Жанр: Спорт
Спорт королев
...ик.
Синлак Хилл вовремя увидел первый большой барьер и быстро перемахнул через
него, но он обычно первые три препятствия проходил хорошо. В этот раз мы одолели
"Бечерс", "Кэнел-Терн", "Валентайн", "Чейер", ров с водой. Прошли второй круг. Это
было фантастически.
Из тридцати одного участника соревнований финишировало только пять, и Синлак
Хилл был среди них последним. Он с самого старта шел позади всех, потому что еще
не научился совмещать скорость со своим новым мастерством. Комментатор,
рассказывавший о ходе заезда, сказал:
- Финиш пересек Синлак Хилл, но я абсолютно уверен, что он не прошел
дистанцию.
Но Синлак Хилл прошел дистанцию, и это до сих пор в мире скачек считается
чудом.
К несчастью, он вскоре растянул коленное сухожилие и закончил карьеру на
скачках очень рано, в восемь лет. Мне довелось с ним работать после Большого
национального стипль-чеза еще раз, и он вроде бы начал исправлять свои прежние
ошибки.
Бывает, что лошадь, которая в молодости терпит фиаско в прыжках, почти
непостижимо становится прекрасным скакуном, достигнув зрелости. Гадкий утенок
превращается в прекрасного лебедя. Но если она регулярно падает, беря барьеры, в
течение двух-трех сезонов, то владельцу надо признать огорчительную правду: он
купил или вырастил гадкого утенка, неспособного стать лебедем. Это признать бывает
особенно трудно, если отец и мать были хорошими скакунами в стипль-чезе.
Жокей, который хочет прийти к финишу первым, должен установить ровный,
ритмичный галоп и постепенно ускорять его, насколько ноги и легкие его партнера
могут выдержать. Беззаботно поднятый хлыст, какие-нибудь бумажки, гонимые ветром
по скаковой дорожке, малейшая тревога во время финального рывка могут свести на
нет все предыдущие усилия.
При трудном финише многие жокеи используют хлыст, хотя есть лошади, которые,
едва хлыст коснется плеча, тут же устраивают бунт, мотают головой и вообще
прекращают скачку. Я знал жокеев, которые так нещадно били своих животных, что на
шкуре оставались кровавые полосы. Но большинство с осуждением относится к таким
методам и вообще не бьет своих партнеров. Лошади знают, что хлыст - это сигнал
для финального спурта, и достаточно лишь слегка помахать им в воздухе, чтобы скакун
увидел его уголком глаза. Редко возникает необходимость в большем. В Австралии к
кончику хлыста привязывают белые тесемки, чтобы лошадь лучше его видела, но этот
способ в Англии запрещен.
Отношение жокеев к хлысту часто зависит от характера владельцев лошадей.
Некоторые вообще не позволяют бить своих животных, другие признают, что легкое
подбадривание хлыстом может превратить отставшего в победителя, есть и неприятное
меньшинство, которое не заботится, в каком состоянии вернулась лошадь, пусть и вся
в крови, лишь бы пришла первой.
Решение жокея, прикладывать или не прикладывать чрезмерные усилия, чтобы
пересечь финиш вторым или третьим, если не удается прийти первым, тоже полностью
зависит от того, с чьей лошадью он работает. Некоторые владельцы, играющие в
тотализаторе, хотят любыми средствами оправдать свои ставки, и для них надо гнать
лошадь изо всех сил, лишь бы она заняла призовое место. Другие же говорят, мол, если
их лошади не удается победить, то не надо изнурять ее ради третьего места. Вообще же
жокеи всегда стараются занять призовое место, потому что публика за свои деньги
заслуживает интересного развлечения, но бессмысленно и немилосердно мучить
животное, которое сегодня не в форме, чтобы ублажить публику или владельца.
