Жанр: Социология и антропология
Начало социологии
...социологии начинает не с различения собственно научного от
всего не-научного, а с отождествления - в лице "присутствий" - с до-научным.
Практическим же "началом" социологии следует признать не репрезентации
социальной действительности в форме "присутствий", а "метод" - способ
действия науки, позволяющий объективировать необъективированное: "Im Anfang
war die Tat"VI.
"Присутствие" есть "утилитарная перспектива", обеспечивающая иллюзию
достоверной самоочевидности и устойчивости "начал" социальной науки.
"Общество", "модерн", "повседневность", "семья" и т. д. скорее суть
прагматические верования социологического сообщества, нежели конститутивные
сущности социальной действительности. - Например, "массовое сознание"
выходит за рамки описания частных фактов, субстантивирует социальный опыт,
т. е. представляет его в виде целокупности неизменных "социальных вещей".
Однако никакое явление социального мира не равно себе, поэтому "присутствие"
как самотождественное начало социологической концепции есть всего лишь
онтологизация логического закона тождества. - "Присутствие" неявно
предполагает возможность "естественного" - натурализованного,
овеществленного - представления тождества социальной действительности,
которое существует до опытаVII. Институционализированное социологическое
представление тождественности предмета исследования есть различение и разрыв
с ним (см. Гл. 1). В силу того, что когнитивное представление тесно связано
с политическим, "присутствие" узурпирует права представляемых на
объективацию, которых они, однако, социологии не делегировали.
"Присутствие" - общезначимая и "непосредственно доступная сознанию
безусловная данность" - никогда не дано, не является непосредственно
пережитым в жизни. Оно скорее может быть квалифицировано как "конструкт
второго порядка", т. е. "конструкция", выработанная социологией из мысленных
предметов, сконструированных обыденным сознаниемVIII. У нас нет никаких
причин полагать, что этот конструкт - не фикция. Но в исторически
сложившейся современной ситуации познания "социологическому сообществу" не
следует настаивать на фиктивном характере "присутствия", если оно хочет
понять социальный мир.
С эпистемологической точки зрения никакая социология не репрезентирует
социальную действительность и не открывает окончательной общезначимой
истины. У нее нет неких естественных, пред-данных предметов. Все в
социальной действительности существует в отношениях и не дано
непосредственно, независимо от интерпретации. Предмет социологического
исследования не может быть непосредственно представлен сознанию, не может
быть по-настоящему объективно зафиксирован. Напротив, предмет исследования,
данный всегда опосредствованно, активно конструируется социологическим
сообществом, никогда не бывает абсолютно достоверным, выявляется в
определенной перспективе и "на горизонте"... Для "присутствия" нет места в
социальной действительности, но, вне зависимости от этого, для него
зарезервирована важная структурно-функциональная позиция в системе
социологического знания - позиция "неподвижных петель", обеспечивающих
движение исследования. - "Присутствие" не живо, не мертво, оно скорее
пребывает в третьем "агрегатном состоянии". - "Присутствия" нет. А признание
социо-логией отсутствия выражает приостановку, заключение в скобки
"трансцендентальных полномочий" и эпистемологического господства
"присутствия". Мы воздерживаемся от суждений (epohe) о существовании
самоочевидно достоверных и безусловно необходимых предметов ("присутствий"):
"класс", "общественное сознание", "общество"... Но "отсутствие" не означает,
что исчезли или потеряны основания социальной науки, и что грядет эра
"социологии отсутствия". Принятие социо-логией "отсутствия" равносильно
признанию проблематичности оснований социальной науки и поиску этих
оснований в соотнесении науки с самой собой, а не с существующим a priori
предметом, что бы под ним ни подразумевалось: "высшие человеческие ценности"
или "внутренняя природа социальной действительности", "трансцендентальная
субъективность" или "сущность человека". "Отсутствие" отсрочивает
трансцендентальные полномочия "присутствия": заключает в скобки наши неявные
допущения и предварительные знания. Однако оно не отрицает социальную науку
как явление, а дает возможность понять ее внутри системы философских по
своей природе постулатов, которых она не видит. "Присутствие", зачем оно? -
такой вопрос задает социо-логия. О чем оно свидетельствует? Что скрывается
за выбором конкретного "присутствия" на роль arche, одного, а не какого
другого (см. Гл. 14). - "Присутствие" до сих пор служит моделью "отсутствия"
и, скорее всего, впредь будет так же: социо-логия не открывает новую эпоху,
а подводит итоги предыдущей. - "Отсутствие" постулируемого "старой"
социальной наукой "присутствия" составляет структурную особенность
действительности. Хотя наличие референтов у основополагающих социологических
фактов и вызывает сомнение, но именно самоочевидные "присутствия" без
референтов ("общественное мнение", "элита", "коммуникация"...) создают
видимость естественности социологии. Как говорили схоласты, manifestum non
eget probatione (очевидное не нуждается в доказательствах). И впрямь, "когда
не думаешь, многое становится ясно"IX.
