Жанр: Научная фантастика
Земля, до востребования
...лянет краешком глаза на
зеленый пучок травы, прицепившийся к колесу. Недолго вращалось колесо в
воздухе после разбега по земле...
В полузабытьи он взлетел на "Р-5" с аэродрома под Тифлисом и взял
курс на Баку; рядом сидел командир эскадрильи старший летчик Вернигород и
одобрительно кивал стажеру из Воздушной академии. Взлетел он на "Р-5", но
полет продолжал на "летающей стрекозе"; под ними в облачных просветах
Милан, а на месте Вернигорода сидит строгий Лионелло в кожаных доспехах.
Взлетел с Лионелло, но почему-то очутился в воздухе вдвоем с Агирре в
кабине "бреге", где дует сумасшедший сквозняк. Агирре убрал после взлета
исправленное Кертнером шасси, и зеленый пучок подмосковной травы стал
невидим в испанском небе. Как он умудрился пересесть в воздухе из "бреге"
в "юнкерс", который пилотирует Муссолини? Они летят из Винницы в Берлин,
под крылом - поля Украины. Чинкванто Чинкве сидит на месте штурмана в
полосатой серо-коричневой робе каторжника. А когда он ушел в полет на
нашем скоростном бомбардировщике? Хвалю конструктора за стеклянный фонарь
впереди, штурман может лишь мечтать о таком обзоре из кабины! В пол, под
ногами полковника Старостина, ввинчен тот самый "примус" - новейший прицел
для бомбометания. Скафандр, кислородная маска могут пригодиться и в
герметической кабине. А в слепой полет можно отправляться без опаски.
Мысленно он развертывал сейчас толстые свитки чертежей, перебирал
листки, мелко испещренные секретной цифирью. Хотелось думать, что не
остались лежать втуне все эти отчаянно важные сведения и материалы. Ему
страстно хотелось думать, что не напрасно он мучился все годы, что хоть в
малой мере сопричастен к Победе, что в Победе есть крупица и его труда,
что окупились страдания, какие он причинил близким и перенес сам.
Он отдавал себе отчет, что многое в его донесениях устарело. Уже
давно, в сентябре прошлого года, когда в Англии в Чизвике упал первый
снаряд "Фау-2", он был по-настоящему взволнован. Дальнобойная ракета
поднялась на 70 миль! Он понимал, что наступает революция в авиационной
науке. Да, будущее за теми снарядами, которые не нуждаются в воздухе для
своего полета, которые поднимут войну в безвоздушное пространство. И так
хотелось думать, что наши военные изобретатели не отстали от немецких.
Ну, а то, что ему не удалось, уже никогда не удастся сделать. Все,
все в жизни нужно делать вовремя. Очень редко удается наверстать то, что
было потеряно, упущено...
Он снова и снова напряженно возвращался мыслью к вопросу: какой ценой
добыта Победа? Больше всего жертв принес советский народ, он вынес на
своих плечах самую тяжелую ношу. Потери победителей неизмеримо больше, чем
побежденных, - может быть, в три-четыре раза больше.
Но сколько бы дней ни осталось ему прожить, Этьен счастлив, что дожил
до Победы и пережил Гитлера, которого и человеком-то нельзя назвать.
Человекообразный зверь, у которого "дикарь-камень вместо сердца", как
говорил сапер Шостак.
В прошлом году, в день рождения Гитлера, 20 апреля, всем им в
Маутхаузене выдали по лишней порции баланды с ломтиком хлеба. А в этом
году эсэсовцы в Эбензее сами забыли отметить дату - не до того было.
Гитлер отпраздновал свадьбу с Евой Браун на следующий день после того, как
был расстрелян Муссолини. А через два дня новобрачные покончили
самоубийством. Гитлер умер бездетным, но сколько он оставил после себя
духовных наследников! В польском языке есть особое слово, им называют
ребенка, родившегося после смерти отца, - "погробовец", ни по-русски, ни
по-немецки так точно не скажешь. А тот, в эсэсовской форме, кто прилежно
малевал на стене крематория рифмы "Licht" и "nicht", - наследник Гитлера.
