Жанр: Научная фантастика
Малый не промах
...ц попросил у нас эту бумажку, чтобы при первой возможности употребить ее
вместо туалетной бумаги, что он и не преминул сделать.
В тот день, вместо того чтобы сказать нам "До свидания!", он произнес, торжественно
подняв палец:
- Зов природы!
И тогда же, осенью 1916 года, старый мошенник Август Понтер погиб при чрезвычайно
загадочных обстоятельствах. Поднялся он спозаранку, часа за два до рассвета, приготовил себе
сытный завтрак, скушал его с аппетитом, пока жена и дочь еще крепко спали. Он вышел из
дому с охотничьей двустволкой, подаренной моим отцом, собираясь встретиться с ним, с
Джоном Форчуном и еще кое с кем из местной молодежи у засидок на краю луга на ферме отца
Джона Форчуна. Они хотели пострелять диких гусей, заночевавших на тихих заводях Сахарной
речки и на Хрустальном озере. На лугу была заранее рассыпана привада - дробленая кукуруза.
До места встречи он не дошел - во всяком случае, так говорят.
Значит, он погиб где-то по дороге; ему надо было пройти пять миль до места встречи да
еще перейти по мосту Сахарную речку. А через месяц его тело без головы нашли в устье
Сахарной речки, чуть западнее Цинциннати, - оно едва не уплыло вниз по Миссисипи, и
дальше, в Мексиканский залив, и еще дальше, в океан.
Далековато от Мидлэнд-Сити!
Когда я был еще малышом, загадочная история обезглавленного Августа Гюнтера,
погибшего давным-давно, за шестнадцать лет до моего рождения, все еще была самым
легендарным из нераскрытых преступлений в моем родном городе. И у меня зародилась жуткая
мечта. Я вообразил, что прославлюсь, стану героем моего родного города, если отыщу
пропавшую голову Августа Гюнтера. После этого преступник, конечно, волей-неволей
сознается, и его постигнет заслуженная кара и так далее, а мэр нашего города нацепит мне на
грудь медаль.
Я и не подозревал в те далекие времена, что меня самого, Руди Вальца, на весь свет
ославят убийцей и наградят прозвищем Малый Не Промах.
Мои родители поженились в 1922 году, через четыре года после первой мировой войны.
Отцу было тридцать, матери - двадцать один. Мама окончила колледж в Оберлине, штат
Огайо, и получила степень бакалавра гуманитарных наук. Отец всегда старался дать понять
людям, будто он учился в одном из прославленных университетов Европы, а на самом деле
окончил только среднюю школу. Однако он вполне мог бы часами читать лекции и по истории,
и по расовому вопросу, и по биологии, даже по искусству и политике, хотя сам редко брал
книгу в руки. Все свои мнения и знания он натаскал по клочкам из того запаса информации и
дезинформации, который имелся у его дружков и собутыльников в Вене, еще до первой
мировой войны.
И, само собой, одним из этих дружков был Гитлер.
Свадьбу сыграли и прием устроили в особняке Ветцелей, рядом со студией отца. И
Ветцели и Вальцы гордились своим свободомыслием, так что брак был гражданским и его
зарегистрировал судья. Шафером у отца был Джон Форчун, герой войны и владелец молочной
фермы. Подружками мамы были ее соученицы по колледжу.
Ближайшие родственники отца, его дядья и двоюродные братья, которые зарабатывали
для него деньги, пришли на свадьбу со своими женами, пробыли на торжественном приеме
несколько минут, вели себя вполне корректно, но весьма холодно и все сразу ушли. Отец сам
был виноват, что они его так ненавидели.
Как вспоминала мама, отец сказал оставшимся гостям, что родственничкам пора обратно
в лавку. Он расхохотался им вслед.
Что с него возьмешь - богема!
Они с мамой уехали в Европу и провели там свой медовый месяц, длившийся полгода.
Пока они путешествовали, фирма "Братья Вальц" переехала в Чикаго - там у них уже была
фабрика косметических товаров и три аптеки.
Когда мама с отцом вернулись домой, в городе, кроме них, никого из Вальцев уже не
осталось.