Нередко финиш после длинной дистанции выглядит совсем неграциозным. Ритм и
скорость куда-то исчезают, измученная лошадь медленным галопом приближается к
заветной полоске травы, борясь со слякотью и мотаясь из стороны в сторону, идти по
прямой от усталости она уже не может. И жокей тоже чувствует себя выжатым
лимоном, у него едва хватает сил дотянуть своего скакуна до финиша. Скачки
признают только очень здоровых и сильных участников.
Но какую радость доставляет плавный финиш, когда жокей в полной гармонии со
своим партнером! Волна, проходящая по мышцам лошади, тут же находит отклик у
всадника. Подобно лыжам и бильярду, летящий финиш со стороны кажется простым и
легким, но совсем по-другому воспринимаешь его в седле. Сам я сделал это открытие в
тот раз, когда впереди впервые замаячила победа.
Каждый понимает, что плохой наездник может превратить чистокровного скакуна
в тягловую лошадь. Но даже идеальный наездник и идеальный жокей не могут на
лошади, будто летящей в воздухе, выигрывать каждую скачку. Жокей руководит,
помогает, обманывает, даже мистифицирует своего партнера, стараясь привести его на
площадку, где расседлывают победителя, но он не может бежать быстрее лошади.
Работать с хорошим партнером всегда удовольствие, какое бы место он ни занял.
Естественно, больше шансов прийти первым, если лошадь искусная и умная, но даже
если ее и обошел более быстрый соперник, не пропадает удовлетворение от
гармоничного сотрудничества.
Как-то раз я кончил скачку вторым и, когда привел лошадь расседлывать, сказал ее
владельцу, отчасти чтобы сделать ему приятное, но главным образом потому, что это
была правда:
- Ваша лошадь подарила мне счастливую скачку.
- Ну и что из этого? - резко бросил он. - Вы же не выиграли.
Я ничего не ответил, но потом много думал над его словами и понял: если бы я не
радовался работе с лошадью, даже не побеждая, то не мог бы быть жокеем. Никто не
мог бы. Это во многих отношениях тяжелая жизнь, но удовольствие от участия в
скачках перевешивает все ушибы и беды. И каждый жокей считает так, потому что,
если бы он так не думал, он бы поменял занятие. Никто не сможет долго быть жокеем
стипль-чеза, если не прикипел сердцем к этой работе.
Встречаются очень трудные лошади, не все скакуны нравом и привычками
восхищают своих наездников, и было бы глупостью сказать, что каждую скачку я жду
с одинаковым удовольствием. К примеру, тупые лошади доводят до белого каления.
Они не умеют сами правильно подойти к барьеру и сопротивляются любым усилиям
жокея подвести их. Они повторяют свои ошибки снова и снова и не способны учиться
на собственном опыте. И все равно каждый раз, когда я работаю с таким животным, во
мне мерцает неразумная надежда, что вот теперь мой скакун, может быть, наконец
вспомнит, что через барьеры надо перелетать, а не переползать, что не надо тратить
энергию на борьбу с мундштуком, лучше оставить ее для финального рывка.
Больше всего меня радовали те лошади, которых я сам учил дома, которых
"выводил в свет" на скачках новичков и от заезда к заезду приводил к победе. Ни с чем
не сравнимое чувство видеть, как в твоих руках развивается молодая лошадь, как
надежды, которые она подавала в ранние годы, воплощаются в успешную карьеру,
когда она становится зрелым скакуном.
Глава 10
Счастливые годы
Сотрудничество с Фрэнком Канделлом и другие приятные для меня события
начались на ипподроме в Бангер-он-Ди.
Фрэнк не приехал на соревнования, и я еще не был с ним знаком, когда выиграл
скачку на лошади, которую он тренировал. Но несколько дней спустя Кен Канделл
познакомил нас на тренировке. Кен двоюродный брат Фрэнка, несколько лет после
войны они работали вместе, а потом Кен переехал в Кемптон и купил собственную
конюшню.
