала на груды
огромных ребристых камней.
Путь преграждали никогда не замерзавшие болота. Сверху они были
предательски покрыты снегом, но стоило ступить - и бойцы глубоко
проваливались в трясину. В валенки набиралась ржавая, гнилая вода.
Намокшие полушубки покрывались твердым ледовым панцирем. А главное -
лыжи, попав в болото, мгновенно обрастали льдом и переставали скользить.
Приходилось тут же на морозе тщательно счищать лед. Разводить костры
запрещалось; они могли выдать врагу местоположение отряда. Да и все
равно - оттаивать лыжи у огня нельзя: они испортятся от жары, к ним
будет прилипать снег.
И все-таки лесгафтовцы добрались до цели и обнаружили, что
радиостанция находится при шюцкоровском штабе.
Ночью разведчики окружили штаб, и, как только радист послал в эфир
первые сигналы, здание взлетело на воздух. Шюцкоровцы-штабисты были
перебиты. Разведчики, забрав секретные документы, стали уходить.
Но тут-то и началось самое трудное. Вскоре разведчики обнаружили, что
за ними мчится погоня. Началась отчаянная гонка. Лютый мороз
перехватывал дыхание: было минус 43 градуса. Резкий ветер валил с ног.
Белофинны яростно нажимали, уверенные в своем превосходстве. Ведь они -
прославленные на весь мир лыжники, с детских лет привыкшие к дальним
переходам.
Но лесгафтовцы стремительно мчались все вперед и вперед. Погоня
продолжалась уже четырнадцать часов. Белофинны не сомневались, что
советские бойцы вот-вот начнут выдыхаться и замедлят бег. Каково же было
их удивление, когда отряд разведчиков после четырнадцатичасового
изнурительного бега вдруг сошел со своей старой, ранее проложенной,
лыжни и помчался прямо по целине! Причем отряд двигался не по прямой
линии, а делал крюки, запутывая свой след.
Значит, русские вовсе не стремились выбрать кратчайший маршрут?
Значит, они не устали?
Разъяренные шюцкоровцы еще ожесточеннее повели погоню. Они не могли
представить, что кто-либо в мире владеет лыжами лучше их.
Двадцать семь часов продолжалась гонка. Двадцать семь часов уходили
лесгафтовцы от врага. И ушли. Белофинны в конце концов выдохлись. Погоня
прекратилась.
...Леонид Кочетов, как и все студенты, с гордостью слушал рассказы о
замечательных подвигах своих друзей. Одно только омрачало его настроение
- почему он не с ними?..
А между тем жизнь в Ленинграде шла своим чередом.
Жители быстро привыкли к затемненным улицам, к шторам на окнах, к
ежедневным лаконичным сводкам штаба Ленинградского военного округа, к
свежим надписям на железных дверях подвалов: "Вход в бомбоубежище".
По-прежнему по утрам торопились на уроки школьники, по-прежнему
выстраивались очереди в кассы кинотеатров, когда на экраны выпускался
новый фильм; а влюбленные считали, что гулять по затемненным улицам даже
лучше.
Занятия в институте продолжались. В тишине просторных светлых
аудиторий преподаватели спрашивали химические формулы, строение
беспозвоночных, спряжение вспомогательного глагола "ту би". И
по-прежнему ставили двойку студенту, не усвоившему очередной параграф
учебника физиологии.
Жизнь шла своим чередом.
Огромный институтский актовый зал был празднично украшен: лозунги,
гирлянды, портреты. На окнах уже нет плотных черных штор - кончилось
затемнение! Над сценой - длинная, широкая полоса кумача с метровыми
буквами: "Привет героям-фронтовикам!"
Вчера в Ленинград вернулись с фронта первые воинские части. А нынче
утром по институту, как шквал, пронесся слух: к вечеру в город прибудет
Особый отряд лесгафтовцев!
Кончилась война. Всего три месяца понадобилось Красной Армии, чтобы
взломать "неприступную" линию Маннергейма.
Студенты готовились к встрече своих боевых товарищей. Но как? Как
сделать, чтобы этот день отличался от всех других праздников? Чтобы он
запомнился на всю жизнь?
Особенно волновались девушки-студентки. Что изобрести? Одна из них
предложила преподнести подарки фронтовикам. Идея понравилась. Но где
взять подарки?! Сшить, связать, вышить - уже не успеешь... Да и что
подарить? Кисеты, портсигары - их ведь обычно посылают бойцам?! Но это
не ново, а главное - большинство лыжников не курило...
Выход нашла Аня Ласточкина, Она предложила подарить фронтовикам розы.
Алые розы - символ победы! Хоть по одной! Но каждому! Обязательно
каждому бойцу!
Аня тут же ярко расписала подругам, как это будет замечательно:
- Представьте: в зал строем входят бойцы - в полушубках, валенках,
ватных стеганых брюках. Винтовки за спиной. Обветренные, исхудалые... И
тут к каждому подбегает девушка и прикалывает ему на грудь алую розу!..
- А и впрямь неплохо! - радостно воскликнула одна из первокурсниц.
