Жанр: Спорт
Спорт королев
Дик Фрэнсис
Спорт королев
"The Sport of Queens" 1957, перевод Д. Прошутина
OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru
Признательность
Я хочу выразить мою искреннюю и неизменную признательность...
Ее Величеству королеве Елизавете, королеве-матери, за большую честь ее
покровительства и за великодушное согласие с названием этой книги.
Достопочтенному маркизу Эбергэйвни, чью щедрую помощь и постоянные добрые
советы я глубоко ценю.
Всем владельцам лошадей и тренерам, нанимавшим меня, за то наслаждение,
которое я получал, работая с их лошадьми, и моим товарищам-жокеям за то
удовольствие, которое я находил в их компании.
Моему соседу Джеффри Бумфри, изобретателю и писателю, за уроки, которые я
почерпнул в прозрачном стиле его прозы.
И Мери, моей жене, за большее, чем она разрешит мне сказать.
Девон Лоч уверенно взлетел над последним барьером и чисто приземлился. Позади
осталось больше четырех миль и тридцать препятствий Большого национального
стипль-чеза в Ливерпуле, а впереди - ровная дорожка и всего пятьдесят шагов до
финиша.
Еще никогда в жизни я не испытывал такой огромной радости: ведь мы с Девон
Лочем уже почти выиграли Большой национальный стипль-чез!
Мы приближались к финишу под восторженные крики зрителей, и Девон Лочу,
лошади Ее величества королевы-матери, будто передалось мое возбуждение. Все
тревоги остались позади. Мой скакун стремительно несся вперед, невероятно свежий
после такой длинной дистанции. А я старался только помочь ему сохранить тот
парящий ритм, который он сам выбрал.
Финишный столб быстро летел нам навстречу, крики зрителей волнами уносились
в небо, а я радовался тому, что участвую в выполнении мечты благородной владелицы
лошади. Оставалось меньше пятидесяти ярдов до ровной зеленой полоски травы, чуть
больше десяти шагов - и мы победители.
Беда свалилась неожиданно, как наваждение. Ее не предчувствовала ни лошадь, ни
я. Девон Лоч выбросил ноги для очередного парящего шага, поэма гармоничных
движений! И вдруг - его задние ноги одеревенели и будто отнялись, он упал на
живот, конечности неестественно и неуклюже торчали по сторонам. Когда он
поднялся, то едва мог стоять.
Даже после этого, если бы он сумел завершить скачку, у него еще был шанс, так
намного мы с самого старта оторвались от других, но ритм был потерян, мечта разбита,
заезд проигран.
У каждого жокея стипль-чеза есть две честолюбивые мечты. Первая - за сезон
привести к победе больше лошадей, чем любой другой наездник, и стать чемпионом
года. И вторая - выиграть Большой национальный стипль-чез на ливерпульском
ипподроме Эйнтри. Эта книга рассказывает о том, как благодаря великой удаче
исполнилась моя первая мечта и как отчаянно близко я был к исполнению второй.
Новичок на осле
Я научился ездить верхом, когда мне было пять лет. И моим первым учителем был
осел.
Я ездил без седла, отчасти потому, что, по любимой теории отца, лучший метод
научиться соблюдать равновесие - это скакать прямо на спине лошади, но главным
образом потому, что никакое седло не подошло бы к высокой костлявой спине осла.
Когда мой старший брат увидел, как я с большим энтузиазмом, но без всякого
стиля понуждаю это многострадальное животное перепрыгивать через невысокую
перекладину, он предложил мне царское вознаграждение - шесть пенсов, если я
перепрыгну забор верхом на осле. В то время я собирался покупать игрушечную ферму
и все карманные деньги откладывал на нее. Естественно, такое предложение нельзя
было оставить без внимания. Упрямо поворачивая голову осла к забору, я изо всех сил
сдавил коленками его бока и пятками ударил по животу.