Еще в раннем детстве Фрэнк заболел страстью к скачкам, но столкнулся с помехой,
которая знакома многим молодым людям, - отсутствием средств. С
изобретательностью и ясностью мысли, которые и до сих пор остаются двумя его
самыми выдающимися качествами, он нашел выход - стал ветеринаром и вступил в
армию. Таким образом Фрэнк обеспечил себе постоянные средства к жизни и попал в
самое сердце любительского стипль-чеза. Офицер имеет право оставаться любителем
хоть всю жизнь, и Национальный охотничий комитет, который внимательно следил за
Фрэнком, когда он был студентом-ветеринаром, теперь оставил его в покое.
Тренировать скакунов для стипль-чеза - нелегкая работа. Я мало знаю о гладких
скачках, поэтому могу только повторить мнение человека, известного как тренер в
обоих видах конного спорта.
- В сравнении со стипль-чезом гладкие скачки просто пустяки. Главная забота
тренера поддерживать лошадь в здоровом состоянии, выставлять ее на соревнованиях с
бегунами низшего класса, делать ставки в тотализаторе, а потом собирать деньги. Тут
проиграть невозможно. - Он говорил с убежденностью и имел на это право. В тот
день из девятнадцати его лошадей четырнадцать победили в гладких скачках.
- Почему же вы тогда занимаетесь и стипль-чезом? - спросил я.
- Интереснее, - коротко ответил он.
По-моему, это прекрасное объяснение, почему тренеры предпочитают стипль-чез,
не соблазняясь легкостью гладких скачек.
Все тренеры работают очень много и очень напряженно. Для них не существует
сорокачасовой рабочей недели. Чуть рассветет, они уже на ногах, чтобы увидеть, как
галопируют их лошади. Весь день на скачках, контролируя собственных скакунов и
изучая, в какой форме чужие. Вернувшись домой, они снова в конюшне, проверяют,
все ли в порядке у их подопечных. Потом бесконечная работа с бумагами: одни счета
оплатить, другие представить. Заказать фураж, сено, солому, вызвать транспорт для
доставки лошадей на ипподромы, зарезервировать там для них боксы. Весь вечер им не
дают покоя телефонные звонки, а перед сном еще предстоит последний обход
конюшни.
Все тренеры живут в постоянной тревоге, что лошади могут получить какую-то
непредвиденную травму, и тогда труд долгих недель за несколько секунд пойдет
насмарку. И если лошадь здорова и прекрасно себя чувствует, но проиграла скачку,
тренер снова в тревоге, как отнесется к поражению владелец и не опустеет ли
лошадиное стойло, потому что владелец перевел его обитателя в другую конюшню.
Можно подумать, что такая нервная и выматывающая работа хорошо
вознаграждается. Но большинство тренеров признается, что главный доход получают
от удачно сделанных ставок в тотализаторе. Казалось бы, тренер ближе всех к лошади,
и кому же, как не ему, знать ее возможности. Но, видя мрачное выражение тренеров,
потерпевших поражение и, следовательно, потерявших деньги, приходишь к мысли,
что они склонны преувеличивать шансы своих бессловесных партнеров.
Когда я перестал участвовать в скачках как жокей, необходимость играть в
тотализаторе, чтобы добывать средства к существованию, отпугнула меня от
тренерской работы. Ведь я никудышный игрок. Меня не нужно было запугивать
лишением жокейской лицензии, чтобы держать подальше от букмекеров и
тотализатора: в моем случае это все равно что просить человека, ненавидящего виски,
не пить.
Над спокойствием и процветанием тренеров, будто грозовые облака на горизонте,
нависают две угрозы: первая - приводит в ярость, но быстро проходит, вторая -
действует долго и беспощадно. И причина обеих в бесчестности.
Несколько тренеров, большинство владельцев и тысячи посетителей ипподромов
убеждены, что жокеев постоянно подкупают, чтобы они проиграли соревнование.
