Жанр: Спорт
Среди стихий
...горе Чегет, на палубе кафе "Ай".
- Знаю, это лыжники летают, - говорит муж, не поднимая головы.
- Да он без лыж!
- А, он их скинул...
Неудивляемые, невозмутимые люди. У них свои заботы. Возможно, они
правы, но мне их не понять.
Я смотрел на летающего человека, и все, что я знал до сих пор, испытал
и увидел, казалось исчезающе несущественным перед его полетом. Я перенесся в
начало столетия.
Надо мной был герой. Я слышал шум его матерчатых крыльев. Он пролетел
совсем низко. Я разглядел шнурки на его ботинках.
Я бросился вниз его догонять и проехал эти полтора километра так
быстро, как уже несколько лет не проезжал.
Он уже сел на поляне. Его окружили. А я внизу поехал напрямую и
предупредил криком, чтобы никто не вылетел наперерез. И получилось - будто
толпу пугаю.
- Славно ты съехал, - сказал он. - Трудно так научиться?
- Легко! - и все внутри у меня зашлось. - Хочешь научу?
- Конечно. А я тебя научу летать. Хочешь?..
И вот я стою на склоне Эльбруса, под Старым Кругозором, немного пониже
первой мачты канатной дороги. На мне застегнуты ремни подвесной системы, а
на плечах незнакомая тяжесть дельтаплана.
- Что видишь? - спрашивает Слава. Что я вижу. Долину вижу, знакомую,
как своя пятерня. Но он настаивает:
- Что видишь?
- Ну... вижу... А что я, собственно, должен видеть?
- Вот именно...
Начинаю соображать:
- Ориентиры?
- Ага.
- Нижняя станция канатки... виднеется. Очередь...
- Да, станция. А слева?
- Скала.
- Справа?
- Склон. Крутяк. Правый борт трубы. Там по гребню валяются опоры
канатки Малеинова.
Он заставляет меня вживаться в пространство, которое я так хорошо знаю.
- Пойми, ведь сейчас потеряешь опору и весь пейзаж начнет
поворачиваться. Что ты будешь делать?
- Объясни.
- Нет, сам сообрази. Учти, что сейчас ты совершишь довольно сильный
полет. Вот скажи: может отсюда новичок съехать на лыжах?
- Может.
- Сколько раз упадет?
- Раз двадцать.
- Ну а тебе ведь ни разу падать нельзя!
Это мне понятно.
- Теперь запомни: если ты прицелился на нижнюю канатку и летишь, а она
вдруг стала уползать в сторону, то ты ее верни на место, как будто она
привязана за трапецию веревочкой. Понял?
- Понял.
- Объясни своими словами.
- Если ориентир смещается, то я поведу трапецию не за ним, а от него.
- Правильно. По-моему, ты готов лететь.
- Да.
- Тогда подождем ветерка снизу.
Мы стоим. Ветра нет. Слава говорит:
- Когда я первый раз полетел, то был настроен очень серьезно, потому
что я профессиональный летчик. Я впервые летел на творении своих рук. А это
совсем другое дело. И представь, я в воздухе растерялся. Привык к кабине,
привык быть маленьким и легким по сравнению с самолетом. А тут ты в четыре
раза тяжелее аппарата и вокруг пустота. Видишь, у парня синий анорак
затрепыхался - сейчас ты полетишь.
И вдруг он закричал:
- Поехал!
Я поехал, и сразу дельтаплан слетел с плеч. Я толкнул трапецию от
себя, и меня приподняло. Но тут же лыжи опять коснулись снега.
- На себя! - услышал я крик. Взял трапецию на себя и разогнался. И
потом ничего не делал, пока не увидел, как тень отделилась от моих лыж и
уехала вбок.
