Жанр: Научная фантастика
Земля, до востребования
...ня форма русского городового: кокарда с двуглавым орлом на фуражке,
револьвер на оранжевом шнуре, широкие шаровары, заправленные в сапоги
бутылками... Этьен благополучно спустился по полотняному канату. Едва он
ступил на землю, как увидел Старика. Тот подал знак сестре Амалии, которая
подбежала с охапкой цивильной одежды. Вот приятный сюрприз! Этьен быстро
снял тюремную робу. Амалия помогла брату переодеться и тут же исчезла. А
Этьен и Старик зашагали по круговой внутренней улице. Старик с беззаботной
неторопливостью шагал к воротам, а по дороге рассказывал, как в молодости
бежал из ссылки в Иркутской губернии. "А нас выпустят?" - с тревогой
спросил Этьен, подходя к воротам. "Скажу, что идешь со мной" - успокоил
Старик. И в самом деле, когда они проходили через тюремные ворота, Старик
только сказал, кивнув на Этьена: "Со мной". Дежурный капрал вытянулся в
струнку и отчеканил по-русски: "Проходите, товарищ корпусной комиссар". За
тюремными воротами их ждали лошади, но не пролетка, какую можно увидеть в
итальянских городах, а натуральная русская тройка. Этьен и Старик вскочили
в нее, когда кони уже тронулись с места. Выехали на шоссе и свернули мимо
оливковой рощи в сторону Модены. Кони неслись во весь опор, возница
погонял их и по-ямщицки покрикивал: "Э-э-эй, не балуй!!!" Голос возницы
показался Этьену знакомым, и когда тот, держа в руках туго натянутые
вожжи, слегка откинувшись назад, повернулся наконец к седокам, Этьен узнал
своего брата. Когда Жак, Амалия успели познакомиться со Стариком? Тройка
мчалась по улицам Модены. Тройка мчится, тройка скачет, вьется пыль из-под
копыт... И не карабинеры, не тюремные стражники бегут за ними вдогонку, а
царские городовые. Они свистят в свистки, размахивают револьверами на
оранжевых шнурах и орут благим матом: "Держи-и-и!" Но, к счастью, жители
городка по-русски не понимают, не обращают на крики ни малейшего внимания,
тройка уносит беглеца все дальше от тюрьмы, в сторону Реджио дель Эмилия,
городовые безнадежно отстают и скоро становятся невидимыми в облаке
дорожной пыли...
Этьен уже давно уразумел, что на свете нет обмана хуже, чем
самообман. Нельзя убегать от настоящего в эфемерное, почти потустороннее,
где все теряет свою устойчивость и равновесие - и предчувствия, и чувства,
и ощущения, и мысли, и слова.
Было время, когда он всерьез собирался симулировать сумасшествие. Но
сейчас он на такое зловещее притворство не решился бы, потому что на самом
деле опасался - как бы не повредиться в уме, и его нередко преследовала
боязнь сумасшествия.
"Не дай мне бог сойти сума!.."
Да, самое важное - не потерять контроль над уходящим, меркнущим
сознанием, не потерять душевного, психического равновесия. Как избежать
страшной опасности?
Этьен понял, что нужно заставить себя совершить поворот к реальности
и тем самым избавиться от неустанного воображения, которое так часто
граничит с болезненными, опасными иллюзиями.
Беда в том, что он не смог совладать со своей апатией, смирился с
тем, что его мозг стал бездеятельным.
Как можно скорее вернуться к книгам, регулярным занятиям!
В конце концов, дело не в том, принесет ли работа плоды и какие
именно. Нужна гимнастика мозга, он отучился работать. Само мышление
поможет выздоровлению и отвадит от встреч со своим двойником или синьором
Бонанно.
Не дай бог так обеднить свою жизнь в камере! Лишь кажется, что в
твоей жизни ничего не происходит. Если не следить за календарем, сдаться
на милость монотонной и застывшей тюремной жизни, то и душа твоя может
стать такой же неподвижной, а чувства застынут, окостенеют, как распорядок
тюремного дня. И вот уже ты, незаметно для себя, подчинишься убогому
распорядку настолько, что начнешь возвращаться к одним и тем же
мелкотравчатым мыслям и крошечным чувствам, к одним и тем же тусклым,
нищим словам.
