Жанр: Научная фантастика
Быстрые сны
...его не
доказывать. Прошу тебя как о личном одолжении. И никому ни слова. Идет?
- Идет, - без особого убеждения в голосе сказал Антошин. Боже, если бы
кто-нибудь мог сосчитать, сколько раз он давал обещания! - Можно мне идти?
- Конечно, - сказал я. - Только я хотел спросить у тебя одну вещь...
Сергей подозрительно посмотрел на меня.
- Допустим, обычный человек вдруг начинает видеть необычные сны...
- Как это - необычные?
- Ну, необыкновенные сны...
- Так ведь все сны необычные. На то они и сны, - рассудительно и
убедительно сказал Сергей.
- Я понимаю. Но я говорю о совсем необычных снах.
- В чем необычные?
- По содержанию. Какие-то космические сны. Чужая планета и так далее.
- Ну и что?
- Понимаешь, сны так похожи на реальность...
- Простите, Юрий Михайлович, какая же реальность, если вы говорите -
чужая планета?
- Да, конечно, ты прав. Дело не в этом. Просто сны очень яркие,
логичные по-своему и как бы серийные. Один сон переходит в другой...
- А это у кого так? Я что-то такой фантастики не помню...
- Я тоже. Сугубо между нами, Сергей, это происходит со мной.
- Честно, Юрий Михайлович, или это вы ко мне такой педагогический прием
применяете?
- Ах ты юный негодяй! - рассмеялся я. - Прием... Что я тебе, бросок
через бедро провожу? Или двойной захват? Даю честное слово, что не вру, не
воспитываю и вообще не знаю, зачем тебе это рассказываю, поскольку сам
подрываю свой педагогический авторитет.
Сергей тонко улыбнулся. Что он хотел сказать? Что никакого авторитета у
меня нет и подрывать, стало быть, мне нечего? Или наоборот: что авторитет
мой столь гранитен, что даже мысль о его подрыве уже смехотворна? Гм,
хотелось бы думать, что этот вариант ближе к истине.
Мы поговорили с Сергеем еще минут пять и расстались, более или менее
довольные друг другом. По поводу снов мы решили, что они основаны на
впечатлениях, полученных от чтения научной фантастики, и что следует
подождать следующих серий, если, конечно, они будут.
Вечером мы собирались с Галей в гости.
- Надень замшевую куртку, - сказала она.
- Пожалуйста.
Галя внимательно посмотрела на меня, подумала и спросила:
- Как ты себя чувствуешь? Ты здоров?
- Вполне. А что, почему ты спрашиваешь?
- Обычно, когда я прошу тебя надеть эту куртку, ты находишь сто причин,
чтобы отказаться. А сегодня сразу согласился. Это странно. Вообще-то
послушный муж - это, наверное, здорово, но ты уж оставайся таким, каким
был, а то я начинаю нервничать и пугаться...
- Но куртку-то надеть?
- Надень.
- И коричневый галстук в клеточку?
Жена подошла ко мне сзади, положила руки мне на плечи и потерлась щекой
о спину.
- Я боюсь, когда ты становишься вдруг таким послушным, - вздохнула она.
- Ладно, не буду тебя огорчать. Куртку не надену, галстук в клеточку не
надену. Ботфорты и кожаный колет.
Я посмотрел на часы. Уже без четверти восемь.
- Люш, мы, как обычно, опаздываем. Пока доедем, будет уже полдевятого.
- Не ворчи. Человек в ботфортах и колете не должен ворчать. Мушкетеры
не ворчали.
- А ты откуда знаешь? - подозрительно спросил я. - Ты с ними
встречаешься?
Галя потупила глаза:
- Я не хотела тебе говорить...
- Д'Артаньян? - застонал я.
- Атос, - прошептала Галя, но тут же не выдержала и прыснула.
Я присоединился к ней.
- Так ворчу я или не ворчу? - спросил я.
- Увы...
- Но я же надел куртку, которую терпеть не могу. Священная жертва,
принесенная на алтарь семейного счастья. Пошли, пошли, а то надо еще такси
найти.