Тогда чужой голос внутри меня казал: "Спокойно, ты летишь!" Я
действительно летел, но очень низко. Парень у меня на пути сорвался с места
и помчался вниз и вбок. Помимо моей воли дельтаплан пустился его догонять,
но поднялся выше. Я ничего не делал. Захотелось лететь пониже. Я потянул
трапецию на себя. Тогда вдруг земля рванулась навстречу. Дельтаплан завыл,
что-то за спиной у меня захлопало, и трапеция задергалась. Я оттолкнул ее от
себя, и все стихло. Земля отдалилась и стала останавливаться. Тут я
вспомнил, что должен повторять про себя: "Вижу нижнюю станцию канатной
дороги". Я два раза повторил, а потом с удивлением увидел, что ее не вижу.
Появилась рыжая скала. Я подал трапецию к ней, и скала ушла. Весь пейзаж
поворачивался перед глазами, проплыла нижняя станция. Она двигалась справа
налево. Тогда я ее остановил, как учил Слава. "На землю под собой не смотри,
- вспомнил я, - только вперед и угадывай полетную линию". Но взгляд мой
приковывала земля, потому что была близка и на ней стояли длинные и острые
палки слаломной трассы. О них мне Слава ничего не говорил. Я совершил над
ними "слалом". Трасса осталась позади. Я опять поднялся выше. Вдруг меня
тряхнуло, и пейзаж сильно накренился. Не успел я испугаться, как он встал на
место. Передо мной по-прежнему станция и люди. Они стоят и смотрят на
меня. И вдруг начинают разбегаться, освобождая мне чистую снежную площадку.
Я подлетел к площадке - моя тень бросилась мне под ноги - и резко оттолкнул
трапецию от себя. В следующий момент я провалился вниз. Но высота была всего
метр. Лыжи оказались на снегу. Они медленно ехали. На плечи опустился
дельтаплан. Я затормозил плугом, расстегнул замок подвесной системы,
поставил дельтаплан и вылез из-под него. А он остался сидеть на склоне, как
послушный пес.
- Вы еще и летаете? - раздался женский голос.
Подъехала лыжница в ярко-синем комбинезоне в обтяжку, без шапки, с
длинными, совсем светлыми волосами. Красиво взметнулись на солнце волосы,
когда она останавливалась.
- Вы меня помните?
- Конечно, - сказал я, старательно улыбаясь, - отлично помню, но...
- Да, да... вы как-то говорили: сотни имен. Я Таня.
И я действительно ее вспомнил: несколько лет назад она была в моей
группе, вместе с мамой. Она здорово похорошела с тех пор...
На следующий день сильный ветер дул вниз по долине. Слава сказал, что
летать нельзя, и мы занялись лыжами.
Теперь менторствовал я:
- Поворот на горных лыжах складывается из четырех колебаний.
- Именно из четырех?
- Именно. Не из трех и не из пяти. Первое: вверх-вниз. Второе:
вперед-назад. Третье: влево-вправо. Четвертое: повороты корпуса относительно
лыж налево-направо.
- Ты думаешь, я все запомню?
- Запоминать все не надо. Не надо запоминать ничего, кроме одного:
когда оттолкнешься левой ногой, то поезжай, согнувшись в левом боку.
- Как же я поеду по ровному месту?
- А вот так! - я показываю "коньковый шаг" на горизонтали. - И смотри
все время прямо. Шагаешь в стороны, а корпус прямо.
Тогда он все понял.
- Ага, - говорит, - чтобы шагнуть, надо колени гнуть. Чтобы вперед
двигаться, нужно ногу каждый раз догонять, а потом обгонять. Наклоны в
стороны ты мне принудительно задаешь. А развороты корпуса опять автоматом -
лыжи в стороны, а корпус прямо.
Очень понятливый народ летчики.
- На чем легче летать, на дельтаплане или на самолете? - спрашиваю я.
- А на чем легче кататься, на лыжах или на коньках?
- Смотря как кататься.
- Вот так те и летать...
На следующий день он летал с Чегета, а я съезжал на лыжах. Слава
старался лететь подольше. А я старался побыстрее съехать. И мы, стартуя
одновременно, оказывались в долине вместе.
Вся гора затаив дыхание следила за его полетами. Мне перепадали
осколки его славы: "И вы летаете?!" - спрашивали меня девушки. И слышали
ответ: "Да, я летаю".