Стоит кому-то вдруг решить, что жокей "осадил" лошадь, как словечко моментально
расходится, будто круги на воде, и несчастный парень неожиданно узнает, что у него
отобрали лошадей, с которыми он постоянно работал. Никто не хочет понять, что ему
просто невыгодно принять взятку, какой бы большой она ни была, потому что он
теряет репутацию, постоянную работу, а иногда и жокейскую лицензию.
Ирония судьбы заключается еще и в том, что некоторые жокеи за свою честность
расплачиваются работой. Бывают случаи, когда владелец отказывается от услуг жокея
только потому, что тот не проиграл скачку, которую владелец велел ему проиграть.
Меня только однажды пытались подкупить, чтобы я проиграл скачку. Дуглас тогда
тренировал лошадей в Бангер-он-Ди, а я приехал к нему, потому что завтра мне
предстояло работать с одним из его скакунов. Раздался телефонный звонок, поговорив,
Дуглас вернулся с широкой ухмылкой.
- Нам только что предложили по пятьдесят фунтов каждому, чтобы завтра наша
лошадь не пришла первой.
- И что ты сказал?
- Посоветовал отправиться к черту.
Тренер может проиграть одну скачку, потому что имел несчастье быть обманутым
жокеем. Но если он и дальше будет прибегать к услугам этого нечестного человека или
любого другого жокея, известного своей склонностью к жульничеству, то такой риск
уже граничит с глупостью. Но, с другой стороны, с трибуны нельзя увидеть, с какими
трудностями столкнулся жокей, и, возможно, то, что кажется мошенничеством, на
самом деле единственный способ довести заезд до победного конца. Попытка
"осадить" лошадь и вправду должна быть вопиющей, чтобы ее можно было доказать.
Вторая угроза, которая постоянно мучает тренеров, - допинг. Эту проблему
постоянно обсуждают, но удовлетворительного решения пока не найдено, хотя, по
старым правилам, тренер автоматически лишался лицензии, если в слюне его лошади
находили какие-либо наркотические средства. Эти правила были изменены, потому что
стало несомненным, что невинные тренеры страдают не меньше, чем виновные. Но и
сейчас никто не гарантирован от несправедливых решений. Очень трудно, почти
невозможно доказать, давал ли тренер лошади допинг или нет. Судьба его лицензии
полностью зависит от доверия, которое питают (или не питают) к нему стюарды,
ведущие расследование.
- Если я поехал на одно соревнование, а лошадь послал на другое, - сказал както
Фрэнк Канделл, - и там кто-то предложил моему конюху сто фунтов за
возможность побыть пять минут наедине с лошадью, то меня признают виновным в
том, что я дал ей допинг, и я потеряю все, на что ушли годы жизни.
Для того чтобы обезопасить лошадей (впрочем, и тренеров тоже), сейчас на
ипподромах введены строжайшие ограничения: доступ посторонним в конюшни
запрещен, и все конюхи обязаны показывать пропуск с фотографией, прежде чем войти
в бокс. Но никакие строгости не могут помешать конюху дать, к примеру, лошади
ведро воды перед заездом, а этого вполне достаточно, чтобы она пришла последней.
Мне всегда казалось бессмысленным подозревать тренера в том, что он дал своему
скакуну допинг, чтобы тот проиграл. Ведь вся жизнь тренера посвящена одной цели -
победить на скачках, зачем же ему идти на такой риск, чтобы свести на нет
собственную работу.
Другое дело, когда лошади дают допинг, чтобы она победила, потому что для
такого вида мошенничества необходимы специальные знания. Допинг надо дать в
исключительно точное время, а это может сделать только тренер.
Мне дважды пришлось работать с лошадьми, которым, уверен, давали допинг,
чтобы они пришли первыми.
Первый случай оставил у меня ужасное впечатление. Еще в паддоке лошадь
брыкалась, вставала на дыбы, глаза у нее почти выкатились из орбит, изо рта шла пена.