"Присутствие" не имеет места, но устанавливает позицию. Как не-место
может предоставлять место основанию социологии? Это противоречие разрешается
сравнительно просто: не-место позиции по принципу дополнительности замещают
онтологизированные (легитимные) практические схемы, т. е. очевидные,
натурализованные - гипостазированные, превращенные в подобия субстанций -
субъективные условия "повседневных" практик. Подстановку на место
"присутствия" легитимных практических схем сравнительно легко оправдать: при
определенных допущениях предельное обоснование любой истины может быть
представлено в виде универсального и абсолютного "самоосмысления"
исследователя, которое ("самоосмысление") рассматривается как
"фундаментальное тематическое поле"X. Действительно, есть определенная
логика в том, что исходным пунктом большинства концептуальных построений,
учреждающих социологическое знание, выступают "общественно значимые"
"объективные мыслительные формы"XI, т. е. легитимные практические схемы.
Воображаемое "присутствие" используется социологией в качестве модели
реального "отсутствия", и, как следствие, легитимные практические схемы
отражают социальную действительность. Нельзя забывать, что, будучи
интериоризацией объективных социальных отношений, легитимные практические
схемы обладают принудительной достоверностью. Поэтому не надо спешить с
выводом, что социальная теория есть схематизм обыденного мышления.
Правильнее было бы говорить об онтологизации легитимных практических схем,
выражающих исторически конкретные социальные установления. В частности,
"присутствие" социолога утверждает исследователя социальной действительности
в качестве ее представителя. Это представительство носит не только
когнитивный, но и политический характер: обычно социолог исследует
"социальные проблемы", т. е. как бы объективирует интересы и символически
представляет "пролетариат", женщин, угнетенные национальные и сексуальные
меньшинства и т. д.
Как возможно - пусть на уровне рабочей метафоры или в превращенной форме
- охарактеризовать научное исследование? Приблизительно так:
"Человек стремится вообще к тому, чтобы познать мир, завладеть им и
подчинить его себе, и для этой цели он должен как бы разрушить, т. е.
идеализировать реальность мира. Но вместе с тем мы должны заметить, что не
субъективная деятельность самосознания вносит абсолютное единство в
многообразие"XII.
Но отчего же "не субъективная деятельность"? Ведь именно
(исторически-деятельное) конструирование творит идеальный самотождественный
предмет социальной науки - "присутствие". Однако "из какого сора" растет
оно, "не ведая стыда"? Самоочевидность и достоверность "присутствия" таятся
отнюдь не в несуществующей "природе" социальной действительности (т. е.
социальной действительности, положенной не как "история", но как "природа" -
онтологически), а в "повседневности"; они носят скорее практический, нежели
теоретический характер. Социологическое познание реализуется в
непознавательном - социально-политическом - контексте, выступающем сразу (в
терминах Г. Рейхенбаха) и "контекстом открытия", и "контекстом
подтверждения". "Присутствие" производится внутри социальной практики науки
путем подмены абсолютно достоверного и понятного без понятия, очевидного
"факта" легитимным предпонятием "повседневного опыта". С его помощью
социология институционализирует себя "как строгая наука" и в то же время
осуществляет свою "социально-политическую функцию". Это означает, что, с
одной стороны, при помощи "присутствия" социологические концепции обретают
"онтологический" базис, а с другой - "присутствие" становится научным
убежищем для легитимных практических схем, которые не только социально
обосновывают социологию, но и обосновываются ею. Поскольку легитимные
практические схемы суть продукт "политики" (государства и, более широко -
СМИ, "массовой культуры", различных лобби...), постольку социология и
обосновывает, и обосновывается "реальной политикой". В свете этого,
"отсутствие" отнюдь не разрушает социальную науку. Оно стимулирует поиски
основания социологии внутри ее и устранение внешнего политического и
метафизического основания или, иначе говоря, "присутствия".