Он уже знал, что сделал ряд серьезных ошибок. Он не должен был
отказываться от книг из тюремной библиотеки, какие бы они ни были
завалящие. Не имел права отказываться от прогулок. Тем более нельзя этого
делать сейчас, когда он живет впроголодь, когда у него нет двадцати двух
чентезимо на бутылочку молока, когда ему нечего надеяться на
рождественскую посылку. Не было денег даже на поганую воскресную
газетенку, он давно не знает, что творится в мире.
Этьен недавно заметил, что у него начали дрожать руки и ноги. Может,
и голова? Он вспомнил узника, с которым больше трех лет назад встретился
во дворе "Реджина чели", того седобородого с всклокоченными волосами, с
землисто-серым лицом и с опустошенными глазами, кому с трудом удавалось
унять беззвучную дрожь всего тела.
Но тот узник уже просидел двенадцать лет! Не рано ли Этьен начал ему
уподобляться?
Вот уже четверо суток, как он не спал. Исчезли и сон и аппетит. Он не
мог прикоснуться к еде и каждый кусочек проглатывал через силу.
Он уже замечал на себе обеспокоенные взгляды тюремщиков. Не
показалось ли Раку-отшельнику, что узник 2722 решил уморить себя голодом?
Одиночка принесла ему страдание, умноженное на бесконечность. И днем,
когда апатия лишала его, казалось, всех мыслей и чувств, и ночами,
удлиненными бессонницей, он часто вспоминал слова из Библии: "Смерть, где
жало твое?" Теперь его мало волновал вопрос, сколько он еще проживет -
сколько дней, месяцев или лет.
Он уже много раз читал и перечитывал Библию, лежавшую у него в
камере, взял ее в руки и сегодня.
Библию читали почти все узники. Одни находили в ней отклик на
сохранившуюся в душе потребность веры. Иные, обманутые и обманувшиеся в
религии, не могли читать Библию без раздражения. А Этьен находил в
библейских рассказах пищу для ума, для полемики с безвестными философами
древности. Вел длинные жаркие дискуссии с седобородыми мудрецами, не
смущаясь высокими титулами своих оппонентов - святые апостолы, пророки.
Вчера ему показалось - притупилась не только острота восприятия, но
стала тускнеть память. Если отказала память - он кончился как
профессионал-разведчик. Может, он вдобавок еще разучился быстро
соображать, стал недогадливым, сделался тяжкодумом?
Он так боялся забыть последний шифр, словно обязан был передать его
какому-то преемнику, словно в противном случае не выполнит свой воинский
долг. Он обязан помнить шифр так же, как русский алфавит, или арабские
цифры, или григорианское летосчисление.
Встревожился всерьез и решил устроить себе экзамен.
Раскрыл Библию, углубился в работу и скоро, довольный собой,
убедился, что память ему не изменила. Может быть, впервые за тысячелетие
кто-то вздумал шифровать библейский текст:
"Вначале сотворил бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и
тьма над бездною; и дух божий носился над водою. И сказал бог: да будет
свет. И стал свет. И увидел бог свет, что он хорош; и отделил бог свет от
тьмы. И назвал бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день
первый..."
Этьен закончил работу измученный, с головной болью, ослабевший от
переутомления, но был собой доволен. Шифр продолжал жить в его мозгу,
будто выгравированный навечно. Все тюремные годы последний шифр прятался
где-то в самом укромном уголке сознания, не умирал и не позволил сейчас
умереть своему хозяину.
Бессмысленная, казалось бы, работа помогла Этьену приободриться, так
как он знал, что сделал ее безукоризненно.
Есть еще порох в пороховницах! Рано ему складывать оружие!
А это значит - он не имеет права на апатию, безразличие к жизни, он
обязан, если хочет себя по-прежнему уважать, вновь обрести живую душу.
Не проклят, а благословен сегодняшний день и все другие, которые ему
доведется прожить!
После работы над библейским текстом он наконец заснул и спал долгим,
глубоким сном, будто решил отоспаться за все четверо суток. А когда
проснулся и встал - впервые за последние дни почувствовал голод.
В тюрьме свобода ограничена внутренней жизнью, а воля становится лишь
волей к сопротивлению. Тем более нетерпимо, что ему изменила воля!
Конечно, жизнь, которая зиждется на одной лишь воле, скудна и убога, но от
него самого зависит, чтобы она не была бесплодной.
Он позволил безразличию овладеть его сознанием. Так и душа потеряет
способность чувствовать, и сердце остынет. Он обязан собрать все силы,
чтобы преодолеть моральное бессилие!