Она, как слепая, неслась прямо на первый барьер, будто его там не было. На этом наше
партнерство закончилось. Но несчастное животное вскочило на ноги и умчалось кудато,
не разбирая дороги. Позже ее нашли в десяти милях от ипподрома, к счастью для
тренера, потому что у нее не смогли вовремя взять слюну на анализ. Этот случай
хороший пример того, как трудно манипулировать с допингом, когда имеешь дело с
лошадью. Видимо, тренер не нашел никого, кто мог бы посоветовать ему правильную
дозу, а это не такой вопрос, какой задашь первому встречному. Должно быть, моя
кобыла в тот день получила сокрушительную порцию.
Вторая лошадь не была так явно стимулирована к победе, хотя я заметил признаки
взбадривающего допинга. Она всего дней десять как поменяла конюшню, и новый
тренер не знал, что я уже несколько раз работал с ней в прошлом и имел возможность
убедиться, что она ненавидит скачки. Некоторые считают, что такие животные
прекрасный объект для допинга, потому что он заставляет их бежать много быстрее,
чем в нормальном состоянии. Но допинг ничего не добавит лошади, которая
физически не способна к высокой скорости.
Но в тот день лошадь показала чудеса скорости и легко выиграла. Потом мне
пришлось с ней работать еще раз, и она ничем меня не удивила: не получив допинга,
она лениво тащилась всю дистанцию, начинала в фаворитах, а пришла почти
последней.
Когда я начинал работать для Кена Канделла, у него было очень много скакунов и
всего несколько лошадей для гладких скачек, у Фрэнка же, напротив, в основном были
только бегуны. Но три года спустя они поменялись ролями, и я почти незаметно
поменял конюшню. Мы все еще жили в доме Кена, я работал с его лошадьми и
выполнял другие его поручения, но все же большинство заездов проводил на лошадях
Фрэнка.
В течение трех сезонов удача почти не изменяла мне, и я очень счастливо
участвовал в соревнованиях с лошадьми лорда Байстера, Кена и Фрэнка, твердо
убежденный, что жизнь повернулась ко мне светлой стороной. Думаю, что меня вполне
устроило бы все свои годы оставаться жокеем со скромными успехами, без резких
взлетов и падений, которые пришлось пережить с тех пор.
Много лет меня нанимали для участия в соревнованиях за Золотой кубок в
Челтенхеме, но из-за капризов погоды или частых невольных визитов в челтенхемскую
больницу мне еще так и не довелось поработать на этих самых престижных скачках. И
в марте 1953 года мне предстояло смотреть заезды с трибуны, потому что лорд Байстер
выставил Маринерс Лога, которого тренировали в Ирландии, оттуда же приехал и
жокей для работы с ним.
Но накануне дня Кубка тренер Питер Кезелт, для которого я раньше не работал,
попросил взять скакуна, Стейткрефта, потому что его жокей получил травму. Я с
удовольствием согласился и на следующий день надел бледно-голубую с белым форму,
цвета миссис Джон Уайт, владелицы лошади.
Обычно жокей, когда входит на парадный круг, прямо направляется к тренеру и
владельцу, чтобы поздороваться и получить последние инструкции. Я поискал глазами
мистера Кезелта и миссис Уайт и увидел, что они беседуют с Их величествами
королевой и королевой-матерью, которые в тот день приехали на скачки и наблюдали,
как выводят лошадей. Лорд Байстер, заметив мое смущение, подозвал меня к себе, он с
ирландским жокеем стоял недалеко от королевской компании. И в этот момент мистер
Кезелт положил руку мне на плечо.
- Пойдемте, - сказал он, - я представлю вас королеве.
Я последовал за ним, поклонился, пожал руку королеве и королеве-матери и с
большой неловкостью обнаружил, что невозможно снять шляпу, если она в виде шлема
и завязана тесемками у тебя под подбородком.