- Ка-кое такси? - грозно спросила Галя. - Разве мы не поедем на машине?
- Люшенька, - жалобно сказал я, - мне надоело наливать себе в гостях
пузырьковую водку. Люди пьют горячительные напитки, начинают говорить
громко и красиво, а я сижу с боржомом в рюмке и стараюсь смеяться громче
всех над шутками, которые могут рассмешить только выпившего.
- Я поведу машину обратно, - сказала твердо Галя. - В отличие от
некоторых я не страдаю от отсутствия алкоголя. Зато, выйдя на улицу, мы не
будем бросаться с поднятой рукой к каждой проезжающей машине. Мы спокойно
сойдем вниз, сядем в свой верный старый "Москвич", заведем верный старый
двигатель...
- ...и въедем в старый добрый столб.
- Ты всегда старался развивать во мне комплекс автомобильной
неполноценности. Но все, хватит! Я восстаю против автодомостроя. Отныне ты
будешь просить ключ у меня. Твоя школа в двух остановках, а я езжу в
институт с двумя пересадками.
- Браво, мадам! - вскричал я. - В гневе вы прекрасны. Я только боюсь,
что мне придется искать себе другую жену. У вас есть какие-нибудь
рекомендации на этот счет?
- Почему? - нахмурилась Галя.
Как истая женщина она не любит, когда я даже в шутку говорю о разводе.
- Потому что ты и автомобиль противопоказаны друг другу.
- Глупости! Вон Ира, она такая теха, и то прекрасно научилась ездить.
Что я, хуже ее?
- О нет! - закричал я. - Нет, нет и нет! Нисколько не хуже. У тебя даже
красивее уши. Разница только в том, что она умеет водить машину, а когда
тебе выдавали права, работники ГАИ отворачивались и краснели от стыда.
- Хорошо, - ледяным тоном сказала Галя, - посмотрим, у кого красивее
уши и кто в конце концов будет краснеть от стыда.
Поехали мы, разумеется, на машине. Когда "Москвич" простудно кашлял и
чихал, не желая заводиться, я вспомнил о полете над янтарными холмами. Что
делать, разные уровни техники.
Галя злорадно спросила, не подтолкнуть ли ей машину, и я вздохнул. Мне
так хотелось напомнить ей тот день, когда она, сияя, показала мне
новенькие права.
- Пошли, я продемонстрирую тебе, как я езжу, - снисходительно сказала
она, и мы спустились во двор.
Она действительно лихо сделала круг, снова въехала во двор, аккуратно
подъехала к нашей обычной стоянке против стены и нажала вместо тормоза на
педаль газа. Три дня после этого я искал новую фару и выправлял крыло, а
Галя готовила на обед изысканные блюда и называла меня "милый".
Мы, конечно, опоздали. И, конечно, никто не хотел и слушать, что я за
рулем и что сейчас проходит очередной месячник безопасности движения и
инспекторы, словно коршуны, бросаются на несчастных выпивших водителей.
Мне это, как я уже сказал, не впервой, и я ловко подменил большую рюмку
с водкой такой же рюмкой с минеральной водой. К счастью, рюмки были
темно-синие, и пузырьки были незаметны.
Было шумно, накурено и, наверное, весело, потому что все громко
смеялись, и я смеялся вместе со всеми, а может быть, даже громче всех. Над
чем я смеялся, я не знаю, потому что снова вспоминал У, ни с чем не
сравнимое чувство растворения, когда он смотрел в желтое небо на длинные,
похожие на стрелы облака и в его сознании с легким шуршанием прибоя
роились мысли его братьев. Он был ими, а они были им. И сознание его было
огромным и гулким, словно величественный храм, наполненный легким
шуршанием прибоя. И храм этот не был холоден и пустынен. Он был полон
теплой радостью, похожей на ту, что я испытывал, просыпаясь два утра
подряд. Только во сто крат сильнее и острее. И я, вспоминая мироощущение
У, снова испытал легкий укол светлой грусти.
- Юрка, старик, ты чего задумался? - наклонился ко мне хозяин дома, мой
старинный друг Вася Жигалин.
