Жанр: Спорт
Среди стихий
...его затаскивало под воду, отрывало в стороны руки и
ноги, и он оказывался распятым (рассказывая это мне в московской квартире,
он протягивал в стороны свои огромные руки и ноги, и ему явно не по росту и
не по ширине плеч была эта маленькая квартира, и казалось, сейчас он заденет
за стены своими могучими кулаками). Плавает Игорь великолепно, но еле-еле
выплыл тогда. Он уцепился за борт лодки, которая к нему подошла. После этого
случая была отвергнута раз и навсегда "нижняя стойка".
Пробуя плавать на относительно спокойных участках рек, я пытался
выработать рациональную линию поведения в воде. Плавал в спасжилете и без
жилета, в одежде и без нее, в мотоциклетной каске и в купальной
шапочке. Безусловно, быстрее и легче всего выскочить на берег, когда на тебе
одни плавки. Но это при условии, что вообще выскочишь. Надувной жилет мешает
плыть. Но в серьезной воде плыть не обязательно, да и почти бесполезно,
потому что скорость струй, переплетающихся в различных направлениях, в
десять раз превышает скорость пловца. Жилет же с силой в 20-30 килограммов
тянет вверх, и можно отдаться на волю волн. Конечно, обходить препятствия и
маневрировать в жилете труднее, зато он может защитить при ударе.
Кстати, удары о препятствия далеко не всегда страшны. Вода обходит
большие камни, стены, и человека в конечном итоге потащит мимо, а если и
ударит, то не сильно. Другое дело препятствия, проницаемые для воды: завалы,
деревья, гребенки из узких острых камней, тросы, железный хлам, низко
нависающие над водой выступы скал; от них жилет не защитит, от них надо
убегать, выжимая всю силу из рук и ног.
В последние годы применение надувных жилетов стало общепринятым, и
маршрутные комиссии запрещают совершать сколько-нибудь сложный сплав без
них. Мне однажды пришлось плыть в очень мощном пороге в жилете. Он мешал
сознательным действиям, но я не уверен, выбрался бы без него из той
воды. Это было на Алтае в реке Катунь. Плот перевернулся ранним утром,
вскоре после отплытия с ночевки. Мы были еще полусонные, замерзшие после
холодной ночи и утра с заморозками, и уже на ходу я лениво завязывал на себе
и надувал жилет. Только я закончил эту операцию, как потребовалась сильная
работа на греби. Река шла в сужение между скалами, и там что-то шумело. На
этом участке мы не ожидали серьезных порогов; это была ошибка, вызванная
плохим качеством имевшихся у нас карт. Приставать было поздно. Мы вошли в
сужение. Там оказался крутой слив - красивая водяная гора, а за ней
поднимался вал, который, казалось, перевернуть может и пароход. Мы вошли в
вал довольно косо, и я не очень удивился, когда передний левый угол плота,
на котором я стоял, вознесся высоко-высоко над рекой, и плот стал
опрокидываться (хотя это, конечно, удивительно, что пятитонный плоский плот
начинает кувыркаться, как игрушечный). Я оказался совсем рядом с плотом, а
ребят раскидало метров на пятьдесят сзади. Я поплыл к одному парню, который
был дальше остальных и, как я решил, нуждался в помощи. Реальной помощи я
оказать ему не смог, разве что моральную поддержку своим присутствием. В
это время остальные вскарабкались на перевернутый плот, и он довольно быстро
уходил от нас. Впереди был еще один слив и за ним серия больших валов. Перед
первым и вторым валом я проявлял еще некоторую заботу о своем напарнике,
крича ему непрерывно один и тот же совет: "Спокойно, не сопротивляйся, не
сопротивляйся!" Под вторым валом меня потащило куда-то в мрачную глубину, и,
несмотря на сильную тягу, создаваемую подъемной силой жилета, я потерял
ориентировку в пространстве. Под водой меня сильно крутануло и на
поверхность выкинуло, кажется, кверху ногами; во всяком случае, не вверх
головой, потому что конечности мои болтались в пустоте, а дышать попрежнему
было нечем. Когда я снова увидел водную поверхность и огляделся, напарника
моего нигде не было, и меня охватила мысль о его гибели. На секунду я
отвлекся от происходящего со мной, и третий вал застиг меня врасплох; я
попытался всплыть по его переднему крутому скату, но там оказалась не вода,
а та самая смесь воздуха с водой, в которой плыть нельзя, и я жестоко
хлебнул. И опять меня вместе с раздутым жилетом поволокло в темноту, и
единственное, что я мог сделать - не кашлять, чтобы сэкономить остатки
воздуха в легких, и не двигаться, чтобы сэкономить остатки кислорода в
крови.