До сих пор помню, что стояла холодная сырая погода и на королеве было меховое
пальто и желтый шарф. Мы поговорили о Стейткрефте, а когда к нам присоединился
лорд Байстер, то и о Маринерс Логе. Затем мистер Кезелт помог мне вспрыгнуть в
седло, и мы со Стейткрефтом отправились на старт. Но мой скакун на половине заезда
растянул коленное сухожилие, и когда я вел его назад, то размышлял о совпадениях,
которые привели к встрече с королевой и королевой-матерью. У меня и мысли не
мелькнуло, что это отнюдь не последняя встреча.
Шесть недель спустя мистер Кезелт предложил мне в следующем сезоне регулярно
работать для него. Этот момент я никогда не забуду. Мы стояли на веранде,
опоясывающей весовую в Сендаун-Парке, и меня сильно взволновало его
предложение. Работать для мистера Кезелта означало работать с лошадьми,
принадлежавшими королевской семье, то есть я поднимался сразу на несколько
ступенек по лестнице своей личной карьеры. Даже сэр Эдмунд Хилари, поднявшись на
Эверест, наверно, не чувствовал себя на такой высоте, как я в тот момент.
Но мне пришлось сказать, что я должен посоветоваться с Фрэнком, согласится ли
он, чтобы я работал для него только часть времени, и к тому же я только что
возобновил контракт с лордом Байстером, который нельзя разорвать, даже если бы я
хотел. Кен и Фрэнк, так же как и Джордж Оуэн годы назад, напутствовали меня
принять лестное предложение, и в сезоне 1953 - 54 года я работал для лорда Байстера,
мистера Кезелта и Фрэнка, когда первые два не нуждались в моих услугах.
Для Питера Кезелта тренировка скакунов вначале была увлекательным хобби. Он и
двое его друзей владели несколькими лошадьми и получали огромное удовольствие от
участия в скачках. Они держали лошадей в доме мистера Кезелта в Кенте и нанимали
тренера для работы с ними.
Когда как жокей-любитель мистер Кезелт в течение семи сезонов одержал
шестьдесят побед, он решил взять тренерскую лицензию, чтобы самому готовить
скакунов к соревнованиям. Первое время его конюшня пополнялась в основном за счет
лошадей, которых посылали к нему друзья, но, когда другие владельцы увидели, каких
успехов добиваются его подопечные на скаковой дорожке, мистеру Кезелту пришлось
пристраивать дополнительные боксы, и скоро он стал одним из ведущих тренеров
Англии.
В новом сезоне все устроилось хорошо.
У мистера Кезелта было много молодых лошадей, которые участвовали в
соревнованиях новичков и завоевали несколько побед. Скакуны лорда Байстера
обычно выходили на старт трехмильной дистанции для взрослых высококлассных
животных. И эти два вида скачек сталкивались реже, чем можно было ожидать. И
Фрэнк Канделл тоже мог всегда рассчитывать на меня. Так что все получилось самым
лучшим образом: я работал с великим множеством лошадей, и великое множество раз
мы приходили к финишу первыми.
К Рождеству я выиграл столько скачек, сколько раньше мне едва удавалось за весь
сезон. Началась длинная необъяснимая полоса удачи. Не только хорошие лошади, от
которых ожидали победы, приходили первыми, но и животные, никак раньше не
проявлявшие своих достоинств, энергичным галопом выигрывали заезд, и почти
безнадежные флегматики победно вели скачку, когда их эффектные соперники падали.
Погода стояла терпимая, падения не мешали мне продолжать соревнования, и я все
время думал, что такая удача не может продолжаться долго.
Но она продолжалась.
После Рождества из-за плохой погоды наступил небольшой перерыв, и дожди
подмыли мою удачу. В день соревнований за Золотой кубок в Челтенхеме мне
показалось, что счастливая полоса закончилась.
Мне предстояло работать для лорда Байстера с Маринерс Логом, и я надеялся, что
короткая прогулка со Стейткрефтом в прошлом году завершила длинную череду
невезений, мешавших мне принимать участие в этих скачках. Но я ошибался. За
несколько заездов до соревнований за Золотой кубок я работал с Лочроем, упал после
последнего барьера и вывихнул левое плечо.