Человек он обстоятельный, целеустремленный, волевой, поэтому если уж
решал выпить, то делал это со свойственной ему энергией.
- Господь с тобой, Вась! Разве я могу думать? Это вы, журналисты,
должны думать.
- Э-э, не-ет, - погрозил мне пальцем Вася, - ты, старик, меня не
проведешь. По глазам вижу, что задумался. Ты когда задумаешься, у тебя
глаза пустеют. - Он поцеловал меня в ухо громко и сочно. - Не об-бижайся,
старик. Ты же знаешь, я тебя люблю, потому что ты блаженный. Понял?
Бла-женный.
- В каком же смысле?
- А в таком. Ты - учитель и нисколько от этого не страдаешь. Не грызет
тебя, черт побери, червь тщеславия. А? Грызет или не грызет? Толь-ко как
на духу! Понял? Друг я тебе или не друг? Раскрой душу другу и закрой ее за
ним. Понял?
- Понял, Вась.
- Ну, вот и прекрасно. Давай, старичок, выпьем за кротких и тихих.
- А может, Вась, хватит тебе, а? Вон Валька на нас аспидом смотрит.
Тебе ничего, побьет тебя, и все, а мне каково? Ты-то привычный, тебя Валя
все время бьет...
Вася посмотрел на меня с пьяной сосредоточенностью и вдруг всхлипнул:
- Бьет, Юрочка, не то слово. Истязает. Мучает. Все думают, что она меня
лю-бит... - Вася замолчал, закрыл глаза, но, отдохнув, продолжал: - А она
меня те-те... ро-ррризирует. Понял? Садистка. Савонарола. Выпьем за мою
Савонаролочку...
- Вась, может, правда хватит?
Неожиданно Вася совсем осмысленно подмигнул мне:
- Я же на семь девятых валяю дурака. Хочешь, по половице пройду?
- У тебя половиц нет.
- Таблицу умножения продекламирую.
- Ты ее и трезвый нетвердо знаешь. У тебя же по арифметике выше тройки
сроду отметки не было.
Вася вдруг рассмеялся и совсем трезвым голосом сказал:
- Ты думаешь, я не видел, что ты минеральную воду вместо водки пил?
- Неужели видел? Ах, какой ужас! Как же я снова посмотрю в твои пьяные
глаза?
- Перестань издеваться над близким другом, не развивай в себе
жестокость. Лучше будь блаженным, понял? Тебе юродивость идет. К лицу она
тебе. Понял?
- Так точно, господин вахмистр! - выкрикнул я, забыв на мгновение, что
я разоблачен.
- А это уже нехорошо, - вдруг всхлипнул Вася, - быть трезвым и
притворяться пьяным - это аморально, безнравственно и вообще дурно. Делай,
как я. Я пьян немножко, а притворяюсь трезвым. Это по-мужски. Но ты ведь,
собака, так мне и не сказал, о чем думаешь. Ты вот и сейчас со мной
разговариваешь, а сам где-то витаешь...
Слегка выпив, Вася всегда становится необычайно проницателен. Попал он
в точку и теперь. Как раз в этот момент я пытался воспроизвести мелодию,
которую создавали на Янтарной планете плавные, округлые холмы, когда У
пролетал над ними. Нет, мелодия была слишком сложна, чтобы я мог ее
вспомнить. Я помнил лишь ощущение бесконечной гармонии, мудрой и
успокаивающей, вечной и прекрасной.
Как, как я мог рассказать кому-нибудь об этом? Где найти слова, которые
хоть как-то могли бы передать то, что ими передать невозможно? И вместе с
тем Янтарная планета переполняла меня. Я был словно накачан этими двумя
сновидениями, и они так и рвались из меня.
- Вась, - сказал я, - ты можешь хоть минутку помолчать?
- А для чего? Раз я болтаю - значит, я существую. Это еще древние
говорили.
- Честно.
- Честно, могу. Слушаю тебя. Но будь краток, ибо сказано в писании:
краткость - сестра таланта.