Я ждал и, как выяснилось, не напрасно... Я снова оказался на
поверхности, довольно далеко перед следующим валом. Я поплыл к берегу и
почувствовал, как жилет не дает набрать скорость, сковывает меня неуклюжим
панцирем. Я потянулся за ножом, чтобы перерезать ремни, но, к счастью, не
успел. Следующие три или четыре вала меня трепали со всей жестокостью. Я
едва успевал между ними сменить воздух в легких. Один раз мне водой сильно
заломило голову назад, и появилась капризная мысль: "Если эти валы сейчас же
не кончатся, то я возьму и утону!" И все-таки перед последним валом я сделал
рывок и проскочил мимо него к берегу. Но то был уже слабенький вал.
Мой напарник прошел под всеми валами. Потерял я его из виду потому,
что, войдя в порог метрах в десяти сзади, он где-то под водой обогнал меня
метров на пятьдесят.
Как выяснилось впоследствии, он перед порогом определенно уже готовился
к гибели и в конце был приятно разочарован. Я же, наоборот, устремившись на
его спасение в воду, с которой был "на ты", никак не ожидал, что "родная
стихия" может обойтись со мной столь зверским образом. Как следует из его
рассказов, с ним она действительно обошлась помягче: его не ломало, не
затаскивало так глубоко, что свет дневной пропадал, не крутило, выкидывая на
поверхность вверх ногами, а просто плавно и ритмично топило и отпускало.
Но очень трудно из всего этого сделать какие-либо реальные выводы,
потому что различие в событиях накладывается на различие в восприятии, и тут
поди разберись. Ясно, что в таком пороге можно утонуть и в жилете и без
жилета, что столь печальная участь может постигнуть и профессионального
пловца и человека, абсолютно не умеющего плавать (при наличии жилета
примерно с одинаковым успехом), потому что человек теряется не от отсутствия
тех или иных навыков, а от необычности с ним происходящего.
Я думаю, что можно научиться уверенно плавать в очень бурной воде
горной реки. Это был бы полезный навык для плотогона, но трудно определить
уровень риска при обучении: не велик ли он настолько, чтобы сделать из
мероприятия по безопасности самостоятельный источник катастрофы?
Теперь несколько слов о касках мотоциклетных, хоккейных, горнолыжных и
пр. Не знаю, нужны ли они в воде, но на плоту определенно необходимы. На
любительском киноэкране я видел, как плот, идя по сливу, ткнулся в камень, и
все, кто был на нем, так выразительно бились касками о бревно передней
подгребицы (его хотя и называют "подушкой подгребицы", оно все-таки бревно),
что я слышал барабанный гром этих ударов, несмотря на полную немоту фильма.