- Факт, неплохо, - согласился Молодежников. - Только где столько роз
раздобыть? Зима...
Это и в самом деле казалось нереальным.
Аня помнила: когда-то в поисках роз для Леонида она обегала все
цветочные магазины. А ведь теперь нужны не три штуки! И все -
обязательно красные. А времени - в обрез.
И все-таки девушки достали цветы. Они поехали по пригородным
оранжереям. В одной как раз вчера распустились крупные алые бутоны. Но
заведующая - огромная, суровая женщина - наотрез отказалась срезать их.
- И не просите! - басом отрубила она. - Цветы, считай, уже проданы.
Обещаны на свадьбу. Певцу. Знаменитому...
Однако, когда Аня объяснила, зачем им цветы, заведующая сразу
смягчилась.
- Подождет знаменитый-то! - подмигнула она и загромыхала: - Фаня!
Срезай бутончики! Подчистую! ..
...Вечером девушки, встречая на вокзале фронтовиков, каждому
прикрепили к полушубку алую розу...
Прошло три месяца.
По широкой гранитной набережной Невы летней ночью медленно шли Леонид
и Аня.
Ночь была тихая, теплая, светлая: настоящая белая ночь. Вода в реке,
казалось, не движется, мосты и шпили четко прорисовывались на
зеленоватом небе.
Аня шла в легком белом платье без рукавов. На плечи ее был накинут
пиджак Леонида.
Они уже долго гуляли по Неве. Изредка навстречу им попадались, такие
же парочки.
- Тоже студенты, - сказал Леонид.
- Тоже уже не студенты, - поправила Аня.
У ленинградских выпускников давно стало обычаем, окончив школу или
институт, проводить ночь на Неве: прощаться с Ленинградом.
Леонид и Аня шли молча. Уже под утро повернули на Петроградскую.
- А я знаю, почему ты ходишь со мной, а не с другой девушкой, -
сказала Аня. - Удобно! Провожать не надо!
Они по-прежнему жили в одном доме.
- Вот именно! - подтвердил Леонид.
Снова помолчали.
Аня вспомнила только что кончившийся выпускной вечер.
Провожать их пришли профессора, тренеры, спортсмены. Сколько было
шума, торжественных, сбивчивых речей и дружеских трогательных
наставлении!
- Друзья! - сказал Гаев. Он сегодня выглядел необычно: худощавое,
обветренное лицо его с выпирающими скулами раскраснелось. Обычно
спокойный голос звучал взволнованно.
- Завтра поезда унесут вас в разные концы страны. Где бы вы ни были,
- помните: вы - командиры физкультурного движения. А командир - всегда
пример. С командира - спрос втрое!..
Аня все время танцевала с Леонидом. С одним Леонидом. Больше ей
сегодня ни с кем не хотелось быть...
...Леонид тоже идет задумавшись.
Давно уже хочет он сказать Ане много очень важного, но как-то не
получается.
- Вот и попрощались с Ленинградом, - говорит Аня. - Впрочем, -
грустно улыбается она, - тебе незачем прощаться ни с белыми ночами, ни с
Невой: остаешься при институте. Будешь теперь сам учить студентов. И
ставить им, бедным, двойки...
- Но ведь и ты уезжаешь недалеко, - говорит Леонид. - До Луги - рукой
подать. Увидимся!
- Увидимся, - подтверждает Аня. - А может, и не увидимся! - вдруг
озорно рассмеялась она.
Леонид обеспокоен. Эти ее внезапные переходы всегда не нравились ему.
Вот характерец! Никогда не угадаешь, что выкинет в следующую минуту!
- Послушай, Ласточка, - решительно заявляет он. - Ты можешь говорить
всерьез?
- Я всегда вдумчива и серьезна. Это отметил еще наш школьный химик!..
- Ну, перестань! Обещай отвечать вполне серьезно.
Что-то в его голосе заставляет девушку замедлить шаги, насторожиться.
- Хорошо, - соглашается она.
Леонид волнуется.
- Понимаешь, Ласточка, - говорит он. - Мы сегодня расстаемся...
"Какая оригинальная мысль!" - хочется пошутить девушке, но она
сдерживается.
- И неизвестно, когда встретимся, - продолжает Леонид.
Аня молчит.
- Мы ведь с тобой друзья, верно? - спрашивает он.
- Конечно!
Начало не совсем такое, какого она ждала. Но Аня не подает виду.
- Давай поклянемся, - торопливо говорит Леонид. - Что бы с нами ни
стряслось, куда бы ни зашвырнула нас судьба, всегда будем друзьями.
Навек! Преданными, надежными друзьями!..
- Хорошо, - вяло соглашается Аня.
Нет, не того, совсем не того она ждала!
- Поклянись, - настаивает Леонид.
- Хорошо. Будем друзьями.
- Нет, клянись!
- Клянусь!
Леонид морщится: разговор пошел как-то совсем не так. Вовсе не то он
хотел сказать...
Они подходят к своему дому. Заспанный дворник долго гремит цепью,
открывая ворота.
- Прощай, Ласточка, - говорит Леонид.
- Прощай!
Леонид стоял на бортике бассейна, взволнованный и растерянный.