Как, как пробить мне эти защитные поля, которые окружают людей? Они все
словно в кольчугах и шлемах. Они неуязвимы. До них невозможно добраться.
Как до начальника ЖЭКа. Как рассказать начальнику ЖЭКа о Янтарной планете?
Конечно, конечно, в сотый раз говорил я себе, взрослый культурный
человек не должен приставать к близким в конце XX века с россказнями о
снах. Кого интересуют сны учителя английского языка Юрия Михайловича
Чернова? И что за самомнение думать, что они кого-то вообще могут
заинтересовать?
Умом, повторяю, я все это понимал самым наипрекраснейшим образом, но
яркость, красота и необычность снов делали их в моем представлении
сокровищами, которые просто грех было бы замуровать в моей черепной
коробке. Разные есть люди. Одни могут смотреть футбол или хоккей в
одиночку, другие - нет. Я отношусь к числу последних. Когда предстоит
интересный матч, я иду к Васе, к Илье, к кому-нибудь из знакомых, лишь бы
можно было радоваться или огорчаться вместе с кем-то. "У тебя психология
дикаря, - подшучивала Галя, - ты не дорос до телевизионной эры". Сама она
обожает спортивные передачи и любит смотреть их в одиночку.
Я посмотрел на своего друга:
- Вася, если я буду смешон, скажи мне об этом.
- Старик, ты никогда не был смешон, ибо ты никогда не тщился выскочить
из собственной шкуры, чем мно-о-гие страдают. Ты не представляешь, сколько
шкур от этого лопается. Ну, давай, Юраня, выкладывай. Мои уши в твоем
распоряжении.
- Ты только не смейся.
- Да ты что, стихи, что ли, свои первые читать будешь? Чего ты
стесняешься?
- Вась, мне снятся странные сны. Вот уже две ночи подряд мне снится
какая-то планета, которую я называю Янтарной...
- Прости, старик... Валь! - крикнул он своей жене. - Юраня тут все
ноет, что выпить нечего! Принеси, дитя, заветную бутылочку из
холодильника.
- Да вы что, сдурели, алкаши? - спросила басом Валя. - Перед вами почти
полная бутылка.
- Гм, а Юраня утверждает, что это минеральная вода. Так ты думаешь, он
ошибается? Поди к нам, дитя, поцелуй своего папочку.
Валентина сантиметров на пять выше Васи и килограммов на десять
тяжелее. От одного ее взгляда мужчины цепенеют, а шоферы такси становятся
вежливыми.
- Прости, старик, ты мне что-то начал про янтарь рассказывать.
Янтарь... Окаменевшие слезы деревьев. Какова пошлость! А? Верно, здорово?
Кончилось тем, что я все-таки сдался и выпил рюмку. За руль сел я, но
взял с Гали клятву, что, если нас остановят, мы быстро поменяемся местами
и права предъявит она.
Никто нас в два часа ночи не остановил, и мы благополучно добрались
домой.
3
Я продолжал жить в двух мирах. Днем я ходил на работу, встречал у
аптеки Вечного Встречного (теперь мы здоровались, как самые близкие
друзья), вызывал к доске, ставил отметки, разговаривал с Галей. Одним
словом, был Юрием Михайловичем Черновым, учителем английского языка.
По ночам я оказывался на Янтарной планете. Каждый следующий сон что-то
добавлял к предыдущим.
С каждым прошедшим днем я все более привыкал к нелепой, на первый
взгляд, мысли, что Янтарная планета вовсе не порождение моих ночных
фантазий. Она жила своей жизнью, и я медленно, шажок за шажком, знакомился
с народом У, таким странным и не похожим на нас. Не понимая, недоумевая,
не веря, но знакомился.
Нет, нет, не думайте, что я полностью утратил самоконтроль и
превратился в некоего наркомана, для которого единственная реальность -
мир его фантасмагорий. Я полностью осознавал все. Единственное, повторяю,
с чем я никак не мог согласиться, - это то, что мои сны были просто снами.