Вечерами мы развлекались. У нас был даже маленький театр. Особенно нам
нравился зрительный зал, просцениум и сцена, расположенные на двух уровнях
восьмиместного номера в гостинице Чегет. В этом номере на двухэтажных
кроватях обитали восемь девчонок из трех прибалтийских и двух среднерусских
городов. Слава сказал, что никогда в жизни он так много не пел. А я никогда
так много не разговаривал. А девочки, наверное, никогда так много не
смеялись. Конечно, подробно рассказать о них я не могу, но берусь вспомнить
все имена: две Ирэны, одна Мирдза, три Татьяны, Лолита и Ева. Я заучивал,
закрывая и открывая глаза. Это мой профессиональный прием инструктора. Слава
поступил проще: он запомнил только Таню, ту, которая когда-то была у меня в
группе. Конечно, она отдавала предпочтение Славе, поэтому вполне расчетливо
сначала заигрывала со мной.
В тот вечер мы опять оказались в многомерном пространстве восьмиместки:
я под потолком с гитарой и Мирдзой, Ирэнами, Лолитой и Евой, а Слава с
Татьянами внизу. Мы, верхние, взяли на себя свет прожекторов, а там у них, в
пленительном полумраке, слышится Славин голос. Под рукой у меня безмолвная
гитара, на коленях голова безмолвной Лолиты. Слава рассказывает.
В кабине его четырехместного самолета Як-12 три пассажира. Он в первый
раз видит этих людей, а они его. Все торжественны, откинулись в заваленных
назад креслах "Яка", который стоит приподняв нос к небу. Слава как бы
внимательно смотрит на приборы, а на самом деле разглядывает девушку,
которая рядом. Его пассажиры не просто пассажиры - он ведь с ними один - они
члены его экипажа. Слава работает с большим удовольствием сразу на троих
пассажиров (и троих Татьян). Сзади двое мужчин: один из них - бородатый
охотник, его ружье заперто в багажнике, другой - командировочный в
шляпе. Пассажирка смотрит на Славу вот Такими глазами, но все-таки не
Такими, как Славина жена (кстати, тоже Татьяна), когда он с дельтапланом на
плечах разбегается по плоской крыше своего пятиэтажного дома. Даже троим
Татьянам ясно, что Слава совершает отчаянный трюк. Потом Слава спел
пилотскую песню, и мы подпевали: гимн мотору и ласковые слова восходящему
ветру и солнцу. Тем временем темь за окном поредела. Таня смело потушила
свет, и в комнату ворвалась луна. Луна и сама светила ярко, но еще она
отражалась от Когутайского ледника.
- Пошли, - сказал мне Слава, встал и включил свет. - Пора!
Мы вышли из уже запертой гостиницы, и пожилой дядя Магомет в коричневой
бараньей шапке запер за нами дверь. С ясного, насквозь просвеченного неба
летел легонький серебристый снежок совершенно неясного происхождения. Ледник
перед нами вызывающе сиял, и мы невольно остановились.
- Или сегодня или никогда, - заговорил Слава. - Через год я уже себе
этого не позволю.
- Почему ты ее не взял с нами?
Он не удостоил меня ответом.
Мы направились вдоль северного склона Чегета по тропе, где днем людно,
как утром в метро. Только все толкутся на лыжах. Теперь здесь мы были почти
одни; лишь изредка впереди из полос тени создавалась одинокая фигура
путника, спешащего из Терскола в Чегет. И неясно еще было: достучится ли
путник до дяди Магомета и как посмотрит на него дядя через стеклянную
запертую дверь.
Мы осмотрели посадочную площадку, и Слава показал, где надо развести
костры. И, как положено в таких случаях, сверили часы.
- Дежурный по канатке проснется? - спросил Слава.
- Если обещал, проснется.
Мы пошли опять по той же тропе. Я провожал его, потому что успевал
проводить и вернуться, пока он поднимется и подготовит дельтаплан.