Легитимные практические схемы - субъективные условия и предпосылки
возможных практик, посредством которых производится/воспроизводится
"социальный мир" и которые скрывают его становление и развитие в результате
ряда произвольных актов социального конституирования. Они не столько
отражают и выражают "социальный мир", сколько цензурируют и канализируют
восприятие, мышление, способы выражения агентов, стимулируют одни и
подавляют другие представления и действия. Поскольку легитимные практические
схемы представляют собой интериоризированные структуры "социального мира",
они "автоматически" подогнаны к нему и представляют его агенту как нечто
само собой разумеющееся. Легитимные практические схемы не позволяют агенту
воспринимать и мыслить, понимать и выражать то, чего он не может
воспринимать и мыслить, понимать и выражать. Они лишают агента способности
рефлективно и по-настоящему критично относиться к "социальному миру",
обращать свой мысленный взор к пространству возможных социальных различий,
овладевать законами эффективности собственных практик. Парадоксально, но
агенты знают о "социальном мире" больше, нежели знают.
Обнаруживая когнитивную структуру "присутствия", социо-логия "обнажает
прием", показывает организацию социологической теории, ее происхождение из
исторически конкретных социальных установлений. Даже если мы сможем увидеть
в arche социальной науки неразличимое прежде политическое и вместе с тем
метафизическое начало - онтологизированные практические схемы, оно все же
само по себе не устранится. Метафизическое основание неотделимо, как
минимум, от политической мобилизации. У "элиты", например, нет никакого
основания "присутствовать", кроме относительно релевантных "социальных
представлений". Чтобы превратить "элиту" из "присутствия" в "отсутствие",
необходимо (однако недостаточно) не использовать этого понятия, научно
доопределяющего легитимные практические схемы.
Практические схемы неравномерно распределены между социальными позициями
и всегда легитимны лишь относительно: они не могут быть легитимными для всех
без исключения социальных позиций, и то, что кажется справедливым и
закономерным, разумным и естественным доминирующим, может вызывать
непонимание и возмущение у доминируемых. Поскольку "присутствие"
онтологизирует легитимную практическую схему, постольку оно неявно связано с
социальной позицией: практическая схема (субъективная структура) есть
интериоризация определенного пучка социальных отношений (объективных
структур), опредмеченных в социальной позиции. В силу этого можно установить
отношения подобия между "присутствиями" и социальными позициями.
Иными словами, начала каждой социологии могут быть соотнесены с
определенной социальной позицией. Отсюда следует, что притязания концепции
на когнитивную значимость обосновываются, в конечном счете, не
эпистемологически, а социально: исходя из онтологизации легитимных
практических схем, которые суть интериоризированные социальные позиции.
Потому "последним основанием" социологической теории выступает изоморфная ей
социальная позиция, и конкуренция между теориями подобна конкуренции между
соотносимыми с ними позициями.
Социальная наука и "политика". Это значит: социальная наука перед лицом
не-науки. Главная трудность здесь заключается в осознании нами того, что
перед лицом "политики" социология уже находится перед самой собой, она
узнает себя в "политике". Политика есть условие возможности и невозможности
социологии в одно и то же время. С одной стороны, "пред-понимание" делает
социологическую концепцию возможной еще до ее формулирования. С другой,
созданные символическим производством "предпонятия" социального опыта, -
коль скоро социальная наука не разорвала с ними, - превращают ее в "одну из"
идеологий.
Вопрос о том, что делает социологическую концепцию возможной еще до нее
самой, готовит условия свободного отношения социологии к не-социологии. И
"социальный мир" и "жизненный мир" политизированы; опыт языка представляет
собой политический опыт, поэтому социолог использует понятия, которые уже
являются политическими инструментами. Однако существуют рефлективные
процедуры (например, объективация объективирующего субъектаXIII),
позволяющие построить иные отношения социальной науки с политикой и тем
самым получить возможность свободно отнестись к ней. Отрефлектировать связь
социологии с не-социологией - значит создать средства борьбы с различными
формами символического насилия, осуществляемого "политикой" над социологами.
Способность рефлектировать, объективировать, делать явным то, что было
скрытым, субъективным, непонятым, представляет собой символическую власть,
неравномерно распределенную между агентами и институциями.