Разумеется - если пережил своего фюрера.
Будут, наверно, и настоящие "погробовцы", - те, кому изуверские идеи
разных фюреров полюбятся позже. Может быть, даже много лет спустя.
В начале тридцатых годов Этьен видел в Гамбурге, как штурмовики
избивали бастующих, и рвался на их защиту. В Испании он жаждал защищать от
франкистов молодую республику. В Италии он мечтал участвовать в движении
Сопротивления, воевать в рядах гарибальдийцев. Узнавая плохие новости с
Восточного фронта, он всеми мыслями и чувствами был в числе командиров
Советской Армии на поле боя.
А после того как прошел все девять кругов фашистского ада, он не мог
бы мстить за один народ. Фашизм не щадит все народы, в том числе немецкий,
фашизм - враг человечества и всего человеческого в человеке. Для Гитлера и
его "погробовцев" человек - сперва мишень, неподвижная или движущаяся
мишень, а потом топливо для крематория...
Как Этьен счастлив, что дожил до свободы, лежит на альпийском лугу,
вдыхает его ароматы. Воздух сегодня не отравлен зловонием крематория,
потухла, остыла адская труба в Эбензее и во всех других лагерях...
Несколько раз к Старостину, который грелся на солнце и никак не мог
согреться, подходили товарищи. Кто-то сообщил, что скоро к нему привезут
самого лучшего врача из соседнего городка. Кто-то делился последними
радионовостями.
А Старостина больше всего беспокоило - не появился ли представитель
советских войск: по всем расчетам выходит, что наши где-то совсем близко.
На этот случай пригодились бы очень его старые документы. Лежат они себе в
узкой нише, под мраморным подоконником в траттории "Фаустино", в доме
номер 76, на улице того же названия, в Гаэте. Найдутся ли они
когда-нибудь? И в чьи руки попадут?..
Он подозвал Донцова, попросил его и Мамедова заняться картотекой,
которую они утаили от немцев. Сколько военнопленных привезли в Эбензее?
Сколько осталось в живых? На многих карточках стоят условные значки, их
надо расшифровать. Выяснить, кто сотрудничал с гитлеровцами.
День прохладнел, и Этьен начал собираться к себе в отель. Он принес в
комнату пучок травы и полевых цветов.
После обеда почти все товарищи разбрелись кто куда: не сиделось на
месте в день, когда так явственно слышалась поступь истории, когда планета
обретала мир.
На соседней кровати лежал Боярский. Он встал, протянул Старостину
плитку шоколада, но тот отказался: от шоколада он больше кашлял.
Вернулся Мамедов, спросил у Старостина, как дела, не нуждается ли в
чем-нибудь.
- Все хорошо. А чувствую себя плохо.
Мамедов дотронулся до лба - жар, да еще какой. Старостин заходился в
кашле, был бледен, но острые скулы розовели так, будто в комнату проник
свет преждевременного заката.
Мамедов принялся что-то торопливо врать про близость снежных вершин,
от них несет холодом, как только садится солнце.
Но произнося эти и всякие другие утешительные слова, Мамедов сидел у
раскрытого окна в непривычно белой рубахе и почему-то холода не ощущал.
- Как говорят у нас в Белоруссии, старая баба в Петров день на печке
мерзнет. - Старостин несмело улыбнулся, шумно передохнул и попросил: -
Накрой меня.
Мамедов набросил свое одеяло, но Старостин и под двумя одеялами
стучал зубами.
- Пить! - снова и снова просил Старостин.
Мамедов подал воды, Старостин сделал несколько глотков и притих,
кашель унялся.