Мы шли быстро. Вдруг Слава остановился:
- Эх, Коля, - воскликнул он, - как прекрасна жизнь, если даже с
девушкой остаться некогда!
Мы дошли почти до Когутайской поляны, ледник уже просвечивал меж сосен,
когда Слава остановился:
- Посмотри на это облачко, - попросил он. Маленькое прозрачное облачко
скользило между нами и луной.
- Быстро пройдет, - сказал я.
- Слишком быстро... Куда оно идет?
- Туда.
- Вниз по долине?
- Вниз.
Он стоял и дальше идти не собирался.
- Ты что, думаешь, небо затянет?
- Не-ет. Не затянет... Я рассчитал, где будут ночью потоки вниз по
склону, а где вверх. Надо уйти от склона в восходящем потоке. И как можно
дальше. Это необходимо. Если этот ветер, который дует сейчас вверху, через
час опустится - мне крышка.
- Может опуститься?
- Мало вероятно, но все-таки.
Минуту назад я был с ним уже там, в сияющей высоте, над чернеющей
долиной, где мой приятель зажег три красных огонька и стоит, вглядываясь,
вслушиваясь, и представляет сам себя в полете. Я уже разбегался там,
наверху, на скалах, за секунду до того с замиранием сердца решившись:
"Пора!"
А он медлил. Что-то он не спешил. Если бы Таню мы взяли с собой, он бы
сейчас не медлил. И, видно, поняв мои мысли, он сказал:
- Подождем часок, Коля. Мы ведь с тобой, слава богу, одни.
Через час вниз по долине рванул ветер. Мы услышали его издали,
подождали, и он налетел. Заходили большие деревья, донесся шум Баксана,
незамерзшего где-то рядом.
- Ну вот, - сказал Слава, - а ты говорил, что нужны зрители. Я не
самоубийца...
Мы проснулись в моей комнатушке, похожей на каюту в подводной лодке. По
диагонали из верхнего угла в нижний протянулись трубы дельтаплана. Ткань
крыла свисала над нами. Из вентиляционной дыры пробивался свет пасмурного
утра.
- Сегодня уеду, - заговорил Слава.
- Почему?
- Понимаешь, надо знать, когда уезжать. Плохо, если пропустишь момент.
Слава уехал. Прощаясь, он подарил мне дельтаплан. Не хотел я принимать
такой царский подарок:
- Ты ведь строил его год, и ткань дорого стоит... Но он наставлял меня
не слушая:
- Сверху не летай. Аппарат мне не понравился в последнем полете. Летай
на склонах внизу...
Привычное течение непривычной горной жизни легко нарушилось. Дельтаплан
вторгся из другого мира, путая расстановку персонажей. Но и Таня, становясь
главной героиней, была вне основного русла традиции, потому что она
прекрасно каталась на лыжах, лучше многих инструкторов. И эти короли
микрогосударств теряли при ней очарование и могущество. Нравилось ли им это?
Лишний вопрос.
Неожиданно покинув сцену, Славик оставил после себя дельтаплан и Таню,
с которой даже не попрощался. Дельтаплан занимал большую диагональ моей
"каюты", а Татьяна назначила свидание одновременно двум инструкторам, в
числе которых меня не было.
Все знали, что я стал владельцем летательного аппарата, и все знали
теперь о Татьяне, которая на северной трассе обогнала двух
инструкторов. Гонка продолжалась в долине.
Татьяна посетила мою "каюту", посмотрела на дельтаплан и "не поверила",
что Славик уехал. Она просила "ему" передать, что "все" завтра ждут полетов
на Третьем Чегете. Кроме того, она еще успела распустить слух, что полеты
состоятся.
Я хотел совершить несколько пробных полетов внизу, как и советовал
Славик. Но значительный круг болельщиков и помощников, который сразу
образовался, советовал поупражняться на Третьем Чегете от стартового домика
вниз к верхней станции канатки - самое людное место на самом верху
горы. Каждому, кто умеет летать на дельтаплане и знает склоны Третьего
Чегета, ясно, что приземлиться там негде. Я знал склоны, но не умел летать и
согласился...