Осел взял старт, и моя голова очутилась у него под хвостом.
Когда брат наконец отдышался после смеха и вытер слезы, он нашел осла, к
счастью, слишком ленивого, чтобы убежать далеко, и привел его ко мне. Мы
повторили этот номер еще два раза, и стало очевидным, что брат может заболеть от
смеха.
Как бы то ни было, после антракта, в котором я потирал ушибленные места, а брат
поглаживал живот и щеки, болевшие от смеха, размазывал по щекам слезы и глубоко
дышал, восстанавливая дыхание, мы с ослом попытались еще раз.
Брат считал, что его шесть пенсов в полной безопасности, но мне очень хотелось
иметь ферму.
На этот раз, когда осел прыгнул, я удержался у него на спине, но мы приземлились
по разные стороны забора.
Девятилетний брат, подбадривая нас криками, помахивал веткой над головой осла,
и наконец осел и я вместе перепрыгнули забор, вместе приземлились, и рискованный
номер был исполнен.
Брат торжественно вручил мне шесть пенсов, так я получил первый жокейский
гонорар. С этого момента в глубине души я стал профессиональным наездником.
Осел был нашим постоянным компаньоном во время летних каникул. Девять
месяцев в году он вел спокойное существование на ферме моего деда в Пемброукшире,
но во время пасхальных, летних, а иногда и рождественских каникул два маленьких
безжалостных сорванца вовлекали его в нежеланную бурную жизнь. Когда нам
удавалось выпросить у соседа еще одного осла, мы совершали долгие путешествия по
окрестным дорогам, сталкиваясь на пути с воображаемыми ужасными приключениями.
Поля фермы спускались к устью реки Кледдо, поднимались и кружили по холмам,
простор, открывавшийся с их высоты, манил к исследованиям, и здесь легко удавалось
скрыться от глаз взрослых, когда они с силой громкоговорителя звали нас, чтобы
уложить спать.
Иногда мы запрягали ослов в небольшие двуколки и на круглом соседском поле
устраивали захватывающие соревнования колесниц. Устрашающими криками и
корзиной с морковкой мы умудрялись заставить ослов перейти на медленную рысь, но
в конце каждой полумили даже они едва дышали, а мы просто падали с ног от
напряжения.
Мы любили нашу ферму, дом матери, где она родилась.
Большой побеленный деревенский дом с массивными стенами шести футов
толщиной прочно стоял на земле, со всех сторон увитый плющом. Я обычно в полный
рост ложился на подоконник, выглядывая в амбразуру окна, и ноги у меня торчали
посреди комнаты. Дом врос в землю, и, чтобы попасть в холл, приходилось спускаться
по ступенькам вниз, а в спальни прямо снаружи вела короткая лестница, увитая
глициниями, образующими над ней арку. К счастью, дом был гораздо старше, чем
безобразная архитектурная мода, изуродовавшая ландшафт Уэльса в последние сто
пятьдесят лет, он не подавлял окружающую природу нахальным оранжевым кирпичом,
а благородно сливался с ней.
Уилли Томас, мой дед, твердо придерживался викторианских традиций. Он держал
детей в ежовых рукавицах, даже когда они выросли и завели свои семьи. Свой взгляд
на воспитание внуков он выражал очень кратко: "Их надо видеть, но не слышать".
Вообще же он был добрым человеком и часто брал с собой брата и меня, когда
объезжал на телеге ферму.
Мне он запомнился очень высоким, но это, наверно, потому, что я видел его
ребенком: он умер, когда мне было десять лет. Но несомненно, в округе дед
пользовался большой популярностью, к нему вечно приходили за советом соседи, и
дом всегда гостеприимно встречал каждого и всегда был полон народа.
Моя бабушка, у которой постоянно в то время жил кто-то из ее пяти детей со своей
семьей, удивительно спокойно управляла этим огромным хозяйством, все шло
слаженно, как в хорошем отеле. Сколько же тяжелой работы приходилось ей
проделать, чтобы получить такой результат: ведь в доме не было электричества, а
поблизости магазинов.