В который раз я отправился в травмопункт челтенхемской больницы, где сестра,
увидев, как Мери помогает мне войти в дверь, воскликнула:
- Как! Это опять вы! - И добавила, что у них всегда готово для меня место и я
могу лечь в постель.
Она видела меня не меньше шести раз за предыдущие три года. Но плечо быстро
поставили на место, и в этот день я не нуждался в постельном режиме, поэтому,
вскочив в такси, которое Мери вызвала по телефону, помчался на ипподром. Мне так
хотелось увидеть финиш заезда за Золотой кубок, но мы вошли в паддок, когда
последние приветствия зрителей затихали вдали и диктор в громкоговорителе объявил,
что Фор Тен выиграл, а Маринерс Лог пришел вторым.
Вывих плеча еще долго напоминал о себе, хотя через день или два, когда сняли
повязку, я забыл о нем на несколько месяцев. В конце декабря следующего сезона на
Рождественских скачках в Кемптон-Парке, когда во время очень тяжелого финиша мне
всего на кончик носа удалось обойти идущего следом скакуна, я почувствовал, что
плечо снова куда-то ушло. Судорога, которая свела руку, нарушила ритм, взятый
лошадью, и мы на голову проиграли заезд вместо того, чтобы выиграть его. Не стоит и
говорить, что владелец лошади не пришел в восторг от случившегося, но его огорчение
было несравнимым с моим, потому что повторявшиеся вывихи стали навязчивым
кошмаром.
Я очень неудачно вывихнул правое плечо на второй год после того, как начал
участвовать в скачках. Рука выпадала из своего гнезда при малейшем неловком
движении во время заезда, и хотя я ухитрялся ставить ее на место, но понимал, что
вряд ли тренерам понравится жокей, который прямо на глазах рассыпается на части.
Спас меня великий хирург Билл Теккер: он провел сложную операцию, и правое
плечо стало как новенькое. Но мне вовсе не улыбалось повторить операцию с левым
плечом и потом четыре месяца ждать выздоровления.
В мрачном и подавленном состоянии я приехал в клинику к Биллу Теккеру, ожидая
услышать худшее. Но травма оказалась не такой серьезной, как я боялся. Выяснилось,
что есть только одно положение, в котором мне грозит опасность вывиха, и Билл
предложил носить повязку, которая напоминала бы, что не надо ставить руку в эту
позицию. С тех пор под жокейской формой я всегда носил тугую повязку,
притягивающую верхнюю часть руки к плечу. Я был не единственным жокеем,
которого, будто помятый автомобиль проволокой, стягивали бинтами. Многие таким
путем помогали природе защищать слабые места.
Когда я работал для мистера Кезелта первый сезон, у нас с Мери появилось
огромное увлечение: мы строили дом.
Хотя мы были очень счастливы в доме Кена Канделла и трудно найти более
щедрого домовладельца, нам хотелось иметь собственный дом на земле,
принадлежавшей нам. Родился второй сын, я предвидел, как буду учить мальчиков
ездить верхом, а в деревне возле Кемптона, где мы жили, не нашлось бы места и для
пони. Два лета мы провели в поисках дома, который можно бы купить, но такого, в
какой влюбились бы с первого взгляда, так и не нашли.
В доме Кена, построенном в 1600 году, мы узнали и красоту и недостатки
старинных строений с их плетеными стенами и вылезавшей из штукатурки соломой,
неровными полами и отсутствием гидроизоляции. За четыре года, что мы там прожили,
Кену пришлось полностью перебрать черепицу на крыше, обновить в кухне пол и
переложить печи. Нас пугала перспектива, купив старый дом, влезть в такого же рода
хлопоты. Но мы вскоре открыли, что почти все старые дома, выставленные на
продажу, сырые, а новые, построенные в прошлом веке, безобразно уродливые. Так мы
пришли к решению, что, поскольку нам не купить такого
...Закладка в соц.сетях