Быстро наступили сумерки - во все три окна комнаты вставили
темно-синие стекла. За домом не умолкали крики, веселый гам, доносились
отзвуки бессонной праздничной кутерьмы. Несколько раз приходили товарищи
из других отелей, разбросанных в долине, и приглашали Старостина на
завтрашний торжественный обед. Он всех благодарил и всем обещал прийти, но
чтобы выполнить обещания, ему пришлось бы съесть пять или шесть обедов.
Напоследок к Мамедову пришли армянские сородичи, пригласили его и
Старостина завтра на плов...
В комнату ворвалась толпа орущих, ополоумевших от счастья людей -
только что по радио передали о полной и безоговорочной капитуляции
Германии. У громкоговорителя в вестибюле не расходилась толпа.
Одновременно в раскрытые окна донесся колокольный звон - благовест победы.
Раздались далекие орудийные залпы, а где-то по соседству загремели
автоматные очереди. И через любое из трех окон можно было увидеть отсветы
салюта, возникшего внезапно. Зачем беречь ракеты, когда и кому они еще
понадобятся? За окнами долго бушевала оглушительная, ослепительная буря
восторга. Майский вечер, а за ним и ночь не могли вернуть себе первобытной
черноты, подсвеченные зарницами и отсветами торжества.
Мамедов не хотел тревожить Старостина, оставил ему одеяло, а сам
накрылся шинелью. Погасил тусклую лампочку: все равно накал слабый, виден
каждый волосок.
- Держись, Яков Никитич, завтра праздник Победы, - сказал Мамедов и,
едва положив голову на подушку, заснул.
Проснулся Мамедов, когда рассвет уже заглядывал в окна. Спросонья
померещилось, что лежит на нарах в блоке ј 15 и его кто-то душит. А это
Старостин приподнялся на своей кровати, перегнулся и тянул Мамедова за
воротник рубахи.
- Сергей...
- Что случилось, Яков Никитич?
- Не увижу... Не вернусь... Будешь в Москве, зайди... - Он задыхался,
каждое слово давалось с трудом, тянулся к Мамедову и наконец решился: -
Передай, что я - Этьен... Чтобы семью не оставили... Сделал, что мог...
Запомни - Этьен... Наде и Тане...
Он лежал возле окна, и Мамедов хорошо видел его бескровное лицо.
Он с трудом поднял веки, попытался сказать еще что-то, но не смог -
кровь хлынула горлом.
Проснулся и подбежал Боярский. Голова Этьена покоилась на руке
Мамедова. В предрассветную минуту кровь казалась не алой, а серой, она
растекалась по белоснежной рубахе.
Этьен поник головой, в глазах угасли и боль и тревога, будто он
преодолел самое трудное в жизни.
138
Из письма Г. Г. Айрапетова (С. Мамедова):
"Утром 9 мая 1945 г. начались печальные хлопоты. Для всех нас,
близких друзей Старостина, день Победы принес не только радость, но
глубокое горе. Создали комиссию по похоронам. Председатель генерал-майор
Н. И. Митрофанов, члены комиссии: А. И. Илларионов, А. М. Бель, Ф. Н.
Донцов, П. И. Генрихов, С. Г. Мамедов.
Похороны откладывались, нужно было заказать венок, изготовить гроб.
Кто это сделает? Митрофанов с несколькими товарищами поехал к бургомистру
городка Эбензее за помощью. Тот обещал помочь и сдержал слово. Венок был с
надписью, а гроб обит красным и черным крепом. Гроб и венок привезли к нам
в отель 10 мая. Кругом шло неугомонное ликование, а в Спорт-отеле был
траур. Тело Старостина лежало в зале на первом этаже 10, 11 и 12 мая до
полудня. Выставили почетный караул. Шли и шли бывшие узники из соседних
поселков, разбросанных в долине.