Социально-критическая наука, определяющая неопределенное, тематизирующая
нетематизированное, дающая неведомому "и обиталище и имя", категорически не
нужна доминирующим социально-политическим силам, заинтересованным лишь в
легитимации и рационализации сложившегося порядка господства. Итак, научная
объективация необъективированного в социальной действительности - проблема
не столько эпистемологическая, сколько общественно-политическая.
Напомним, что Э. Гуссерль в "Идеях к чистой феноменологии и
феноменологической философии" рассматривает тематизацию как явную и
отчетливую формулировку в виде суждений того нетематизированного, каковое
уже неявным образом используется наукой. Под нетематизированным
подразумеваются "все индивидуальные предметности, конституирующиеся
благодаря оценивающим и практическим функциям сознания"XIV, все то, что
допускается фактически существующим "естественной установкой" сознания,
наивно полагающей (поскольку она не дает различать тип связи между
предметами от типа связи между предметами и сознанием), будто единственно
реальный мир выступает коррелятом сознания. Этот неотрефлектированный
главный постулат (Generalthesis) есть то радикальное нетематизированное
науки, которое обосновывает ее, а тематизация оказывается его предикативным
принятием в качестве объекта феноменологического epohe. Заключая
нетематизированное в скобки, феноменология выявляет само условие возможности
Generalthesis "естественной установки", а именно, феноменологически
нетематизированную интенциональность, трактуемую как такое отношение
сознания к своему корреляту, которое не постулирует существование
интенционального предмета. Согласно Э. Гуссерлю, феноменологическая
тематизация есть объективация всех нетематизированных идеальных и
трансцендентальных структур сознания. Напротив, для М. Хайдеггера вовсе
нетематизируемое, ускользающее от всех мыслимых объективаций и предикаций,
выступает условием возможности тематизацииXV. Развивая эту линию анализа
начал науки, Ж. Деррида (в своем знаменитом "Введении" к "Началу геометрии"
Э. Гуссерля) увязывает принципиально нетематизируемое с различием между
тематизируемым и нетематизируемым, доказывая недостижимость гуссерлианского
окончательного основания (Endstiftung) науки с помощью тематизации.
После такого краткого экскурса в философию мы можем позиционировать наш
подход к основанию социальной науки следующим образом: действительным
началом социологии не является никакая "абсолютная система отсчета", будь то
полностью объективированное знание (как у Э. Гуссерля), или допредикативное
немыслимое (Ungedachte) (как у М. Хайдеггера). (Допредикативный опыт есть
опыт неорганизованный и необработанный, не устанавливающий функциональных
зависимостей и свойств предметов.) Основанием социальной науки выступает
отнюдь не неподвижная трансцендентальная "точка", не логическая связь идей,
а исторически изменчивый "угол", образованный объективированным и
необъективированным, т. е. текучее, имеющее эмпирический и
социально-политический характер различие между тематизированным в
исследовании и нетематизированным. Объективированное нельзя понять
исключительно из него самого, но его также нельзя понять из
необъективированного, взятого самого по себе. Поскольку объективированное
есть продукт объективации необъективированного, постольку его можно
раскрыть, лишь исходя из различия "объективированное/необъективированное".
Отсюда, социо-логическое мышление не продолжает обыденное, а соотносится с
ним посредством различия "объективированное/необъективированное". Невозможно
найти "последнее основание" социологии. Да оно ей и не нужно.
Объективированное и необъективированное не могут быть представлены как
сущности, связанные единственно логическим отношением. Связь между ними
осуществляет практика социальной науки, понятая как научное производствоXVI.
Знанию противостоит не незнание, а незнание незнания. "Я знаю, что я не
знаю". Необъективированное - это движение производства социологического
знания, т. е. объективированное необъективированное. Вот почему
необъективированное располагается не снаружи, а внутри объективированного.
Собственно говоря, социологическое познание развертывается в растворе угла,
образуемого предикативным и допредикативным. Далее, условием возможности
истины социальной науки является объективация подвижного различия между
объективированным и необъективированным. Это различие производит, в свою
очередь, различия между транзитивным и нетранзитивнымXVII, между
действительным и возможным, наглядным и наблюдаемым, между существующим и
наблюдаемым и др. Пользуясь ими, мы можем усмотреть, что не только не все
наблюдаемое наглядно, но и не все существующее наблюдаемо. Если же
посмотреть на указанные различия с другой точки зрения, то может оказаться,
что епископ Беркли несколько погорячился, утверждая, будто esse есть
percipi: далеко не все наблюдаемое существует. Например, нет ничего
нагляднее для "наблюдателя", чем "империя", тематизируемая в массовой
коммуникации как большое вместилище тел действующих и вещей. Но иллюзорная
непосредственность "большого пространства" - "вместилища", а не несводимого
структурного свойства социальных феноменов - есть не более чем
неплодотворная абстракция.