Не могло этого быть. Ни с какой точки зрения. Сны не могут тянуться один
за другим, в строгой последовательности. Они не могут стыковаться один с
другим столь строго. Они не могут быть так логичны, пусть
фантастическо-логичны, но логичны. Мой спящий мозг не мог воссоздавать
ночь за ночью картины жизни неведомой планеты. Я понимал, что другим это
утверждение могло показаться далеко не бесспорным, но я-то знал. Я знал, я
чувствовал, я был уверен, что мои путешествия на Янтарную планету не могли
быть просто снами. Если бы вы парили вместе со мной над поющими холмами
или я мог бы по-настоящему рассказать вам о полете, вы бы поняли меня.
Но что тогда? Тогда оставалось два варианта. Или я сошел с ума и все,
что мне кажется, - плод моей заболевшей психики, или... Даже сейчас,
спустя много времени после всего, что случилось, я поражаюсь, как я нашел
в себе интеллектуальное мужество прийти к еще одной возможности. Поверьте,
я не хвастаюсь. Всю свою сознательную жизнь я относился к себе достаточно
скептически. Я никогда не был особенно умен, храбр, предприимчив. И знал
это. Я легко смирялся с тем, что посылала мне судьба. И когда Галя
упрекала меня в том, что я не борец, я вынужден был со вздохом соглашаться
с ней. Я действительно не борец.
Казалось бы, легче всего мне было решить, что Янтарная планета - своего
рода заболевание. Для более или менее рационально мыслящего ума такой
вариант представлялся бы наиболее правдоподобным. Но я был уверен в
другом. Я был уверен, что каким-то образом принимаю информацию, посылаемую
У и его народом.
Представим себе, рассуждал я, стараясь оставаться спокойным, что
какой-нибудь владелец телевизора где-нибудь, скажем под Курском, вдруг
видит на экране своего "Рубина" или "Темпа" передачу из Рима. Или из
Хельсинки. А перевода почему-то нет. Он - к соседям:
"Марь Иванна, что-то вчера вечером футбол передавали из Рима, а
перевода не было. И не поймешь, кто играл".
"Да ты что, - говорит соседка, - какой футбол? Какой Рим? Восемнадцатая
серия была этого... ну, как его... Ну, сам знаешь... И "Артлото". Ты что
же, меня разыгрываешь?"
"Да нет... - тянет он. - Нет..."
Больше никто передачи из Рима не видел. Телевизионный приемник, как
известно, принимает передачи только в пределах прямой видимости
телепередатчика. А Курск, как известно из учебников географии и
повседневного опыта, в пределах прямой видимости из Рима не пребывает.
Что же должен подумать владелец злосчастного "Рубина"? Или что он
рехнулся, или что в результате каких-то неясных ему обстоятельств его
приемник вдруг начал принимать передачи римского телевидения. Тем более,
что редко, очень редко, но подобные случаи наблюдались.
Со мной дело обстояло приблизительно так же. С той только разницей, что
Янтарная планета - не Рим, голова моя - не "Рубин" и ничего похожего,
насколько мне известно, никогда ни с кем не случалось.
Вечером я решил поговорить с Галей. На этот раз она слушала меня, не
перебивая. Когда я кончил, она обняла меня и потерлась носом о мою щеку.
- Ты колюч, - сказала она, - но все равно я тебя люблю.
Обычно, когда Галя обнимает меня, я чувствую себя большим
двадцатипятилетним котенком, которому хочется мурлыкать и прогибаться под
прикосновением ласковой и знакомой руки. Но сегодня я был насторожен, как
зверь. Невольно я присматривался, стараясь понять, что она думает на самом
деле.
Подозрительность - самовозбуждающееся состояние. Стоит сделать первый
шаг в этом направлении, как второй окажется легче. Мне уже казалось, что
Галин нос холоден и фальшив, что голос ее неискренен, что она
разговаривает со мной, как с больным.
- Все будет хорошо, - сказала Галя, - тебе нужно просто отдохнуть.
Может быть, поговорить в школе и тебя отпустят на недельку? В конце
концов, ты подменял Раечку, когда она выходила замуж... Съездишь на
недельку в Заветы Ильича к тете Нюре, побродишь, подышишь чистым воздухом
и приедешь совсем здоровым.