Я становился комическим персонажем: сейчас он шлепнется, и все
засмеются. Летательный аппарат совершенно театральный, ситуация тоже, герой
тоже, настоящая лишь высота. Я начинаю серьезно относиться к происходящему,
но и моя серьезность соответствует комическому сюжету. Комизм и трагизм
легко замещают друг друга: начинается с одного - заканчивается с другим.
Стоя у стартового домика, я смотрел вниз на площадку у станции и
совершенно ясно видел, что там мне не сесть. И пытаться нечего: высота будет
слишком маленькой, чтобы развернуться, а в прямом полете врежусь в станцию
или пролечу над ней и врежусь в скалы. Интересно, что, кроме меня, этого
никто не видит.
Татьяна была тут как тут.
- Действительно Слава уехал? - спросила она наивно.
- Нет, он сейчас придет и полетит. Я механик - собираю дельтаплан.
- Он вам доверил?
- Конечно.
- Вы, пожалуйста, внимательно собирайте. Хорошо?
Я обещал очень внимательно собирать.
Она мне помогала. Она не знала, что к чему надо прицеплять, но
старалась, чтобы я сосредоточился. Она стояла рядом, сняла лыжи. Она вдруг
стала совсем другой, эта Татьяна. Только она была серьезна, одна среди всех,
кто стоял вокруг. Когда все было готово, она спросила.
- Что ты видишь внизу?
Я улыбнулся ей.
- Ты все-таки полетишь?
- А ты как советуешь?
- Ты будь внимательным. - Она подчеркнуто говорила мне "ты", и это
короткое доверительное "ты" каждый раз откликалось во мне светлым аккордом.
- Ты подумал про ветер?
- Да.
- Ты ведь не будешь здесь садиться, а полетишь в самый низ? Да?
- Да. .
Я проверил замок подвесной системы, потом оглядел все крепления на
дельтаплане. Если бы сейчас я рассмеялся, снял дельтаплан и сказал:
"Пошутили и хватит", - она бы, наверное, меня расцеловала.
Слабый ветерок пришел снизу и чуть приподнял дельтаплан, уменьшая его
тяжесть.
- Завтра собрались пойти погулять на Нарзаны, я приглашаю тебя, -
сказала Татьяна.
Черт побери, смелости ей было не занимать. А я суеверен, оглянулся,
где бы взять деревяшку - постучать, посмотрел на лыжи. В них не было ни
кусочка дерева.
Внешне полет проходил нормально. Тысячам горнолыжников и горнопляжников
он показался, наверное, легким и красивым. А я каждую секунду боролся за
жизнь. И только уже в самом низу, пролетая над восьмиэтажной гостиницей
"Чегет" и над поляной выката, уставленной яркими автобусами и заполненной
людьми, поднявшими лица на легкий звук дельтаплана, начал я обретать
уверенность.
Впереди сверкало нетронутым снегом междуречье Донгуз-Оруна и Баксана. Я
приземлился там в глубокий пушистый снег.
Вокруг не было ни единого следа. И ни единого звука. Чегет за спиной
уходил в невероятную высь, на нем черными точками перемещались
лыжники. Впереди скалистые вершины Когутаев отклонились от меня, откинулись
назад и смотрели вниз. Потом долетел приглушенный деревьями автомобильный
гудок с шоссе...
Следующим утром я пребывал в замечательном настроении: не было планов
на будущее, воспоминаний об огорчениях тоже не было, равно как и
успокоительных мыслей о том, что было в жизни хорошего. Напевая пилотскую
песенку, я разбирал опорные трубы дельтаплана на самые короткие части и
упаковывал в чехол, готовя к отправке в Москву. Потом я надел легкую обувь и
по твердой, замерзшей снежной тропинке, а потом по сухому асфальту шоссе,
густо пересеченному тенями деревьев, побежал вниз, к Нарзанам. Полеты были
пока еще не для меня.