Почти всю нашу еду давала ферма. Масло и сыр делали в своей маслодельне, и два
раза в неделю просторная кухня наполнялась несравненным винным запахом
пекущегося хлеба. Здесь же коптили ветчину, заготавливали на зиму фрукты и овощи и
каждый месяц варили большую бочку хорошего пива для утоления жажды работников,
которые за длинными, выскобленными добела столами ежедневно обедали на ферме.
Хотя меня постоянно манили запахи, тепло и дружелюбие кухни, но я там
проводил мало времени. Ведь самые волнующие события происходили во дворе в
захватывающем мире мужчин.
Больше всего меня, конечно, привлекала конюшня. Два-три раза в неделю дедушка
ездил на охоту с собаками. Он справедливо гордился своими верховыми лошадьми,
которых сам выращивал с большой заботой и успехом. Целые часы я проводил среди
жеребят, играя и разговаривая с ними, и очень скоро научился определять, кто из них
правильно развивается и станет хорошей лошадью.
Мне нечасто удавалось видеть охоту, потому что, хотя мы приезжали на ферму
каждое Рождество, отец оставался там всего два-три дня. У моего брата, Дугласа, с
детства была предрасположенность к туберкулезу легких, и он не мог жить в городе,
поэтому его оставляли у бабушки. Как я завидовал его болезни, когда слушал планы
будущей охоты, которую не увижу, потому что, прежде чем будет обглодана последняя
косточка рождественской индейки, меня увезут в город.
На пасхальные и летние каникулы мать и отец часто отправляли меня одного в
Пемброукшир, поручив присмотру кондуктора. Меня раздуваю от важности и чувства
независимости, и, естественно, материнские инстинкты леди, соседок по купе,
вызывали глубокое сопротивление, хотя я охотно принимал от них шоколадки. Больше
по душе мне были пожилые джентльмены, которые или вовсе не обращали на меня
внимания, или строго предлагали разгадать кроссворд в "Таймсе", очевидно, считая,
что это поможет семилетнему мальчику скоротать скучное путешествие.
В счастливые дни дед встречал меня на другом берегу устья реки, милях в шести от
фермы по прямой, но почти в тридцати милях, если ехать по дороге через мост.
Обычно в спокойные дни, чтобы не делать такой крюк, дед переправлял лошадей на
лодке. У него была большая плоскодонка, похожая на паром, где хватало места не
только для всех его друзей с лошадьми, но и для собак.
Веселье начиналось с погрузки. Уже переправившиеся в плоскодонку пассажиры,
чтобы не замерзнуть, топали и прыгали, поджидая тех, кто еще оставался на берегу.
Когда все благополучно попадали на борт, лодка спокойно отходила от берега, и мы с
хорошей скоростью пересекали реку шириной в милю.
Летом отец иногда переправлял лошадей на тот берег, чтобы ехать на выставку, где
их показывали, а потом продавали. Но он брал не паром, а гребную шлюпку, и лошади
просто плыли рядом. Хотя отец и мать делали это всю жизнь - они оба родились и
выросли в Пемброукшире, - мне редко удавалось участвовать в таких путешествиях, я
мечтал о них как о великом приключении.
Родители уехали из Уэльса после Первой мировой войны 1914 - 1918 годов, когда
отец вернулся из Франции с тремя ранениями и без работы. Они устроились в деревне
Уэддон-Чейз, где знание лошадей и охоты могло помочь отцу найти хорошее место.
Его взяли в роскошные конюшни, которым покровительствовали герцог Виндзорский,
и принц Уэльский, и другие близкие ко двору люди. Правда, несколько лет спустя
конюшни сгорели.
После пожара Горацио Смит пригласил отца, и большую часть моего детства отец
управлял конюшнями Смита в Холипорте.