12 мая 1945 г. прибыл взвод американских солдат, прислали
"студебеккер", и в 5 часов дня по австрийскому времени члены комиссии
стали в последний почетный караул. Вместе с нами стоял американский
офицер. Близкие друзья вынесли гроб из Спорт-отеля. Траурная процессия
двинулась из Штайнкоголя, перешла по узкому мосту на другой берег реки. За
гробом шло много народа. Возле моста гроб установили на открытой грузовой
машине...
Траурный митинг открыл генерал Митрофанов. Потом слово было
предоставлено мне, "другу Старостина по нарам", как выразился генерал. Я
сильно волновался и не могу точно вспомнить все сказанное мною у могилы.
Но, помню, сказал: "Мы еще не знаем, кто из нас - кто. Но всем нам ясно,
что Яков Никитич Старостин был выдающимся человеком. Он спас многим из нас
жизнь, которая теперь вновь стала свободной... Стоя у могилы, даю
товарищам клятву, что священное поручение, которое Старостин доверил мне
перед смертью, я выполню. Можешь об этом не тревожиться, дорогой Яков
Никитич!"
После митинга американский солдат сыграл на рожке что-то печальное.
Солдаты подняли автоматы, прогремело три залпа. Я оглянулся вокруг себя -
многие плакали.
Митрофанов, Илларионов, еще один товарищ, фамилию которого я забыл,
возложили на свежую могилу венок из альпийских роз. И на кресте -
бургомистр, не зная наших обычаев, прислал крест - написали: "Здесь
покоится советский полковник Старостин Яков Никитич".
1966 - 1970
После Милана, до позолоченной макушки Дуомо, пропахшего выхлопными
газами, окутанного чадным дымом ("смог!"), после Рима, с его шумной
бессонницей, толчеей многоязычной толпы и тугими пробками автомобилей на
узких улочках, находишь особое очарование в прогулке по тихой Гаэте,
которой удалось сохранить черты первозданной провинции. В Гаэте ящики с
кока-колой перевозят на тележке, в которую впряжен мул. Здесь рыбаки
расстилают на прибрежных валунах и штопают сети, еще не просохшие,
хранящие запахи моря. Здесь и лошади, и мулы, и ослы еще не перестали
пугаться бешено мчащихся американских джипов. Здесь в портовой траттории
можно услышать самую модную пластинку битлз, а вперебивку с ней -
старинную и нестареющую неаполитанскую песню, доносящуюся с рыбачьей
лодки. После крикливых радиол, транзисторов и телевизиров сильнее
чувствуешь прелесть голоса, согретого живым теплом; голос звучно бежит над
водой и пленяет прекрасной силой искренности.
Американские корабли стоят в непосредственном соседстве со старинной
военной крепостью. Она встроена в скалистый мыс Орландо, смело шагнувший в
море. Высоченные стены отвесно подымаются над водой. Круглые башни по
углам крепости устремлены еще выше, с ними не может соперничать даже маяк.
Сегодня в крепости на мысе Орландо пустуют тюремные камеры. Только из
одного густо зарешеченного окна смотрит узник - это пожизненно заключенный
палач эсэсовец Редер. Интересно, видит ли он американскую эскадру, видит
ли крейсер-ракетоносец "Литтл-Рок", стоящий в гавани? Эскадра нашла здесь
приют после того, как генерал де Голль отказал им в гостеприимстве и
американцы вынуждены были покинуть Марсель.
Гаэта - вовсе не конечный пункт путешествия, которое мы совершаем
вдвоем с историком Георгием Семеновичем Филатовым. Маршрут наш лежит на
захолустные острова Понтийского архипелага.
В прежние годы пароходы уходили из Гаэты, но после того как гавань
заняли корабли 6-го американского флота, итальянцам не хватило удобных
причалов для себя, и пристань перенесли в соседний портовый городок
Формию. А может, это сделано, чтобы не тревожить американских постояльцев?