- Здоровым. Значит, сейчас я болен?
- Я не говорю, что ты болен, но...
- Я тебя понимаю. Я тебя прекрасно понимаю. Если бы ты рассказала мне,
что видишь сны, идущие к тебе из космоса, я бы наверняка тоже отправил
тебя к тете Нюре. Тетка - женщина земная, сны видит, наверное, сугубо
реалистические, скорее всего поселкового масштаба...
- Ты напрасно сердишься. Я ведь желаю тебе только добра.
- Я не сержусь, Люш. Клянусь! Если ты заметила, у меня с начала
янтарных снов стало прекрасное настроение. Но скажи, неужели ты не
допускаешь, что я могу оказаться прав? А вдруг? А вдруг в привычных буднях
мелькает лучик необычного? А ты его - к тете Нюре, на свежий воздух.
Галя вздохнула, и на лице ее вдруг появилась утренняя суровая
неприступность.
- Ну хорошо, - сказала она, - допустим на минуточку, что я верю тебе.
Даже не верю, это не то слово, - просто ты убедил меня. Ты, Юра Чернов,
Юрий Михайлович Чернов, учитель английского языка в школе, - в Галином
голосе появился легчайший сарказм, - оказался тем избранником, которого
нашли твои космические друзья. Допустим. И что тогда? Ты обожаешь в
разговоре представлять, что было бы, если бы... Один раз и я попытаюсь это
сделать. Ты придешь... ну, допустим, в Академию наук и скажешь: "Здрасте,
я учитель английского языка Юрий Михайлович Чернов. Я, знаете, принимаю
сигналы из космоса. Во сне". Ты вот пожимаешь плечами. Может быть, тебе
безразлично, что о тебе думают окружающие, а я не хочу, чтобы моего мужа
считали психом. Ты меня понимаешь?
Галины щеки раскраснелись, глаза блестели. Я взглянул на ее руки. Они
были сжаты в кулаки. Она была готова к бою. За здравый смысл, за меня, за
то, чтобы никто за моей спиной не стучал пальцем по лбу.
- Ты молчишь, - продолжала Галя. - Да и что ты можешь мне возразить?
Ничего. Тебе всегда легко выбрать вариант, при котором ничего не нужно
делать. Чтобы все устроилось само собой, а ты бы лежал на тахте сложа
ручки...
По всей видимости, мне бы следовало рассердиться и высказать Гале свои
соображения по поводу того, за кого ей следовало бы выйти замуж. Но
странное дело: отблеск радости, приносимой снами, по-прежнему лежал на
всем вокруг, даже на Галином лице со ставшими колючими глазами. Я лишь
вздохнул. В том, что она говорила, был здравый смысл. Торжествующий
здравый смысл миллионов. Спасающий и уничтожающий все на своем пути. Боже
упаси оказаться под гусеницами здравого смысла. Атака здравого смысла
неудержима. На его стороне сила и поддержка большинства. И ты стоишь один,
вооружившись хрупкими, странными идеями, в которые сам-то веришь не до
конца.
- Наверное, ты по-своему права, Люш. Но что же ты мне посоветуешь,
кроме тети Нюры?
- Может быть, показаться врачу? Хорошему психиатру, который мог бы
объяснить твое состояние. У Вали есть прекрасный врач...
- Ты уже спрашивала?
Галя на мгновение задумалась - соврать или сказать правду.
- Да... Я видела, что с тобой что-то происходит... Пойми, Юрча, -
Галины глаза снова потеплели, а когда они теплые, я смотрел бы в них не
отрываясь, - пойми, это ерунда, это пройдет. Но не нужно запускать
болезнь. Вылечить вначале всегда легче, чем потом. Ты пойдешь к врачу?
- Пойду.
А что мне еще оставалось сказать? Что не пойду? И еще больше укрепить
ее в уверенности, что я помешался? И смотреть, как она начнет прятать от
меня острые предметы?