Школа верховой езды Горацио Смита в Лондоне пользовалась широкой
популярностью, среди ее учеников и покровителей были многие члены королевской
семьи. Смит когда-то считался авторитетом в тренировке упряжных лошадей, но после
Первой мировой войны началось общее увлечение моторами, и упряжные лошади
ушли на пенсию. Тогда Смит решил открыть конюшню в деревне, где будут готовить
лошадей главным образом для верховой езды, поэтому ему необходим был опытный
человек, который мог бы управлять хозяйством в его отсутствие.
Смит купил небольшую конюшню на пятнадцать боксов и отправился вместе с
отцом на поиски подходящих лошадей. Они объездили всю Англию и Ирландию.
Вместе с другими талантами отец обладал еще и чутьем на верховых лошадей. Он с
первого взгляда определял, какую надо купить, а какую оставить хозяину. И вскоре
Горацио Смит уже полностью полагался на мнение отца и дал ему полную свободу в
выборе очередной покупки. Отец с лихвой отплатил мистеру Смиту за доверие. Через
два года хозяйство так разрослось, что пришлось купить в Холипорте большую
конюшню на шестьдесят боксов с просторными паддоками и помещением для школы
верховой езды, которая вскоре стала знаменита на всю страну.
Мы переехали в Холипорт, когда мне исполнилось семь лет, и здесь в большом
бунгало рядом с конюшней прожили десять лет. Позднее в этом доме поселился сам
мистер Смит. В те дни он жил в Лондоне, где управлял своей школой, и приезжал в
Холипорт раза два в неделю, чтобы обсудить с отцом дела и совершить обмен
лошадьми между двумя хозяйствами. Полукровок и пони сначала присылали из
Лондона в Холипорт на случай, если кто-то захочет взять животное напрокат или
купить. И к тому времени, когда в Холипорте открылась и приняла первых учеников
вторая школа верховой езды, там уже был богатый выбор полукровок и пони. У
берейтора отбоя не было от учеников и все дни расписаны по часам.
Хотя отец хорошо разбирался в полукровках и пони, но все же больше всего его
интересовали гунтеры. Он покупал молодых лошадей, тренировал их для спортивной
охоты и скачек с препятствиями, а потом перепродавал. И вскоре он создал конюшням
Смита прекрасную репутацию: все знали - здесь всегда можно купить лучших
гунтеров в Англии.
Мне исключительно повезло с работой отца. Наверно, немного мальчиков имели
возможность учиться ездить верхом на всех возможных видах пони. У отца обычно
бывало восемь-девять человек, тренировавших гунтеров под его руководством. Они не
обращали внимания на молоденьких маленьких пони, понимая, что слишком велики и
тяжелы для них. Так что мы с Дугласом не боялись конкурентов.
По-моему, все маленькие мальчики любят играть, подражая работе отца. И мы
тоже чувствовали себя на седьмом небе, когда нам разрешали ездить верхом на пони
по двору. Но постепенно вышло так, что игра отошла на второй план, а верховая езда
стала для нас обоих страстью и всепоглощающим интересом.
До четырнадцати лет, когда здоровье Дугласа окрепло, он приезжал к нам в
Холипорт обычно не больше чем на неделю, и теперь наступила его очередь
завидовать мне: он уезжал дышать свежим морским воздухом, а я оставался ездить
верхом на пони.
На школу я смотрел как на несносную помеху серьезной деловой жизни, а долгие
часы, проведенные за арифметикой и историей, считал напрасной тратой времени.
Каждый день я упрашивал родителей разрешить мне остаться дома. Отец вообще не
обращал внимания, хожу я в школу или нет, и только благодаря твердости мамы я все
же время от времени появлялся на уроках. Упрямством и главным образом хитростью
мне удавалось дня два в неделю оставаться дома, кроме, естественно, субботы и
воскресенья.