Социология - историческая рационально-критическая практика, и ее
"сверхзадачей" является создание субъективных условий для производства новых
социальных практик - новых практических схем. Следует особо подчеркнуть, что
практическая продуктивность социологии вряд ли может быть достигнута вне ее
собственно познавательной плодотворности, под которой в первую очередь
понимается производство рационального знания. То, что генетически исходным
пунктом социальной науки оказываются подвергнутые метафизической сублимации
политические представления, непосредственно не отражается на социологической
рациональности. Рациональность как сообразованность целей и средств
социологического познания на основе "логики" не зависит напрямую от общих
оснований деятельности "социологического разума". Несмотря на то, что
социологический опыт производится в непознавательном, доксическом контексте,
он устанавливается, в том числе, как конструктивный, способный к выработке
рационального знания. Социальная наука в состоянии вырабатывать эффективные
практические схемы лишь постольку, поскольку она успешно осуществляет
собственно научные практики. Напротив, если социальная наука начинает
подменять собой или непосредственно обслуживать "политику", она обречена не
только на социально-политическое, но и на научное фиаско. Коль скоро
социология дистанцируется от (научно обоснованной) социальной критики и
объективации допредикативного опыта, она попадает в орбиту легитимного
дискурса государства или корпоративного управления, а производство
специфичных для нее практических схем перераспределяется между
интеллектуалами или философами. Чем больше социология замыкается в границах
уже легитимных практических схем, тем меньшей символической властью она
обладает. Пытаясь формулировать за политиков цели политического действия или
напрямую помогать претворять их в жизнь, социальная наука лишь теряет время.
Напротив, научно объективируя условия осуществления этих целей и укрепляя
свою автономию относительно власти, социология в состоянии усилить
результативность политической практикиXVIII.
По меньшей мере непрофессионально полагать, будто отношения социальной
науки с политикой исчерпываются дилеммой: "Должна ли социология быть
оппонентом любой власти и тем служить обществу или она призвана просвещать
власть и этим отвечать на социальный вызов?", - но еще наивнее думать, что
"дальнейшее развитие России в сторону демократии и гражданских структур
лишает смысла эту дилемму"XIX. На деле, оппозиция социология/политика вовсе
не обязательно связана с непосредственным вмешательством государственной
администрации в научное производство; противостояние социальной науки власти
не равно политической борьбе: его действительным содержанием являются усилия
по созданию условий, необходимых для автономизации истины от давления
политических структур. Скорее, оппозицию социология/политика следует
представить как противопоставление объективированного и
необъективированного, научного и доксического. В контексте отношений между
научным и политическим полями доксаXX, т. е. явление в смысле кажимости,
"мнение" как обыденное пред-знание и здравый смысл, выступает субститутом
политики. Докса - это логически невозможное знание прежде знания: подчинясь
социальному принуждению, агент "знает" действительность, не зная, чт? он
знаетXXI. Позитивным условием повиновения выступает иррациональный характер
власти: социология содержательно подчиняется символическому насилию политики
в той мере, в какой последняя не поддается пониманию и не объективирована.
Политика как таковая не преодолевается ни критической рефлексией, ни
революцией: нельзя упразднить саму политику, можно лишь изменить режим. -
Проблема не в том, что политика всегда есть господство, а в том, что,
определяя условия возможности социального существования, она производит
свойства агентов такими, какими ей нужно: вписанными в нее, согласованными с
существующей системой социально-политического господства, а потому и
воспроизводящими эту систему. И никакая "демократия", никакие "гражданские
структуры" не в силах упразднить безличное принуждение со стороны социальных
структур и, в частности, символическое насилие. Вот почему учреждающее
социологию различие социальная наука/докса не подлежит "снятию".
Настоящая книга не дает простых ответов на сложные вопросы. Стало быть,
она не учебник.
Наш первый исходный тезис: социо-логия означает такую научную точку
зрения, которая внутренним условием самотождественности любого предмета
исследования считает различие. Социально-историческое различие не может быть
снято никаким тождеством. Ego cogito "субъекта социологического познания",
выражающее единство его познавательных способностей, - т.
...Поділитися у соцмережах