Но ведь это игра... *
Кто кого учит
Леня устал, ему три года, он не может идти слишком долго по размокшей
глинистой тропе. Но если я его посажу на плечи, то не смогу двумя руками
отряхивать от воды ветви перед ним и тогда он промокнет насквозь. А нам еще
довольно далеко идти.
- Папа, почему земля не стоит?
- Это у тебя самого ноги разъезжаются.
- Почему?
- Потому что ты по глине скользишь.
- Я не скольжу.
- Нет скользишь, ноги у тебя разъезжаются.
- Они сами, - сказал Леня и обиделся. Теперь он чуть не падал.
- Ты тихонько ставь ноги, и не надо поворачивать носки наружу.
- А где ружа? - Леня оглянулся по сторонам и посмотрел на меня, как мне
показалось, хитровато.
- Почему ты все время спрашиваешь и спрашиваешь, вместо того чтобы
внимательно ставить ноги?
- Внимательно это как?
- Внимательно это вот так, смотри...
Мы некоторое время идем молча, и Леня говорит:
- Я устал идти внимательно.
Я посадил его на плечи, но он сразу попал под потоки воды. До лагеря,
где нас ждали, где был большой костер, палатки, где можно было Леню
переодеть и уложить спать в тепле, было далеко.
Неудачной получилась наша прогулка, но кто же знал, что зарядит этот
дождь. Конечно, кое-что на случай дождя я взял, но нет ничего такого, что бы
не промокло, когда продираешься через кусты в дождь. Разве что водолазный
костюм.
Я опять поставил малыша на тропу и стал отряхивать перед ним кусты. И
опять он сказал, что давно уже очень, очень устал. Я стал его поучать:
- Леня, нужно быть упрямым.
- Мама говорила, что не нужно быть упрямым.
- Ну хорошо, нужно быть настойчивым.
- А что такое настойчивым?
- Настойчивый - это когда продолжаешь начатое дело, как бы ни было
трудно.
- А зачем трудно?
- Потому что жизнь - не игра. В ней бывает и трудно, и плохо. И надо
быть терпеливым. Понял?
- Понял. Давай все-таки лучше играть.
- Сейчас не время.
- Почему?
- Ты вот что - не задавай больше вопросов, а старайся не падать.
- Почему?
- Сейчас не надо.
- Не спрашивать?
- Нет.
- А зачем мы пришли в лес?
Он меня отвлекал, и я немного заблудился. Задавать вопросы ему до
этого никогда не запрещали, и теперь, в три года, он никак не мог
примириться с этим.
Я укутал его во все, что было, и, усадив на плечи, ринулся через
кусты. Я старался защитить его от веток, но все-таки его стегануло по
лицу. Он заплакал. Я схватил его в охапку, прижал к себе и снова полез через
кусты. Через некоторое время мы оказались на полянке, и я решил здесь
заночевать. Кусок полиэтилена у нас был, мы могли соорудить из него тент от
дождя; и спальный мешок, в котором мы вдвоем помещались, тоже был. Лес
кругом был сырой, лиственный, и мне не сразу удалось зажечь огонек. Потом я
стал рыться в рюкзаке, доставая котелок, еду. Леня тем временем приволок
сырую корягу, положил ее на не окрепший еще костерок и погасил его. Я
вспылил:
- Ну кто тебе позволил?!
Он молчал.
- Почему ты молчишь? Отвечай, кто тебе разрешил? Ну?
- Киса.
- Что киса?
- Киса разрешила.
- Почему ты обманываешь? Никакой кисы нет.
- Я не обманываю. Ты сказал "отвечай"...
Пожалуй, он был прав: я требовал ответа, и он, как мог, придумал ответ.
Я снова стал возиться с огнем и, когда костер затеплился, постепенно
разгораясь, снова занялся устройством ночлега. Леня опять притащил сырую
дубину и готовился придавить ею огонь. Я его остановил:
- Не надо подкладывать ветки в костер.
- Почему?
- Потому, что ты его потушишь. А он нам нужен, чтобы сварить еду и
чтобы мы с тобой потом погрелись у костра.
- Значит, костер для меня тоже?
- Да.