Ни Дуглас, ни я никогда не брали официальных уроков верховой езды. Мы сами
постепенно набирались опыта и учились на ошибках. Иногда отец издали кричал:
- Дик, спрячь локти. - Или: - Сиди прямо, мальчик, выпрями спину.
Но чаще мы прислушивались к берейтору, когда он учил других детей, и следовали
его советам.
Мы с Дугласом познакомились с таким количеством животных, что вскоре уже
могли судить, подходит этот пони для верховой езды или нет. И нам казалось вполне
естественным исправлять ошибки тех пони, какие попадали в руки. В семь-восемь лет
я учил плохих пони тому, чему хорошие пони уже научили меня.
Сначала робко, а потом все более уверенно мы учили жеребят пони ходить
собранно, не выбрасывать ноги по сторонам; если малыш начинал нервничать,
успокаивали его ласковыми словами, учили разным трюкам. И постепенно получилось
так, что, когда во двор приводили новых животных, отец говорил:
- Дуглас, проскачи-ка на этом, посмотри, на что он годится. - А иногда: - Дик,
погляди, что делать с этой старой клячей?
Мы очень гордились, когда берейтор просил нас поупражняться с его учениками,
если у них что-то не получалось, или научить их, как заставить пони прыгать.
Наверно, мы не стали самодовольными маленькими наглецами только благодаря
тому, что отец, берейтор и сами пони вбили в нас понимание: сколько бы мы ни
учились, остается еще очень много такого, чего мы не знаем. Нам никогда не
разрешали радоваться достигнутому, никогда не внушали, мол, вы уже умеете, всегда
призывали к новым усилиям. Теперь я понимаю, что эти предостережения, внушенные
мне в таком раннем возрасте, очень разумны. С каждым годом я убеждаюсь, что всегда
есть чему учиться, очень опасно благодушествовать, освоив одно ремесло:
неожиданное и болезненное падение приведет к горькому разочарованию.
Пони, на которых мы с Дугласом ездили, нам не принадлежали, и рано или поздно
неизбежно приходилось расставаться с ними. Сначала я сильно огорчался постоянной
потерей своих дорогих друзей, но со временем научился не привыкать к ним с такой
любовью и нежностью. Изменилось и мое отношение: прежде я горевал, когда уходил
хорошо воспитанный, очаровательный пони, со временем сожалел, что уходит трудное
животное, которое еще нуждается в тренировке. Я просто страдал, когда видел, как
уходит моя работа, сделанная только наполовину. Понятно, когда появлялся
покупатель, то пони продавали, не спрашивая, считаю я работу завершенной или нет.
Мистер Смит забрал из Холипорта несколько лучших пони для школы в Лондоне,
где Ее величество королева и Ее королевское высочество принцесса Маргарет учились
ездить верхом. Для меня было большим удовольствием тогда и остается сейчас
размышлять о том, что я помог тренировать пони, на которых две принцессы учились
ездить верхом.
Первую скачку я выиграл в восемь лет. Соревнования заключались в том, чтобы
без помощи рук первым достать яблоко, плавающее в ведре с водой, и я с сожалением
должен признать, что победой обязан отнюдь не своему умению работать с пони.
Накануне соревнований ночью, лежа в постели, я придумал способ, как впиться зубами
в твердое яблоко, плавающее в воде, и составил программу действий. Фактически был
только один путь.
На соревнованиях я спрыгнул с пони, встал на колени перед ведром, набрал
побольше воздуха, широко открыл рот над яблоком, придавил его собственной головой
ко дну ведра и там, крепко зажав его губами, вонзил в яблоко зубы и вытащил из воды.
Я выиграл заезд по минутам, но мама не выглядела счастливой от победы своего сына.
Почему-то ей было важнее побыстрее выжать мокрый воротник пальто и высушить
влажные волосы. При этом она пророчила мне неминуемую смерть от воспаления
легких в ближайшие дни.