Если уж ему суждено дожить до отчаяния, то пусть это будет отчаяние
бурное, даже скандальное, но не тихое, застывшее, умиротворенное,
бессильное.
Недавно он хотел отстать от календаря, потерять счет опостылевшим,
проклятым дням. А сейчас порывисто бросился к двери, вызвал тюремщика,
потребовал, чтобы к нему срочно явился капо гвардиа, узнал, какой сегодня
день, потребовал, под угрозой голодовки, чтобы его снабдили бумагой и
чернилами для прошений, заявлений, какие он хочет направить и прокурору, и
в министерство юстиции, и следователю, и по другим адресам.
Капо гвардиа согласился с требованием узника 2722. Едва закрылась
дверь, Этьен, после длительного перерыва, попытался сделать нечто вроде
гимнастики, затем встал на табуретку и снял в углу камеры старую паутину.
На первых порах ему помогли и занятия языками. Почему-то он все время
помнил, что на испанском языке слова "хотеть" и "любить" равнозначны, так
же как и слова "ждать" и "надеяться".
Ждать и надеяться!
Он взял себе за правило каждый день думать, говорить вслух и
декламировать стихи на разных языках, каждый день недели - на другом. В
понедельник в камере слышалась немецкая речь, он читал на память Гейне и
Рильке; во вторник - английская; в среду - французская, немало
стихотворных строк удалось ему наскрести на дне памяти - Гюго, Беранже,
Ронсар, Поль Верлен; в четверг звучала испанская речь и гостем
камеры-одиночки становился Дон Кихот; пятница стала итальянским днем;
суббота - русский день. И только по воскресеньям жил в камере-одиночке
интернационалист, который запросто переезжал из одной страны в другую, и
всюду у него были свидания со знаменитостями.
Одновременно с лингвистическими занятиями Этьен много времени
занимался сочинением разного рода жалоб, требований, ходатайств. Он
написал и отправил в разные адреса немало желчных слов о фашистском
беззаконии и дикарском попрании прав.
"После того, как срок моего заключения истек, я отправил под расписки
капо гвардиа следующие жалобы:
1. В министерство юстиции. Без ответа.
2. Главной дирекции тюрем. Без ответа.
3. Прокурору при Особом трибунале. Без ответа.
4. Следователю в Модене. Ответ: контроль над выполнением приговора
находится в компетенции главного прокурора.
5. Советнику апелляционного суда в Болонье. Ответ: вопрос может
решить только главный прокурор.
6. Главному прокурору с запросом - почему не выполняется приговор
Особого трибунала (высылка из Италии после отбытия наказания) и почему я
содержусь в тюрьме. Перечислены все предыдущие запросы в другие инстанции.
Ответ: дело затребовала ОВРА, туда его и переслала прокуратура; нужно
ждать решения ОВРА.
7. В министерство юстиции с запросом: на основании какого закона меня
держат бессрочно в тюремной одиночке. Без ответа.
8. Инспектору ОВРА. Тот же самый запрос. Ответ: тайная полиция не
обязана давать объяснения.
9. В министерство внутренних дел с запросом: в чем меня дополнительно
обвиняют и почему я остаюсь в таком положении. Без ответа.
10. Следователю вручена жалоба при свидании. Я напомнил о 481-й
статье Уголовного кодекса и требовал объяснения, почему статья нарушена.
Следователь кричал на меня, топал ногами. Я показал следователю речь
Муссолини в Верховном суде. В этой речи утверждается, что администрация
тюрьмы ни при каких обстоятельствах не может отменять законы. Я потребовал
письменного ответа на свой запрос. Ответ следователя: приговор по моему
делу подпадает под 286-ю статью Устава тайной полиции, а эта статья
предусматривает чрезвычайные меры.
11. Прокурору, наблюдающему за выполнением законов. Жалоба на
безобразное поведение следователя и грубое нарушение закона теми, кому
следователь подчинен. Без ответа.
12. Вице-президенту Общества юристов. Напоминание о Конгрессе
криминологов в Риме в октябре 1936 года, когда вице-президент делал доклад
о мерах, принимаемых тайной полицией, и заявил, что максимальная мера,
какая и Италии может быть применена тайной полицией без суда, - высылка.
Протест против ссылок на статью 286-ю, которая никакого отношения к делу
не имеет. Я обвинил вице-президента в том, что он обманул Конгресс и
прикрыл обман юридическими терминами. Без ответа".