Вообще сам плот может быть источником серьезных опасностей. Однажды во
время напряженного причаливания (плот быстро шел вдоль каменистого берега, и
нужно было соскочить и успеть привязать его к дереву за секунды, потому что
дальше на целые километры тянулась неразведанная шивера) я отправился на
нос. Мне уже неоднократно кричали: "Прыгай!" Драгоценные секунды таяли, а
веревка оказалась запутанной, и я распутывал ее двумя руками, ни за что не
держась, ничего не видя вокруг, кроме перепутавшихся колец. Тем временем
плот сухо ткнулся в камень и замер. Я улетел с него (как ветром сдуло),
ничего не почувствовав и не поняв. Но, оказавшись в воде, точнее, на мелком
каменистом дне, я увидел нависшее надо мной брюхо плота, громоздящееся на
камень и готовое соскользнуть на меня.
Тогда я живо понял, во что сейчас превращусь, и выскочил из-под плота с
такой стремительностью, что инерции хватило и на то, чтобы оказаться на
берегу и привязать плот (веревка при этом сама распуталась).
Если бы я был привязан к плоту, может быть, я бы и не упал. Но лучше к
плоту не привязываться. Это чувство воспитал во мне Игорь Потемкин. У него
были свои счеты с веревкой. На Тянь-Шане он шел по воде вдоль скалы. Пройдя
скалу и убедившись, что дальше хода нет, он подал знак, его стали вытягивать
против течения. Веревку тянули три человека, скрытые за выступом
скалы. Игорь лежал и, балансируя руками, несся воде навстречу, как катер. В
какое-то мгновение он упустил равновесие и оказался под водой. Его отчаянные
усилия выбраться на поверхность не приводили к успеху. Веревка держала его
под водой и давила с огромной силой, собираясь переломать ребра. Игорь стал
хлебать воду. Последнее, что он четко помнил, это светлые нити пузырей,
закрученные вокруг него спиралями в зеленой воде. К счастью, люди догадались
выглянуть из-за скалы. От неожиданности они отпустили веревку, Игорь всплыл,
пришел в себя и выбрался на берег.
Он говорит: "Нет более дурацкой ситуации, чем когда ты связан. Пока ты
свободен, все можно сделать!" Это заявление очень в характере Игоря: он
ловок, быстро соображает, он большой, сильный, его движения в секунды
опасности отточены и красивы. Однажды наш плот нырнул под завал. Все успели
перепрыгнуть на бревна, кроме Лены - жены Игоря, которая сорвалась, и ее
потащило под завал. Она пыталась цепляться за ветки. Я бросился к ней, чтобы
помочь (затея безнадежная), но Игорь прыгнул, обрушился на нее сверху,
глубоко утопил ее под завал. Они вместе прошли завал под водой и вынырнули
ниже. Игорь говорит, что ветви деревьев старались связать их, как
веревки. Он почти болезненно относится к веревке. Он оказал большое влияние
на развитие плотового спорта, и я уверен, что именно его субъективное
отношение к веревке передалось другим. Я знаю отдельные случаи, когда к
страховочным кольям приделывают петли-темляки, как у лыжных палок. Но даже
это редкость. Плотогон свободен и борется с волной исключительно силой своих
рук и ног.
Кстати, о силе.
Сплав на плотах - специфический вид спорта и, конечно, весовыми
категориями не определяется. Однако я уверен, что люди большой физической
силы получают от него неизмеримо большее наслаждение. Сам я среднего роста,
и с таких позиций мне легче оценить ощущения и тех, и других. Что же
касается женщин, то находиться на плоту им опаснее, чем мужчинам, так как
при той же приблизительно поверхности тела они испытывают тот же удар
водяного вала, а сил у них меньше.
Плоты, очевидно, все-таки мужской вид спорта. Но тут мои чувства
противоречивы. В какой-то мере я попытался их показать в очерке "Начальник
всегда прав".
Очерки скалолазания *
Столбы, Столбы...
Когда идешь по скале один и нет веревки, которая простит "ошибку", ты
за ошибку можешь ответить жизнью.
Но, когда я лазал по скалам на красноярских Столбах, рядом всегда были
люди, которые знали эти скалы наизусть и которые подсказывали мне, как
использовать малейшую зацепку камня, ибо на сложных ходах надо точно
повторять давно отработанные и проверенные движения.