Ее страхи не были обычной материнской мнительностью, я и вправду чуть не умер
от пневмонии в шесть месяцев и с тех пор легко и часто простуживался. Старший сын
Дуглас - полуинвалид, младший - тщедушный заморыш, мама жила в постоянном
страхе за нас, и то, что с годами я сделал из себя человека крепкого телосложения, до
сих пор удивляет ее.
После этих соревнований отец стал брать меня на парадный круг, где выставляли
для продажи лошадей и пони. И когда мне удавалось какой-нибудь уловкой отделаться
от школы, я всякий день проводил на парадном круге, показывая пони из конюшни
Смита. Я объезжал круг за кругом, чувствуя себя самым счастливым человеком на
земле. А отец в это время выполнял свою работу - продавал того пони, на котором я
сидел.
Лет десять показы лошадей на выставках-продажах заполняли летом всю мою
жизнь. Большая практика и постоянный пример такого опытного специалиста, как
отец, позволили мне быстро научиться демонстрировать лучшие качества лошадей и
пони. Во всяком случае, года через два после того, как отец первый раз взял меня на
парадный круг, я начал выигрывать призы по классу пони и по классу верховой езды и
добавлял свою долю в стеклянную вазу, где хранилась общая коллекция медалей,
полученных пони и лошадьми за время их короткого пребывания в этой конюшне.
Себе я мог оставлять только награды по классу верховой езды, которые хранил в ящике
комода, потому что мне казалось нескромным нацепить на себя большой пунцовокрасный
круг с надписью "Лучший мальчик-наездник".
Первый раз я встретил Ее величество королеву, когда мне было двенадцать лет.
Это случилось в Ричмонде на выставке лошадей, где я занял первое место по классу
верховой езды и получил в награду охотничий кнут. Маленькая девочка с
внимательным взглядом очень старательно вручила мне награду. Я поклонился и
поблагодарил принцессу Елизавету, и она ответила мне улыбкой. Долгие годы я
пользовался этим кнутом, он и сейчас хранится у меня среди других призов.
Без всякого волнения я воспринимал результаты соревнований по классу пони.
Побеждал, если животное было хорошим, и проигрывал, если было плохим, и
насколько я помню, без гордости в первом случае и без ревности во втором. По-моему,
в этом отражался отцовский профессиональный подход к показу лошадей и пони. Он
внушил мне, что на выставках демонстрируют достоинства животных, а вовсе не мои,
и победа присуждается пони, а не наезднику.
Даже когда я выигрывал соревнования по классу верховой езды, он похлопывал
меня по плечу - высший знак одобрения, - а потом на всякий случай бросал какоенибудь
замечание, предназначенное заземлить мое мнение о себе, если бы вдруг оно
взлетело слишком высоко.
- За такую вытянутую вперед голову я бы не дал тебе первое место, - говорил он.
Или: - Как ты думаешь, сынок, для чего тебе пятки? Используй их в следующий раз.
- А иногда он просто раздувал ноздри и выдыхал: - Гм-м. - И этот звук означал,
что он ждал от меня большего. Двадцать лет спустя, когда я выиграл скачку на лошади,
которую тренировал Джек Энтони, трижды побеждавший в Большом национальном
стипль-чезе, один из самых знаменитых жокеев моего детства, он напомнил мне слова,
которые обычно повторял тогда отец: - Если будешь тренироваться, сынок, придет
день, и ты научишься.
Но как бы мне ни нравились показы пони и лошадей, я с нетерпением ждал их
окончания, предвидя прозрачные зимние утра с волнующим завыванием охотничьих
рогов. Охота стала страстью моей жизни.
В дни школьных занятий было две возможности избежать уроков в надежде занять
свое место позади собак. Первая - убедить маму, что охота гораздо полезнее для
здоровья, чем сидение в душном классе рядом с уже простуженными мальчиками. И
вторая - доказать ей, что у меня нет высокой температуры. Как и у многих детей,
температура у меня часто поднималась без всякой видимой причины. И если мама
видела, что у меня чуть покраснели щеки, тут же появлялся термометр. Но я сумел
добиться таких успехов в пропуске уроков, что школьный инспектор стал постоянным
гостем нашего дома, и мое потребление аспирина можно считать рекордным.