(Из жалобы президенту Национального
общества юристов; жалоба много лет
пролежала без движения в канцелярии
тюрьмы).
Настоящее Этьена было трагичным, но он заново приучал себя жить
только настоящим, не тратя душевных сил на бесплодные мечты. Теперь он
безжалостно отбрасывал все иллюзии, потому что после них окружающая
действительность становилась еще более серой, убогой, тоскливой и само
возвращение к действительности было болезненным, трудным. Но какой бы
действительность ни была, как ни ужасна проза тюремного бытия, Этьен
сознательно предпочитал ее мечтам о несбыточном, грезам о волшебных
замках, миражам, рисовавшим прогулку по сказочному лугу или трапезу за
столом, который ломится от яств.
Уж лучше отдаваться воспоминаниям о своем далеком прошлом, начиная с
самого раннего детства и отрочества, вспоминать и заново осмысливать свое
поведение и поступки людей рядом с тобой. Внимательно смотреть на себя, на
прежнего, глазами человека, умудренного опытом прожитой жизни.
Здоровье Этьена не стало лучше, но оно не было настолько плохим,
чтобы врач оказывал ему знаки повышенного внимания, - подозрительно часто
осведомляется о здоровье и еще подозрительней заглядывает в глаза. Ах, вот
в чем дело! Врач хочет выяснить для себя - не собирается ли номер 2722
сойти с ума.
Этьен посмеялся про себя над тюремным врачом, которого отучил
"тыкать" и который отомстил доносом, потянувшим восемь суток карцера.
Ваше беспокойство, досточтимый синьор дотторе, сильно запоздало. Не
скорая, а замедленная медицинская помощь! Само подозрение врача показалось
сейчас Этьену смехотворным.
Узник 2722 установил строгую слежку за собой. Он вновь обрел живую
душу. У него нашлись силы для того, чтобы страдать бессрочно.
93
За спиной у него котомочка, это и называется "со всем имуществом".
Схваченное решеткой оконце в арестантской карете. В арестантском
автомобиле. В арестантском вагоне. И лишь когда менялись средства
передвижения, Этьен получал благословенное право смотреть на мир во всей
его целостности и слитности. Тогда пейзаж не поделен грубо на квадраты,
тогда на панораму, открывающуюся взгляду, принудительно не ложится сетка.
Даже отсвет солнца, который кратковременно появлялся на каменном полу
камеры, был разделен на квадраты.
Так долго сетка меридианов и параллелей, покрывающая земной шар,
представлялась ему тенью тюремной решетки!
Кертнер забрасывал своих попутчиков вопросами.
Что нового в мире? Где сегодня бушует огонь войны? Какое сейчас
правительство в Англии? Что с Польшей? Неутомимое любопытство делало его
многословным.
Оказывается, скоро год, как Италия вступила в войну с Англией и
Францией. Еще 10 июля прошлого года Муссолини объявил об этом с балкона
своего палаццо.
Этьен, сдерживая и пряча свое волнение, спросил о Советском Союзе -
не доносится ли канонада с Востока? Спокойно ли на монгольской границе, на
реке Халхин-Гол? Седовласый синьор ответил, что после окончания войны
России с Финляндией на Востоке тихо. Так Этьен узнал о той войне и с
трудом удержался от расспросов. Ни один отзвук, отголосок войны русских с
финнами не проник к нему в одиночку, сквозь толщу тюремных стен...
Он понимал, что лишь меняет сегодня тюремный адрес и не свобода ждет
его, а новое заключение.
Впервые его везут в арестантском вагоне. Его провели по проходу между
двумя рядами маленьких узких купе, каждое площадью не больше одного
квадратного метра. В такой вот клетушке очутился и он.
Едва поезд тронулся, он догадался, что везут на юг. Может,
переселение пойдет ему на пользу? Только бы не повезли в Сицилию или на
Устику, где обдает беспощадным зноем Африка. А дышать мягким морским
воздухом полезно для больных легких. Не случайно столько чахоточных едет
на острова Понтийского архипелага, не случайно и Максим Горький облюбовал
для себя Капри...
От длительного, вынужденного молчания, от одиночного заключения голос
у Этьена совсем пропал. Поначалу он говорил так тихо, что карабинеры его
переспрашивали. Но затем овладел собой, хотя настроение у него было
по-прежнему подавленное: не так легко трястись долгие часы в поезде, когда
тебя сковали наручниками. А тут еще неловко надели левый наручник: железо
больно натирало косточку запястья.