Именно во время этого медового месяца отец и приобрел свою знаменитую коллекцию
огнестрельного оружия или ее львиную долю - он закупил ее оптом. Они с мамой побывали в
гостях у родственников одного из старых друзей отца, Рудольфа фон Фюрстенберга. Его
родные жили около австрийского города Зальцбурга. Рудольф был убит на войне, так же как его
отец и два брата, и меня назвали Рудольфом в его честь. В живых осталась его мать и младший
брат, но они были вконец разорены. Все их имение пошло с молотка.
И мой отец купил у них коллекцию оружия - больше трехсот единиц; там было собрано
все огнестрельное оружие, от самых первых образцов примерно по 1914 год. Там было и
американское оружие, в том числе револьвер "кольт" калибра 11, 43 и винтовка "спрингфилд"
калибра 7, 62, особенно мощная; отец научил меня стрелять, смягчать сильную отдачу, чистить,
разбирать и собирать их с завязанными глазами - а было мне тогда только десять лет.
Спасибо ему большое...
Мать с отцом еще накупили у фон Фюрстенбергов кучу мебели, постельное белье,
хрусталь и всякие старинные алебарды, мечи, кольчуги, шлемы и щиты.
Мы с братом были зачаты на фамильном ложе фон Фюрстенбергов, с гербом в изголовье,
под висевшей на стене акварелью "Миноритская церковь в Вене" кисти Адольфа Гитлера.
Во время медового месяца мои родители разыскивали Гитлера, но он в то время сидел в
тюрьме.
На войне Гитлер получил чин ефрейтора и Железный крест за доставку донесений под
огнем в штаб. Вышло так, что у отца оказались друзья - герои войны и по ту, и по другую
сторону фронта.
Мои родители приобрели еще и флюгер с привратной башни у въезда в поместье фон
Фюрстенбергов и водрузили его на купол своего жилища, так что он стал виден отовсюду -
выше были только окружной суд, несколько силосных башен, амбар на молочной ферме
Форчунов и здание мидлэндского отделения Национального банка.
Этот флюгер стал сразу самым знаменитым произведением искусства в Мидлэнд-Сити.
Соперничать с ним могла только статуя американского солдата у входа в парк Фэйр-чайлда.
Стрела флюгера была длиной больше трех метров, и по этому сногсшибательному древку один
пустотелый всадник гнался за другим. Это был австриец с пикой. А впереди скакал, спасаясь от
смерти, турок с кривой саблей.
Этот флюгер, показывавший то в сторону Детройта, то в сторону Луисвилла и так далее,
был создан в память снятия турецкой осады Вены в 1683 году.
Когда я был маленьким, я попросил своего брата Феликса - он был старше меня на семь
лет и всегда врал мне напропалую - рассказать мне и моему приятелю, что этот флюгер
означает. Тогда брат был уже старшеклассником. У него уже появился прекрасный бархатный
бас, благодаря которому он потом стал знаменитым диктором телевидения и радио.
- Если бы австрийцы не победили, - рокочущим басом объяснял он, - мама до сих пор
была бы в гареме. А наш отец служил бы банщиком в турецких банях - подавал бы там
полотенца, а тебя, и меня, и твоего дружка, наверное, выхолостили бы.
Тогда я верил каждому его слову.
5
Адольф Гитлер стал канцлером Германии в 1933 году, когда мне исполнился год. Отец, не
видавший его с 1914 года, послал ему сердечные поздравления и акварель кисти самого Гитлера
- "Миноритская церковь в Вене" - в подарок.
Гитлер пришел в восторг. Он написал, что с любовью вспоминает отца, пригласил его к
себе лично в гости, в Германию, и обещал показать ему "новый порядок", который он строил,
надеясь, что этот порядок продержится лет тысячу, а то и дольше.
Мама, папа и Феликс, которому исполнилось девять лет, в 1934 году уехали на полгода в
Германию, оставив меня на попечение наших слуг-негров. Зачем им было брать меня с собой?
Мне было всего два года. Наверное, тогда я и решил, что наши слуги - моя самая близкая
родня. Я мечтал научиться всему, что они так прекрасно умели делать: варить, печь пироги,
мыть посуду и стелить постели, стирать и гладить, вскапывать землю в саду и так далее.
Я и сейчас совершенно счастлив, когда мне удается приготовить вкусный обед и когда
дом у нас блестит как стеклышко, а прибирал его я сам.