- Почему же тебе можно подкладывать дрова, а мне нельзя?
Тогда я попросил его, прежде чем кидать ветки в костер, показывать
мне. Он сказал удивленно:
- Значит, можно спрашивать?
Он тут же притащил ветку и, получив отрицательный ответ, отправился
искать другую дровину. Она опять оказалась непригодной. Я объяснил ему,
какие нужно искать ветки.
В течение следующих десяти минут он принес мне сорок веток, по одной, и
сорок раз спросил: "А эту можно?.." Он даже не менял интонаций - как
замкнутое кольцо магнитофонной пленки с записью единственного вопроса. Он
проделывал это с неимоверной резвостью, и я подозреваю, что подходил ко мне
с одними и теми же ветками, пока не добивался положительного ответа.
Темнело, я спешил, натягивая в кустах тент, злился из-за этой
вынужденной ночевки, с неприязнью вспоминал правоту тех, кто уговаривал меня
"не таскать ребенка в лес" (удивительно, как часто слишком осторожные бывают
"правы"!).
На костер мне смотреть было некогда, и я автоматически отвечал:
"Да... да... да... да", на большее меня уже не хватало. Леня мигом затушил
огонь, и даже котелок, подвешенный над костром, скрылся под грудой
"сырья". Я покончил с тентом и снова пошел в лес собирать сухие ветки. Леня
сидел у кострища, с любопытством поглядывая на меня.
- Ну, что ты сделал? Теперь у нас нет костра. Ну, какой смысл было это
делать?
- Папа, - сказал он, - дай мне спички, теперь я загорю. А ты будешь
подкладывать ветки. Потом опять ты для меня загоришь костер, и я буду
подкладывать.
Я тихонько опустил хворост на землю, перевел дух. Мне стало стыдно
своей вечной озабоченности, напряженности, внутренней суеты.
Он прав. Он преподал мне урок: ведь мы пришли в лес для забавы. Какое
имеет значение, как складывается игра, разве можно забывать, что это -
игра?!
Заключительный разговор с недоумевающим, но доброжелательным читателем *
- Совершенно непонятно, для чего, казалось бы, разумные и серьезные
люди ходят в походы - бесцельные, а порою трудные и опасные?
- Это такая игра.
- Зачем?
- Игра есть игра. Человеку необходима игра.
- Ну, знаете, такими ответами вы меня не убедите. Это просто не
ответы. Вы объясните мне (если понимаете), что такое игра, как она устроена
и почему вам нравится в нее играть?
- А вы постараетесь понять?
- Да.
- И готовы для этого напрягаться?
- По мере сил и возможностей.
- Отлично, большего не требуется! Вы, наверное, заметили, что без
напряжения не бывает достижений, без предшествующих неудач - удачи, без
усталости - отдыха и наконец без предшествующего неосуществленного желания
не бывает счастья.
- Тяжеловесно.
- Согласен. В таком случае используем два емких понятия: "дистресс" и
"стрессовый переход" и будем считать, что второе невозможно без
первого. Теперь вспомним всем известное обобщающее понятие "стресс". Оно
объединяет и дистресс и стрессовый переход. При стрессе в организме
обнаруживают определенный набор гормонов. Но стресс бывает и от счастья и от
горя, а набор гормонов один и тот же.
- Вот чудеса! Может быть, все-таки есть гормоны счастья?
- Увы, их нет. Но если дистрессы растут, следуют один за другим,
образуют непрерывные цепи, то они составляют вредный и неприятный
стресс. Если же дистрессные цепи регулярно и в благоприятном для нас ритме
прерываются стрессовыми переходами (вспомните: напряжение - и достижение,
желание - и осуществление...), то этот ритм обеспечивает приятный и полезный
стресс. Тут все дело в динамике изменений. Поэтому модель, которую мы
разбираем, и называется стрессодинамической. Эта модель нам многое может
рассказать о туризме. Но я вас утомил, пора немного развеяться. Расскажу
вам об одном походе, а вы проследите, как росли дистрессы и как наступил
стрессовый пере
Поділитися у соцмережах