Помню, как, впервые будучи на Столбах, я висел на скале "Митра" и
смотрел вниз на убегающе-ровную стену, скользящую в шестидесятиметровую
глубину. Сверху мне советовали, как поставить руку, но я испугался вдруг,
что сейчас соскользнет нога, и остро подступило одиночество. Но потом, уже
выше, на еще более сложном участке стены, названном "Алилуй", я ощутил вдруг
эту магическую связь с голосом человека - столь же ощутимую и материальную,
как веревка.
На "Алилуе", опираясь правой рукой на узкую покатую полочку, на которой
умещается только половина ладони, отжимаешься до уровня живота, и теперь на
эту полочку тянешь ногу - складываешься пополам. А левую руку одновременно
вытягиваешь над головой, пытаешься дотянуться до верхней зацепки и никак не
можешь достать ее. Помню, как я балансировал на "Алилуе" и как вдруг подо
мной покачнулась стена. Но тут же вернулась уверенность, как будто подцепили
веревку, я сильнее подался вверх, и рука достала зацепку. Встал, выпрямился,
огляделся, облегченно вздохнул. И только тут с опозданием осознал - как эхо
услышал слова, прозвучавшие секунду назад, ласковые слова сопровождающего.
- Немножко, еще немножечко, сантиметрик еще... Ну, вот и все!
Этим летом я вновь побывал на Столбах, чтобы вновь испытать яркое
чувство риска, идя по скалам без веревки, или, как говорят на Столбах,
"свободным лазаньем".
Я шел на Столбы в воскресенье, было много народу. Спрашивал Папу Карло,
Дика, Гапона (среди столбистов приняты клички, так что настоящих имен порой
и не знаешь). Никого из них на Столбах в то утро не оказалось, но я
познакомился с двумя молодыми ребятами: Седым и Художником.
Пошел с ними на столб, который называется "Первый", самым людным и
доступным ходом - "Катушки". Впереди шел Седой. Он часто отклонялся от
основного хода, шел более сложным путем, и в то же время рассказывал мне:
- Наш камень кажется гладким, но он шершавый, и ноздреватый, толкаешься
и идешь... Нет, не жмись к камню, выпрямись.
Он бежит вверх по крутому камню, и вот он уже метрах в пяти надо мной.
- Это считалось когда-то высшим классом - пока боялись
попробовать. Попробуй сам.
И я пробую - бегу по красноватому монолиту, каждым шагом-толчком
поднимаю себя - и усаживаюсь рядом с Седым.
А мимо нас идет по "Катушке" воскресный поток людей, обгоняют друг
друга, прыгают. Девочка остановилась, потеряла толчок - рука
поползла. Парень, пробегая мимо, прижал ее руку к камню, остановил и
подтолкнул вверх, а сам, потеряв скорость, изогнулся и прыгнул куда-то
вбок. Рядом с нами другая девочка кричит кому-то вниз, разговаривает, а сама
чуть-чуть двигает ногами, двигается все дальше на крутизну, хочет кого-то
внизу увидеть.
- Эй, подружка, упасть хочешь? - прерывает рассказ Седой.
- Нет, я держусь.
- Все так думали.
На этом простейшем ходе мне трудно сразу различить, кто опытный
столбист, а кто новичок. Раньше у столбистов была форма. Я помню расшитые
узорами жилетки, фески с украшениями, просторные шаровары, красные, синие,
желтые кушаки и на ногах - галоши. На скалах галоши неизмеримо удобнее
современных кед и тапочек: тонкая резиновая подошва с мелкой насечкой;
особенно хороши остроносые галоши: они обтягивают все пальцы от большого до
малого, не оставляя опасной пустоты. Галоши просто и остроумно крепятся на
ноге тесемочкой. Когда красноярцы впервые появились на соревнованиях
скалолазов в Ялте, их галоши подверглись насмешкам. Теперь же многие
скалолазы ходят в галошах.