Я абсолютно не помню, как выглядели мои родичи, когда вернулись из Германии. Может
быть, какой-нибудь гипнотизер пробудит у меня хоть одно воспоминание. Но я видел много
фотографий отца с матерью в старых газетах, выходивших тогда в Мидлэнде, и в мамином
альбоме, где она хранила их как память о счастливых днях. На маме - пестрое платье с
широкой юбкой, в талию. На отце - короткие кожаные штаны и гольфы по колено. А на
Феликсе, хотя он формально и не имел права на это, потому что никогда не принадлежал к
фашистской организации, - форма с широким кожаным поясом-патронташем, повязкой со
свастикой и кинжалом за поясом, форма гитлерюгенда. Если бы Феликс даже был немецким
мальчиком, он все равно был еще слишком мал, чтобы носить эту форму, но отец специально
заказал ее детскому портному в Берлине.
А почему бы и нет?
Сразу же по возвращении моих родственников домой, как писали об этом в нашей газете,
отец водрузил драгоценный подарок Гитлера на стреле нашего флюгера. Это был нацистский
флаг, огромный, как простыня.
Напомню: шел только 1934 годи до второй мировой войны было еще далеко. Если считать
пять лет большим сроком. Так что в то время поднять фашистский флаг в Мидлэнд-Сити можно
было так же безнаказанно, как греческий, или ирландский, или конфедератский - словом,
любой флаг. Это была игра, широкий жест, и мать уверяла, что весь город гордился и завидовал
отцу, и ей, и Феликсу. В Мидлэнд-Сити ни у кого, кроме них, не было друга, управляющего
целым государством.
Я сам тоже попал в газету. На фотографии запечатлена вся наша семья - все стоят на
улице, перед домом, глядя вверх, на фашистский флаг. Меня держит на руках наша повариха,
Мэри Гублер. Это она со временем научит меня жарить, варить и печь.
Кукурузные лепешки по рецепту Мэри Гублер. Смешать в миске полчашки муки, полторы
чашки желтой кукурузной муки, чайную ложку соли, чайную ложку сахару и три чайные ложки
соды. Добавить три взбитых яйца, чашку молока, полчашки сливок и полчашки растопленного
масла. Выложить на хорошо смазанную маслом сковородку и выпекать 15 минут при 400°.
Нарезать квадратиками и подавать на стол горячими, завернув в салфетку.
Когда нас снимали для газеты, отцу было сорок два года. По словам мамы, он пережил в
Германии глубокое духовное преображение. Он обрел новую цель и смысл жизни. Теперь ему
было мало стать художником. Он хотел стать учителем, политическим деятелем. Он хотел
сражаться в Америке за новый, родившийся в Германии социальный строй, который со
временем станет спасением для всего человечества.
Он глубоко заблуждался.
Как приготовить соус к жаркому по рецепту Мэри Губ-лер: чашку мелко нарубленного
лука и три мелко нарубленные головки чеснока потомить в кастрюльке до мягкости в четверти
фунта сливочного масла. Добавить полчашки кетчупа, четверть чашки коричневого сахару,
чайную ложку соли, две чайные ложки свежемолотого перца, щепотку "Табаско", столовую
ложку лимонного сока, чайную ложку базилика и столовую ложку молотого красного перца.
Довести до кипения и подержать пять минут на малом огне.
Итак, два с лишним года отец читал лекции, показывал фильмы и слайды о новой
Германии по всему Среднему Западу. Он рассказывал трогательные истории про своего друга
Гитлера и разъяснял, что теории этого Гитлера насчет разных высших и низших рас основаны
на простых химических формулах. Например, чистокровный еврей - одна формула.
Чистокровный германец - другая. Скрестите поляка с негром - и получите интересный
экземпляр рабочей особи.
Как подумаю про это, просто жуть берет.
Я помию. как нацистский флаг висел в нашей гостиной, - а может быть, мне только
кажется, что я его видел. Слышал я об этом наверняка. Флаг сразу, уже с порога, бросался в
глаза нашим гостям. Флаг был такой яркий. Все вокруг тускнело по сравнению с ним - балки
и каменные стены, большие столы, сделанные из створок ворот каретного сарар, силуэт грубого
отцовского мольберта, похожий на гильотину, на фоне северного окна, средневековое оружие и
доспехи, ржавеющие по углам.
Закрыв глаза, пытаюсь мысленно представить себе тот флаг. И не могу. Но при одном
воспоминании меня бьет дрожь - в нашем доме везде, кроме кухни, зимой стоял жуткий
холод.