Оглушила разноголосица улиц, по которым его провезли, а затем
бесшабашный шум вокзала. Тишина накапливалась в Этьене длинные годы, ему
казалось теперь, что все говорят слишком громко, все кричат.
И все-таки светозарное утро, а затем длинный весенний день принесли
столько нежданной радости, столько скоротечных восторгов!
Он глядел в Болонье сквозь решетку арестантского автомобиля на
привокзальные улицы и рад был каждому встречному, даже тому, кто провожал
арестантский фургон безразличным или неприязненным взглядом.
Может, по этой вот улице расхаживал, превозмогая одышку и вытирая
платком потное одутловатое лицо, Фаббрини? Здесь, в Болонье, он начал свою
карьеру адвоката-провокатора, здесь по его нечистым следам и ходила кличка
"Рот нараспашку"...
Одежда прохожих казалась крикливой. Он забыл, что не все человечество
одето в серо-коричневую арестантскую робу, что люди носят цветные платья,
косынки, рубашки, шляпы, платки, шарфы, чулки. Он словно заглянул на чужой
праздник. Глаз его насыщался давно забытой палитрой улицы - пестрая толпа,
яркие вывески, разноцветные дома, веселые колеры трамваев и автомобилей.
Да и лица людей, разгуливающих свободно, без конвоя, так своеобразны!
Может быть, потому, что он давно не видел румянца на щеках, живого блеска
глаз, не видел капризных чубов, локонов, челок, девичьих кос?
И как много женщин, оказывается, живет на земле!
Он счастлив снова увидеть живой мир, который предстал перед ним в
возросшем богатстве красок, звуков и запахов.
Он чутко реагировал на забытые звуки. Автомобильный гудок. Веселые
звонки велосипедов. Треньканье мандолины. Скрежет трамвая на крутом
повороте. Гулкий топот лошади, запряженной в экипаж. Сквозь открытую дверь
донесся звон посуды в траттории. В самое сердце его проник плач грудного
младенца. Гоготанье гусей, их гнала через дорогу старуха. Зазывные крики
продавцов жареных каштанов, газет, мороженого. Военный марш шепелявил в
радиорупоре, укрепленном на уличном фонаре; марш сменился истерической
речью оратора, такого же хриплого и шепелявого.
А позже по радио передавали арию из "Травиаты", певица тоже была с
хрипотцой и шепелявила. Этьену вспомнился тайный радиопередатчик
"Травиата". Подает ли он еще признаки жизни, выходит ли Ингрид в
зашифрованный эфир, любезничает ли по радио со своим Фридрихом Великим?
Отзвуки покинутого им давным-давно, полузабытого мира.
И хотя в уличной симфонии нет ничего особенно мелодичного, она была
полна для него в то утро божественной гармонии.
Необъятный мир существует, и внимать ему, созерцать его можно лишь с
потрясенной душой. Солнце, небо, цветы, женщины, дети - вот приметы
прекрасного мира, обступившего его!
Но стоило ли так долго сидеть в каменном мешке, чтобы увидеть и
услышать все это полнозвучное, яркое богатство и снова быть замурованным в
четырех стенах с нищенским клочком неба в "волчьей пасти"? Он не
насладился свободой, только глянул на нее вполглаза. Неужели он видит мир
для того, чтобы навсегда позабыть увиденное? Не увидеть, как молодые
деревца научатся давать первую тень?
Но даже если ему никогда не суждено окунуться в живую жизнь, он был
счастлив воскресить в своей памяти былое.
Чем ближе к Неаполю, тем попутчики, скованные с ним одной судьбой,
чаще поговаривали о том, что их везут на какой-нибудь остров. Вероятнее
всего, их ждет ссылка на остров Вентотене, туда ходит пароход из Неаполя.
Два дня их продержали в Неаполе, в тюрьме "Кармине". Седовласый
попутчик, которого вся группа почтительно и негласно признала старостой,
напомнил, что Антонио Грамши по дороге в Палермо тоже провел несколько
дней в "Кармине".
Этьен сидел у окна в арестантском автомобиле, их везли, связанных
цепью, сквозь предрассветный город. Нетрудно догадаться, что их везут к
морю, потому что улицы шли под гору, и шофер притормаживал, убирая газ.
Их привезли на "сервицо рапидо" - пассажирскую пристань.
Отсюда отходят катера на близкие острова Прочида, Искья, отходят
пароходы на Капри и на более отдаленные острова архипелага.