Капельки воды дрожали на его широких загорелых плечах, грудь тяжело
вздымалась. Только что закончил он очередной тренировочный заплыв на
двести метров. Кочетов плыл в полную силу, с наивысшим напряжением всех
мускулов и сердца, но безжалостная стрелка секундомера показала 2 минуты
30,8 секунды. Опять 2 минуты 30,8 секунды! Уже который раз!
Рядом с Леонидом стоял Галузин. Он задумчиво перебирал пальцами
шнурок, на котором висел, болтаясь на груди, как медальон, блестящий
секундомер.
Это уже становилось похожим на какой-то заколдованный круг. Три
месяца подряд, начиная с семнадцатого июня, неустанно ведут они
тренировки, и все безрезультатно. Секундомер словно испортился. Стрелку
его никакими силами не удается удержать на расстоянии хотя бы одного
деления до той проклятой черточки, которая обозначает 2 минуты 30,8
секунды. Только достигнув этой черточки или даже перевалив за нее,
стрелка замирала.
Галузин и Кочетов за эти бесконечные три месяца испробовали уже все
известные им приемы. Но маленькая, бесстрастная стрелка упрямо упиралась
в одну и ту же отметку на циферблате. И Галузину каждый раз казалось,
что острый конец черной стрелки втыкается ему прямо в сердце.
17 июня 1940 года! В этот день телеграфные точки и тире разнесли по
всей земле взбудоражившее весь спортивный мир известие. Виктор Важдаев
побил мировой рекорд, установленный Кочетовым. Важдаев проплыл
двухсотметровку за 2 минуты 30,1 секунды, на 0,7 секунды обогнав своего
старого друга и соперника.
Этот совершенно исключительный результат казался невероятным еще и
потому, что у всех было свежо в памяти, как Кочетов недавно ставил свой
мировой рекорд. Он тогда намного перекрыл официальный рекорд мира, и это
казалось чудом, пределом человеческих возможностей. И вдруг - чудо уже
не чудо!
Леонид в тот же день послал Виктору поздравительную телеграмму, а
потом, прямо с почты, направился в бассейн. Галузину ничего не надо было
объяснять. Тренер отлично знал упорство своего ученика. Конечно, Кочетов
не согласится легко уступить свой рекорд, завоеванный очень дорогой
ценой.
- Начнем? - только и спросил Галузин.
Леонид кивнул.
И они начали. Но странное дело - такого еще никогда не бывало с ними
- упорные, трехмесячные труды не принесли никаких, ну хотя бы самых
маленьких, результатов. Кочетов лишь время от времени повторял свой
прежний рекорд, а дальше не двигался.
Казалось, они уперлись в глухую толстую стену, тупик. И выхода из
него нет.
Как всегда в трудных случаях жизни. Кочетов решил обратиться к Гаеву.
Николай Александрович был хорошим советчиком. Но потом Леонид передумал.
Ну, в самом деле, - что он скажет Гаеву? Смешно ведь жаловаться на
непослушную стрелку секундомера! Гаев скажет: "Тренируйся упорней!"
Что тут можно еще посоветовать? Вот если бы кто-нибудь мешал
Кочетову, тогда - другое дело. А сейчас нечего попусту тревожить Николая
Александровича.
И вот теперь, после очередного неудачного заплыва, взволнованные
Кочетов и Галузин стояли в бассейне возле воды и не знали, что
предпринять.
"Хорош тренер! - недовольно подумал о себе Галузин. - Так-то я
подбадриваю ученика?"
Иван Сергеевич с трудом заставил себя улыбнуться и наигранно весело
сказал:
- Итак, тренировки продолжаются. Запомни, Леня, - не так-то просто
выбить нас из седла! Клянусь своими усами, - стрелка замрет там, где мы
ей прикажем!
- Как бы вам не остаться без усов! - пробормотал Леонид.
Галузину и в самом деле все больше грозила опасность потерять свои
великолепные казачьи усы. Прошел еще месяц, а упрямая стрелка
секундомера по-прежнему ни разу не показала меньше 2 минут 30,8 секунды.
На очередную тренировку Иван Сергеевич втайне от ученика пригласил трех
своих старых друзей - опытных тренеров.
Один был высокий, горбоносый, с наголо обритой головой. Другой -
пониже и помоложе. Третий - еще пониже, коренастый, загорелый, с белыми,
крупными, как клавиши, зубами. Чтобы не тревожить Леонида, гости сделали
вид, будто случайно оказались в этот момент в бассейне. Но Леонида
трудно было провести. Он сразу понял, что "казак" умышленно собрал этот
консилиум.
Ивана Сергеевича терзало беспокойство. А вдруг он чего-нибудь не
заметил, вдруг есть какая-то, хоть самая маленькая, погрешность в работе
его ученика? Может быть, именно из-за этой мелочи они зашли в тупик?
Три тренера стояли, возле самой воды, словно в строю: по росту,
плечом к плечу. Молча пристально следили за пловцом. А Галузин заставлял
ученика то плыть медленно, чтобы гости видели каждое его движение, то
...Закладка в соц.сетях