Погода нам не благоприятствовала, пароходик шел, покачиваясь на
беспокойной рваной волне. Тем же путем чуть ли не с начала нашего века
ходил в этих водах пароход "Санта-Лючия"...
Каменный волнорез, ограждающий пристань на Вентотене, разбит прошлой
зимой, но так как шторм не утихает, а даже крепчает, кажется, что волнорез
только сейчас вот раскололо на могучие каменные глыбы. Их очертания смутно
видны в белопенной кипящей воде.
Островок малолюдный, четыреста жителей. Больше всего рыбаков, немало
садоводов, огородников. Эти места славятся отличной фасолью и чечевицей; к
слову сказать, плоды на Вентотене не червивеют, в садах и огородах нет
вредителей.
- Русские на острове! Русские на острове! - слышались вечером
возгласы под окнами траттории, при которой содержат меблированные комнаты.
На острове нет ни одного отеля под вывеской. Меблированные комнаты
обставлены старинной мебелью: не кровати, а альковы, не стулья, а кресла с
вычурными высокими спинками и гнутыми ножками, мебель постарше всех
надцатых Людовиков.
- Русские на острове!
Событие незаурядное, и его следовало всесторонне обсудить за бутылкой
русской водки. Старожилы пытались вспомнить, когда же в последний раз
здесь были русские. После темпераментной дискуссии пришли к выводу, что в
последний раз русские не Вентотене были полвека назад, после первой
мировой войны. Это была группа солдат русского экспедиционного корпуса,
воевавшего во Франции. "Пушечное мясо" было продано русским царем за
военный заем, предоставленный французскими банкирами.
После того как в России свергли самодержавие, солдаты заторопились
домой. Утлое судно прибило штормом к Вентотене, на этом островке русские
переждали непогоду, а затем через Неаполь, Пирей, Стамбул вернулись в
революционную Россию.
Но местные рыбаки не знали, что еще один русский был в этих местах
двадцать семь лет назад - то был Чинкванто Чинкве...
Синьор Беньямино Верде, племянник бывшего тюремного поставщика (мы
познакомились с ним на палубе парохода), помог нам нанять моторную лодку и
на всякий случай сговорился с гребцами: неизвестно, как море поведет себя
завтра. Волна может плеснуть через борт, и, если она зальет мотор, гребцы
возьмутся за весла.
Незабываемо раннее утро на рыбачьей пристани, где волшебно смешались
все краски палитры, все запахи моря, а заодно - приметы и признаки разных
эпох. Рыбачья пристань Вентотене удивительно похожа на яркую театральную
декорацию, в какую художники рядят пьесы Шекспира или Лопе де Вега - пусть
это будет "Венецианский купец", "Два веронца" или "Валенсианская вдова".
Не этот ли самый рыбачий баркас, только что причаливший, поразил
некогда воображение Кертнера? Баркас мог бы приплыть непосредственно из
XVII столетия, если бы за деревянным бушпритом, украшенным причудливой
резьбой, не виднелся мотор, а также радар японского происхождения,
вделанный ниже ватерлинии в борт и помогающий отыскивать косяки рыб. К
старинному силуэту баркаса и старинному покрою паруса никак не подходит
одежда рыбаков - ярко-желтые нейлоновые комбинезоны с капюшонами. У
хозяина, встречающего баркас, - модная замшевая куртка на "молнии",
газовая зажигалка, сигареты с фильтром. Но, как и столетия назад, рыбаки
споро выпростали свою сеть - рыба при утреннем свете поблескивала влажной
перламутровой чешуей.
Волна бьет в борт, но ветер "дует в карман", - лодочникам, чтобы
причалить, не придется огибать весь Остров дьявола, зловеще торчащую из
моря скалу. Волна подкатывает к ближним камням уже обессиленная.
В 1963 году Международный конгресс Красного Креста обратился с
петицией к правительствам Португалии, Испании, США, Италии и еще
нескольких государств, закрыть каторжные тюрьмы с очень суровым режимом:
там чаще, чем в других местах заключения, кончают самоубийством или сходят
с ума.