Кушак был тоже утилитарен. Длинная штука сатина, иногда десятиметровой
длины, обматывалась вокруг талии и при необходимости заменяла
веревку. Кушаки и галоши были общеприняты, но при жилетках и фесках, в
полной форме появлялись лишь немногие. Сначала годами учились ходить по
скалам, а потом надевали форму и были готовы в любой момент лезть
сложнейшими и опаснейшими ходами и просто так, чтобы доказать принадлежность
к касте и чтобы помочь беспомощно повисшему на стене человеку (на людных
скалах это бывает часто).
Облачиться в форму без оснований было равносильно позору или
самоубийству. Это была высокого достоинства форма, добровольная, никем не
пожалованная. Но появилось на Столбах хулиганье, и местные власти, не
мудрствуя лукаво, стали срывать со всех жилетки, кушаки, фески. Старые
столбисты не любят рассказывать об этом: "Бог с ней, с формой, Столбы-то
остались".
Вот парень лихо откуда-то с высоты прыгнул на узкую площадку, где мы
стоим. За ним, лицом к стене, медленно спускается девушка. Парень
здоровается с Седым; он, оказывается, сегодня за день "излазил насквозь
галошу". Они с Седым рассматривают галошу. Девушка молча спускается, она уже
низко, но прыгать боится, сгибает, сгибает колени (натянутые джинсы,
металлические заклепки на задних карманчиках), парень занят галошей; девушка
прыгает, качнулась к обрыву, но устояла, парень весь подобрался, но не
протянул руки, девушка гневно оборачивается к нему: "Ты чего?!" (белые
волосы, огромные накрашенные глаза).
И продолжается обсуждение галоши.
Седой говорит:
- Люблю "Первый" столб, здесь всегда много народу. Ходы забиты, а
кому-то надо спешить; вот и лезет сбоку. Один пройдет, другие увидят - тоже
за ним. Вот и пошли всякие задачки-фокусы. Их тут тьма, и хочется всюду
пролезть, людей посмотреть, себя показать, сочетая приятное с
полезным. Как-то собралось много ребят, и мы здесь лазали, лазали, за пять
лет столько не налезаешь, и все друг перед другом. Вот тогда Санька и прошел
здесь вниз головой.
- Он хорошо ходит?
- Нет, средненько, а взял и прошел. Мало кто до сих пор повторил его...
Я никак не мог уловить момент, когда его рассказ переходил в
иллюстрацию действием. Это случалось мгновенно. И в этот раз, не успел я
запротестовать, как уже вижу подошвы его галош, вытянутую шею, светловолосую
голову, широко расставленные руки с растопыренными пальцами, и он уходит от
меня вниз головой, по круто наклоненной плите, обрывающейся в
пропасть. Вдруг из карманов у него посыпались монетки - мелочь, зазвенели,
покатились по плите, бесшумно пропадая за краем. Часть монет застряла в
щелях, и Седой со смехом, все так же вниз головой, стал подбираться к ним.
Седой вылез наверх, но не успел я опомниться, как Художник пошел через
"Гребень Бифа" (Беляев Иван Федорович, учитель, прошел его когда-то давно;
очень опасный ход). Художник, не расставаясь с сигаретой, легко одолел
первую часть хода, но, вылезая нам навстречу, вдруг остановился. Он водит
руками по камню, выкинул сигарету, несколько раз приподнимает локти,
расслабляя мышцы. Седой говорит, сидя рядом со мной: "Вот отсюда уже точно
смерть, никаких ему случайностей". Художник виден нам по пояс. Он
расслабляет руки, он глубоко дышит, он стоит в трех метрах от нас. Мы удобно
сидим на камне. Седой перестал рассказывать и ждет. Художник нашел зацепки,
толкнулся, перелез через камень, сел с нами рядом и спросил:
- А от чего руки трясутся: от страха или от напряжения?