Когда мне исполнилось семь лет, отец первый раз решил взять меня на охоту. Но
безжалостное чувство юмора Дугласа чуть не испортило мне праздник. Я услышал, как
отец говорил, мол, утром надо будет приучить меня к крови, и неосторожно спросил у
Дугласа, что это значит.
- О, ничего особенного, - с ужасной ухмылкой объяснил он. - Охотники
разрежут живот лисы и всунут туда твою голову.
Эта ужасная картина стояла у меня перед глазами и не давала уснуть, такой
долгожданный день теперь представлялся кошмаром, но, когда наступил самый
отвратительный момент, охотник лишь ласково провел мне по щеке смоченным в
крови пальцем и подарил лисий хвост.
С этого дня я не мог ни о чем думать, кроме как о волшебном волнении охоты: мне
снились летящие навстречу изгороди, за которыми петляли хитрые лисы, и лай собак,
бегущих впереди. Когда же я не спал, то или вспоминал прошлую охоту, или строил
планы на будущую. В школе я корпел над арифметикой, которую считал для себя
абсолютно бесполезной, а сам думал: "Как раз сейчас они спустили Эшриджвуда", а
когда после ленча я шел попинать мяч на футбольном поле, то мысленно представлял,
как они затравили лису возле Хейнс-Хилла и уже возвращаются домой. И естественно,
отметки по арифметике оставляли желать лучшего, и в день охоты мяч всегда летел не
туда, куда надо.
Рождество вдруг потеряло свою высшую важность в моем детском календаре. У
меня уже не вызывало восторга предвкушение, как я буду открывать пакет с подарком,
не волновали радостные гимны во время рождественской службы в церкви. Мне нужно
было время для более серьезных рождественских дел: начистить седло и сапоги, чтобы
они блестели, будто зеркало, подготовиться к самому важному дню в году - дню
большой охоты.
Очарование охоты для меня никак не связывалось с конкретным убийством лисы,
оно просто означало успешное завершение дня. Очарование охоты заключалось в
восхитительной свободе: я носился по полям так быстро, как только мог, и так
отважно, как позволяла моя храбрость. Я пытался заставить пони идти следом за
хорошей лошадью, знал каждый куст и каждый камень в округе и считал делом чести
никогда не въезжать в ворота, если можно перепрыгнуть с пони через забор.
За исключением года смерти деда, зимой охота, а летом показ пони и лошадей
стали для меня главным занятием, пока Вторая мировая война не прервала налаженный
ход вещей. После смерти деда бабушка осталась одна в большом доме, потому что все
ее дети были женаты или замужем, имели свои дома и своих детей. Даже Дуглас вырос,
здоровье его стало крепче, и он вернулся к нам. Тогда решили для компании послать к
бабушке меня, и почти год я прожил у нее. А мои дяди, тети, кузены и кузины по
очереди приезжали в гости, но даже их приезды не прогоняли печаль и тишину дома.
Он стал похож на раковину, в которой свистит шум прошлого. Грустное настроение
создавал не только уход притягательной личности деда, просто все чувствовали, что
пришел конец целой эпохи в жизни нашей семьи.
В конце концов ферму продали. Дед завещал ее своим детям, но ни один из его
трех сыновей не мог выкупить хозяйство у своих братьев и сестер, да никто
фактически и не хотел, потому что фермерство в начале тридцатых годов вовсе не
казалось процветающим бизнесом.
К великому моему негодованию, приходилось продолжать образование, и каждый
день я ходил за две мили в маленькую двухкомнатную школу в деревне Лоуренни.
"Ранец за спиной, с
...Закладка в соц.сетях