Воззвание к гуманности нашло отклик.
В числе других была закрыта знаменитая американская тюрьма Алькатраз
на скалистом острове в Тихом океане, вблизи Сан-Франциско. За тридцать лет
существования тюрьма знает двадцать пять побегов заключенных, все они
окончились неудачно. Пятерых беглецов пристрелили охранники, двенадцать
были задержаны прежде, чем они добрались до воды, а одного схватили на
материке, куда он успел переправиться.
В каторжном перечне значилось и Санто-Стефано.
В Риме, на берегу Тибра, в министерстве юстиции меня принял
вице-министр. Расхаживая по огромному кабинету, он с профессиональной
гордостью сообщил, что за сто семьдесят лет с Санто-Стефано не сбежал ни
один узник.
И вот, после ста семидесяти лет, замки каторжной тюрьмы на Острове
дьявола открылись. Узников расселили по другим адресам, опустели девяносто
девять одиночных и общих камер на Санто-Стефано.
Сегодня тюрьма необитаема, как и весь островок. Дичают виноградники и
те фруктовые деревья, которые еще не перестали плодоносить. Заросли
сорняками огороды, на которых некогда работали каторжники. Лишь бродит по
острову одинокий осел, завезенный сюда на подножный корм с Вентотене, да
бегают одичалые кролики.
Вот уже четыре года обречены на безделье тяжелые связки ключей.
Перестали греметь задвигаемые-отодвигаемые засовы на дверях, обитых
железом, в здании тюрьмы воцарилась неслыханная тишина и запустение.
С волнением держал я в руках ключи от камер, где томились Этьен и его
друзья Лючетти и Марьяни. Посидели на тюфяках, поглядели в окна, окованные
решетками.
На остров Санто-Стефано мы добрались из Модены, после того как
побродили по двору тюрьмы Кастельфранко дель Эмилия, где точно так же
ржавеют толстые железные прутья.
Что может быть печальней кладбища на необитаемом острове? По-прежнему
слева от калитки можно прочесть: "Здесь кончается суд людей". А справа: "И
начинается суд бога..."
Это изречение напомнило мне мемориал в скалах Сьерра де Гвадаррама.
Там прямо в небо упирается огромный крест, там сооружен помпезный пантеон
фашизма, там захоронены виновники убийств и казней, укравшие у испанского
народа свободу и утопившие ее в крови.
На самом почетном месте в пантеоне покоится прах Хосе Антонио Примо
де Ривера, основателя фаланги и вождя испанских фашистов. А в небольшом,
полном очарования городке Памплоне (благодаря Хемингуэю мы стали
очевидцами тамошних коррид) высится мемориал в честь генерала Мола, того
самого, кто должен был 7 ноября 1936 года въехать на белом коне в Мадрид,
на площадь Пуэрто дель Соль, чтобы подтвердить свою репутацию палача, уже
полученную на севере Испании...
После памятников жертвам фашизма в Риме и Генуе, в Вене и Линце, в
Маутхаузе и Эбензее трудно предаться тихой печали и чувству всепрощения,
созерцая мраморные надгробья фашистским вождям, палачам испанского народа.
Нет, не кончился суд людей! И напрасно сегодняшние наследники Франко
уповают на милосердный суд бога. Не в силах помочь и статуя святой девы
Марии, которая по сей день выполняет обязанности покровительницы
прекрасной Севильи.
Все так же благоухают фруктовые сады и апельсиновые рощи на берегу
Гвадалквивира, рядом с аэродромом Таблада, куда приземляются и откуда
взлетают чужие бомбардировщики с атомным багажом. Комендант военного
аэродрома и его командансия по-прежнему находятся за восточными воротами,
и вход на аэродром посторонним воспрещен, как и прежде.