Не только город, но залив, восточные холмы, крыша королевского
дворца, откуда Неаполь как на ладони, - все покоится в серой полутьме, все
в предчувствии близкого рассвета.
Обычно арестантов привозили за несколько часов до отплытия, когда на
пристани тихо и пустынно. Пассажирам вовсе не обязательно знать, что в
трюме сидят и позвякивают наручниками заключенные.
Карабинеры позволили выйти из автофургона, и арестанты уселись в
стороне от пристани на прибережных валунах.
Глядя на море, трудно вообразить, что вот этот самый Неаполитанский
залив обычно бывает лазурным. Сейчас море серо-зеленое, бурое, а под низко
висящими свинцовыми тучами - черное.
Узников то и дело обдает брызгами, пеной волн. Шторм разыгрался не на
шутку, шторм отрезал берег от моря белой линией прибоя. Неумолчный гул
оглушает, и переговариваться между собой нельзя - можно только кричать во
весь голос.
Ни один камень, а тем более камешек, не остается сейчас на берегу в
покое. Они шевелятся, ворочаются, елозят, трутся друг о друга, все в
движении. Ветер срывает пену с гребней волн, когда волны обрушиваются, и в
эти мгновения видно, откуда дует ветер. Наверное, отсюда и берет начало
шторм - течение не соответствует направлению ветра.
Когда море спокойно, линия горизонта кажется более далекой, а при
плохой видимости горизонт приближается.
Прошел час, наступило раннее утро, а шторм все набирал силу. Теперь,
когда волна разбивалась о прибрежные валуны, ее пена отбрасывалась назад,
на гребень волны, подоспевшей вслед, она играючи швыряла большие камни.
Это не крупная галька, а булыжники величиной с арбуз. Казалось, даже
массивные валуны подрагивают под ударами волн.
Глядя на штормовое море, Этьен вспомнил, что Надя плохо переносит
качку, страдает от морской болезни, и забеспокоился. Будто ей, а не ему
самому предстоит сегодня путешествие на плюгавом, слабосильном пароходике.
Будто Надя собирается плыть вслед за ним по такому же неспокойному морю.
Когда он в последний раз сидел вот так близко к штормовой воде,
оглушенный ее ревом и зачарованный? Это было в Симеизе, они жили тогда с
Надей в военном санатории.
Сейчас его никто не услышит, он может орать все, что угодно. Внезапно
им овладело страстное желание говорить, кричать, петь по-русски. Штормовое
море и небо стали его собеседниками. Когда еще представится возможность
выкрикивать во весь голос родные и запретные слова?
Я помню море пред грозою. Как я завидовал волнам... Он собрался
продолжить, но запамятовал... Продекламировал две строчки из "Онегина"
заново, надеясь, что с разгона придут на память последующие. Но сколько ни
тщился - не мог вспомнить. Огорченный, он снова и снова громогласно
твердил: - Я помню море пред грозою... - пока не зашелся от надсадного
кашля.
В заливе моталась и дергалась на якорной цепи рыбачья шхуна. Смотреть
на нее Этьену было физически больно - будто шхуна привязана не к якорной,
а к той самой цепи, которая продета через их наручники. Шхуна пыталась и
не могла оторваться от своей каторжной стоянки.
Все последние годы тюремные стены прятали Этьена от шторма, от грома,
от молнии, от ливня, от наводнения, от бури. А сейчас его восхитила
неуемная сила стихии, не подвластная ни капралу карабинеров, ни капо
диретторе, ни председателю Особого трибунала по защите фашизма, ни самому
дуче. Нет силы, которая может помешать его восхищению! Такая стихия
уравнивает в правах любого диктатора и человека в наручниках. Вот так же
стихия уравняла когда-то в правах всех жителей древней Помпеи, засыпав их
вулканическим пеплом Везувия.
Чувства обострились до предела. Ему мало обычных порций воздуха - он
дышит порывами свежего ветра! Его обдает брызгами волн? Нет, он плывет по
штормовому морю в неведомую даль, в будущее! Есть упоение в бою, и бездны
мрачной на краю, и в разъяренном океане средь грозных волн и бурной тьмы,
и в аравийском урагане, и в дуновении чумы!..
Утренний свет прибывал, стал виден Везувий на горизонте, а совсем
рядом, на пристани, - щит с расписанием пароходного движения.
Вшестером, в сопровождении карабинера, ар
...Закладка в соц.сетях