Мы спускаемся с "Первого" столба ходом "Вопросик". Седой впереди,
показывает мне ход. Вот здесь и есть вопросик, нужно спрыгнуть вниз на
небольшой выступающий камень - устоишь или нет? Виден обрыв до самой земли,
и маленькие фигурки людей, и тренировочная скала-малютка "Слоник". На
"Слонике" много народу, ветер доносит снизу голоса.
Седой уже спрыгнул, освободил мне место. Он вытягивает руку в моем
направлении, а потом ведет ее к камню, приглашая прыгнуть, совсем как
дрессировщик в цирке. Он что-то мне говорит, но уши уже залепил
страх. Вернуться?! И вдруг мутный толчок в голове, и неожиданно прыгаю,
мгновение вижу себя в полете; встал на камень. Не успел отойти - прыгает
Художник. Сверху вываливаются длинные ноги и летят на меня; шарахаюсь в
сторону. Художник встал на камень четко. Седой ведет нас дальше.
Я описываю эти сцепы и думаю: не будут ли восприняты мои слова как
призыв к лихачеству, к лазанью по скалам без веревки.
Думаю, что нет. И невозможно, чтобы подобный призыв вообще возымел
действие. Последствия падения со скалы слишком очевидны, и любые слова,
сказанные по этому поводу, ровным счетом ничего не меняют в оценке
опасности, свойственной любому нормальному человеку.
Примеры опасны и заразительны там, где опасность не очевидна, например
на лавинных заснеженных склонах. С виду эти склоны так миролюбивы, и в
абсолютном неведении, под ярким солнцем, улыбающийся и счастливый идет по
ним турист и сует голову в мешок смерти (мало утешения, что лавины называют
"белой смертью").
Поэтому, например, о горнолыжных путешествиях нужно писать осторожно.
Вообще риск вслепую - бессмысленное занятие. Это удел либо ленивых
телом - "обходить далеко, рискнем...", либо ленивых мыслью - "авось
вывезет...". В слепом риске человек не противопоставляет трудностям и
опасностям свою волю, силу, мастерство.
Иное дело на прочных скалах. Здесь все очевидно. Хотя, конечно,
бывает, люди падают со скал.
В Красноярске я разговаривал с Верой Казимировной Гудвиль. Она на
Столбах с девяти лет.
- И Вова, мой сын, на Столбах с девяти лет. Я тогда работала
инструктором скалолазания и доверяла ему водить "Катушками" на "Первый"
отдыхающих из санатория, и еще парнишка с ним был, маленький такой -
Бекас... Какой ваш любимый ход? Вы ходили "Уголком" на "Перья"? Эх, жаль,
уже неделю радикулит, я бы сводила вас. "Уголок"! Я лично любила "Уголок",
он пришелся по мне, он выносит, выталкивает, тут-то и борешься за жизнь
(лицо радостное, смеющееся). Нас испортила веревка. Теперь идешь, думаешь -
лучше бы с веревкой.
В пятидесятом году Вера Казимировна стала чемпионкой города по
спортивному скалолазанию. В течение следующих пятнадцати лет она была
сильнейшим скалолазом города, края, побеждала на матчевых встречах
городов. С пятьдесят первого года в одной команде с ней стал выступать сын
Вова.
- Вот в шестьдесят первом году, в Ялте, на всесоюзных соревнованиях, я
заняла третье место, и Вова тоже. Мы эти кубки получили, вот этот мой, а это
Вовин, или наоборот, не помню.
В 1965 году Вера Казимировна была участницей команды, победившей в
соревнованиях на приз Евгения Абалакова. Ей тогда было 48 лет.