Все так же сказочно красив дворец-крепость Алькасар в Толедо. Но
теперь он превращен в военный музей, где пытаются оболгать саму историю,
там лживые гиды рассказывают о "благородстве и гуманизме" фашистских
мятежников и варварстве, жестокости антифашистов.
Можно уверенно сказать, что из 23 миллионов туристов, побывавших в
прошлому году в Испании, большинство заезжали в прекрасный Толедо и
совершили волшебное путешествие во времени - окунулись в средневековье. И
сегодня здесь бойко торгуют издревле знаменитыми толедскими клинками,
драгоценными украшениями и бижутерией, не лишенной вкуса. Но в числе
сувениров и осколки снарядов, которыми густо была усеяна городская земля,
когда республиканцы осаждали замок-крепость Алькасар в центре города. Чем
весомее осколок, тем дороже сувенир.
В магнитофонной записи звучит инсценированный разговор Москардо,
командовавшего мятежниками в осажденном Алькасаре, с его сыном, попавшим в
руки республиканцев. Москардо отказался сдать крепость, хотя республиканцы
якобы обещали в награду за это сохранить жизнь его сыну. Москардо, в
соответствии со сценарием, сказал сыну, которому республиканцы передали
телефонную трубку: "Вручи господу свою душу, восклицая "Да здравствует
Испания!", и умри патриотом". О том, что фашист Москардо держал у себя в
крепости в качестве заложников жен и детей рабочих Толедо, гиды не
упоминали, это не вошло в сценарий телефонного разговора, который ныне
транслируется на многих языках, в том числе на русском и украинском...
Бывший узник Антонио, испанец по национальности и республиканец по
убеждениям, водил меня по концлагерю Маутхаузен, превращенному в музей.
Постояли у памятника Карбышеву, вошли в тот блок, где на третьем этаже нар
ютился Старостин и куда тянулись крепкие нити подполья.
Пришло на память стихотворение "Самый сильный из нас" латышского
поэта Эйжена Августовича Вевериса, посвященное Маневичу-Старостину.
Веверис был в подполье связным у Старостина и не раз забирался на эти
самые нары в блоке ј 15. "А ныне, когда пал черный стяг мглы, когда
повержены ворота ада, когда в Альпах цветут фиалки и лес пахнет смолой и
счастьем, мы роем могилу самому сильному из нас. Он так долго нес по жизни
бремя наших бед и судеб, что при одном прикосновении легкого луча свободы
рухнул".
Не один день рылся я в архивных материалах в Вене. Директор
мемориального музея Ганс Маршалек помог найти в картотеке сведения об
узнике концлагеря R-133042 Старостине.
До этого я работал несколько месяцев в московских архивах. Мелко
исписанные листки очень тонкой, папиросной бумаги. Пожелтевшие странички
писем, выцветшие строчки. Я неплохо изучил почерк Этьена, но иные записки
крайне неразборчивы. Эти записки он писал совсем больной, держа карандаш
распухшими от холода пальцами. Некоторые листки были сложены во много раз,
время не может разгладить сгибы. Их заворачивали в кусочки кальки,
пергамента, приклеивали этот катышек к десне жевательной резинкой. Не о
них ли все время помнили связные Этьена, когда целовались на свиданиях в
тюрьме? Иные клочки бумаги исписаны невидимыми чернилами.
Связные Этьена помнили о своей секретной почте не только, когда
целовались на тюремных свиданиях. Линия связи Центр - тюрьма Кастельфранко
дель Эмилия работала успешно; за все время связной пришлось дважды
проглотить бумажку, когда тюремный надзиратель слишком прилежно исполнял
свои шпионские обязанности.
Ни поездки, ни архивные розыски не позволили бы воссоздать образ
Маневича - Этьена - Кертнера - Старостина. Помощь пришла от семьи - жены,
Надежды Дмитриевны, и дочери Татьяны Львовны Маневич, от ро
Закладка в соц.сетях