А может быть, она действительно права? Может быть, моя глубокая
уверенность, что я здоров, - тоже один из симптомов надвигающегося
безумия? Может быть, я уже давно болен? Задолго до появления янтарных
снов? Склонность к рефлексиям. Привычка вечно фантазировать, что было бы,
если бы... Если бы да кабы, да во рту росли грибы... Грибы у меня во рту
пока как будто не росли, но на всякий случай я обшарил его языком. Я
испугался. На мгновение грань между действительностью и забавной шуткой
стала зыбкой. В шутку ли я провел языком по небу и деснам? Или всерьез?
Я вспомнил своего друга Илью Плошкина. Еще в институте он любил
называть меня слабоумным. Не был ли он пророком? И не скрывалась ли в
шутке крупица истины? Или даже не крупица, а вся истина?
- И не волнуйся, милый, - сказала Галя, - все будет хорошо.
В голосе ее зазвучала свирепая решимость хранительницы очага отстоять
свою крепость. Уж что-что, а решимости Гале не занимать. Как только в ее
маленькой головке созреет какое-нибудь решение, она начинает проводить его
в жизнь со всесокрушающей энергией.
- Хочешь, я пойду с тобой? - спросила она.
- Люшенька, давай решим, полный ли я инвалид или еще в состоянии
передвигаться. Если я могу двигаться без няньки, даже такой симпатичной,
как ты, я бы предпочел поехать сам. Адрес у тебя есть?
- Вот он. Ничего ему по телефону не объясняй. Скажи, что говорит Чернов
от Валентины Егоровны...
Я нажал кнопку одиннадцатого этажа и, пока ехал наверх, прочел на
стенках лифта всю недолгую летопись дома-новостройки. "Олег плюс Света"...
Дай бог им счастья. Та-ак. "Ленька дурак. Оля дура". Будем надеяться, что
это клевета. Может быть, и их просто не понимают, им просто не верят.
Сто восемьдесят пятая квартира была в правом загончике, в котором
царила кромешная тьма. Я пошарил руками по стенке, нащупал какой-то звонок
и позвонил. Звонок был мелодичный, и у меня вдруг на душе стало покойно и
хорошо, как все эти дни. Дверь открылась резко и сразу, будто кто-то
дернул ее изнутри изо всех сил. Так оно, похоже, и было, потому что за ней
стоял огромный детина с рыжей короткой бородой и в майке.
- Простите, - пробормотал я, чувствуя себя рядом с этой бородатой горой
маленьким и беззащитным, - это квартира сто восемьдесят пять?
- Она, - с глубокой уверенностью ответил басом человек в майке. - А вы,
должно быть, от Валентины Егоровны?
- Он. - Я постарался, чтобы в голосе у меня прозвучала такая же
уверенность, как и у врача.
- Ну и прекрасно. Простите, что я в майке. Циклевал, знаете, пол. Пошли
ко мне.
Человек-гора ввел меня в крошечную комнатку, половину которой занимал
письменный стол.
- Одну минуточку, - сказал он. - Я, с вашего разрешения, надену
рубашку, а то врач в майке - это не врач, а циклевщик полов, черт бы их
подрал. Я имею в виду и полы и циклевщиков. Особенно последних. Вам
когда-нибудь приходилось циклевать полы?
Мне стало стыдно, что я до двадцати пяти лет так и не держал в руках
циклю или как она там называется.
- Нет, - покачал головой я, - не приходилось. Только в литературе
читал. У классиков. - Доктор ухмыльнулся, а я спросил его: - Вот я сказал:
читал у классиков. И вы сразу знаете - этот, мол, шутит, а этот болен?
- Ну уж сразу. Сразу не сразу, но кое-что мы все-таки умеем определять.
Ну, расскажите, на что вы жалуетесь.
- Я, к сожалению, ни на что не жалуюсь.
Я произнес эту фразу и подумал, что не следовало бы шутить здесь. Бог
его знает, как он воспримет мою манеру разговаривать.
- Ну хорошо, расскажите, на что вы не жалуетесь.
О господи! Отступать было некуда, и я коротко рассказал врачу о
сновидениях
...Закладка в соц.сетях