- Я любила технически сложные трассы, чтобы маленькие зацепки, где
щелка красивая, вертикальные переходики; это ведь не пожарный спорт, чтобы
по лестнице бегать. "Митра" - страшная. Раньше не было страшно, а веревка
появилась - теперь страшно. А "Уголок" я и сейчас люблю. Вроде бы как по мне
он пришелся: идешь врасклинку, и руками, и ногами упираешься, и все
по-разному, а он тебя выталкивает из угла вон, на простор (на простор!).
На следующий день, под вечер, прямо из города мы отправились на "Дикие"
Столбы. Мы бежали, потому что темнело, а впереди двадцать километров
тайги. На "Дикие" лазают редко, что и привлекло меня.
Ребята, хорошо тренированные альпинисты, бежали по тайге, как лоси. И
успевали еще на ходу говорить о больших горах, о том, как однажды шли много
часов подряд и как было тяжело, - обычные разговоры. Хорошо, что эти ребята
еще не знают, думал я, что тяжело в походе в единственном случае, а именно
если ты слабее всех. Однажды со мной такое случилось, и я три года потом
"выздоравливал". А сейчас я бежал за этими ребятами, и сердце стучало
радостно и ровно, как в лучшие времени.
Мы были на "Диких" уже в полной темноте. Непривычно и страшно ходить
ночью по скалам. Наконец мы поднялись в "Грифы". На площадке, под самой
вершиной скалы, стоит бревенчатый домик. Бревна сюда поднимали снизу
лебедкой. Дом красив и удивительно точно вписан в профиль скалы. Как хорошо
после ночного лазанья войти в замкнутую безопасность дома и прилечь на
широкие нары!
Спрашиваю Витю Янова, который привел нас в "Грифы": разбиваются ли
настоящие столбисты?
- Редко очень, не чаще, чем мастера-альпинисты. Есть ведь внутреннее
чувство, подсознательный точный расчет. Хороший столбист лезет только тогда,
когда может уверенно пройти ход. Вот Абалаковская щель, ведет она на
"Коммунар" прямо снизу. Считалось, что Евгений Абалаков прошел ее
когда-то. Но это неизвестно, точно мы не знаем. Лучшие скалолазы пытались
пройти ее со страховкой, и не удавалось. И был на Столбах парень, Симочка.
Он однажды пошел по щели без страховки, просто так, и взял ход. Это все
видели.
- Симочка лучше всех ходил?
- Не знаю. Симочка ходил легко, ну, вот совсем без напряжения, и
улыбался всегда. И со скалы он не мог упасть. Он был мотористом катера. Он
погиб не на Столбах. Я написал его имя на "Митре": "Владимир Денисов".
Вот Дуся Власова, сама бы она никогда не упала. Но на "Токмаке"
застрял приезжий альпинист из Перми. Внизу было много парней, но полезла
Дуся, она ходила лучше всех. Не успела она подойти, как пермяк сорвался и
сшиб ее, вместе и полетели, там было не очень высоко, пермяк здорово
разбился, а Дуся упала удачно - сломала ногу. Через неделю пришла на Столбы
на костылях и взошла на "Первый" по "Катушке". Потом ее на другие столбы
ребята подняли на руках.
Дусю я видел накануне. Она сидела на камне под "Вторым" столбом. Седой
заулыбался, потрепал ее по коротким красно-рыжим волосам.
Ребята сказали "Дуся Власова", подразумевалось, что все на свете знают
Дусю Власову.
Я помню старшего брата Дуси - Виктора Власова; чуть ли не с
младенчества он был на Столбах, букварь на скалах читал. Он ходил по скалам
с великой небрежностью, с гитарой, спускался сложными ходами вниз
головой. На "Коммунар" он залезал с самоваром, с дровами, раздувал самовар
голенищем, жарил блины, и не каждый мог зайти к нему в гости, хотя он
приглашал всех. Говорят, он широкой души человек, любому мог отдать все, что
у него было. Он не мог упасть со скал, и другие при нем не падали. Потом он
подолгу жил в Ст
...Поділитися у соцмережах