Этот проклятый дом невозможно было натопить. Отцу нравились голые каменные стены,
голые балки, на которые опиралась крыша над хранилищем оружия.
Даже в конце жизни, когда за отопление платил мой брат Феликс, отец и слышать не
хотел ни о каком утеплении.
- Умру - тогда и утепляйтесь, - говорил он.
Ни мама, ни отец, ни Феликс никогда на холод не жаловались. Дома они очень тепло
одевались и говорили, что во всех американских домах слишком жарко и что от этой жары
замедляется кровообращение, люди становятся вялыми, тупыми и так далее.
Видимо, все это тоже входило в нацистский кодекс чести.
Меня заставляли выходить из моей кухоньки на сквозняки, гулявшие по всему нижнему
этажу, - по-видимому, чтобы я стал закаленным и сильным. Но я снова пробирался на кухню,
где было так тепло, так вкусно пахло. Там было очень весело - ведь это было единственное
место в доме, где что-то делали, работали, хотя там было тесно, как в корабельном камбузе. А
тем, кого обслуживали, тем, кто бездельничал, было предоставлено все огромное пространство
в доме.
И в холодные дни, и даже в не очень большие холода почти вся негритянская прислуга, и
дворник, и горничные набивались в тесную кухню, к поварихе и ко мне. Они любили сидеть в
тесноте. В детстве, как они мне рассказывали, они спали на широченных кроватях все вместе,
целая куча братишек и сестер. Мне казалось, что это было ужасно весело. Я и до сих пор
считаю, что это ужасно весело.
Там, в этой тесной кухне, все болтали наперебой, говорили, говорили без конца и
хохотали, хохотали до слез. И я тоже хохотал и болтал вместе со всеми. Они меня приняли в
свою компанию. Я был славным мальчишкой. Все меня любили.
- Что скажете про эти дела, мистер Руди? - спрашивал меня кто-нибудь из слуг, и я
что-то говорил, иногда невпопад, но все делали вид, будто я изрек что-то очень важное или
удачно сострил.
Если бы я умер в детстве, то, наверное, умер бы в полной уверенности, что жизнь - это
наша маленькая кухня. Я отдал бы и теперь все на свете, чтобы вновь попасть в эту кухню - в
самый холодный зимний день.
"О, дай мне вернуться в родную Виргинию..."
Потом нацистский флаг у нас спустили. Отец перестал разъезжать. По словам моего брата
Феликса - он тогда был в восьмом классе, - отец даже перестал выходить из дому и отвечать
на телефонные звонки и месяца три не читал писем. Он впал в такую глубокую депрессию, что
все боялись, как бы он не покончил с собой, так что мама потихоньку вынула ключ от
оружейной комнаты из его связки ключей. Но он этого даже не заметил. У него совсем пропала
охота возиться со своим ненаглядным оружием.
Феликс говорит, что отец мог бы впасть в депрессию и без того, что творилось вокруг. Но
письма, которые он получал, и телефонные звонки становились все более угрожающими, к
нему зачастили агенты ФБР - все требовали, чтобы он зарегистрировался как агент
иностранной державы в соответствии с законами нашей страны. Чеювек, который был шафером
у него на свадьбе, тот самый Джон Форчун, перестал с ним разговаривать и рассказывал всем и
каждому, что отец - человек бесхарактерный, но опасный.
Так оно и было.
Сам Форчун был по происхождению чистокровный немец. Его фамилия - точный
перевод на английский язык слова "глюк", что по-немецки значит "удача, счастье".
Этот Форчун так и не дал отцу возможности помириться с ним, потому что в 1938 году он
вдруг отправился в Гималаи на поиски истинного счастья и высшей мудрости - словом, того,
чего он не мог обрести в Мидлэнд-Сити, штат Огайо. Его жена умерла от рака. Детей у него не
было. Очевидно, кто-то из них - он сам или его жена - страдал бесплодием. Молочная ферма,
которой эта семья долго владела, обанкротилась, и ее отобрало мидлэндское отделение
Национального банка.
А Джона Форчуна похоронили в рабочем комбинезоне - в столице Непала, городе
Катманду.
После взрыва нейтронной бомбы в Мидлэнд-Сити не осталось ни одной живой души.
Дней десять все газеты только об этом и писали. Шуму могло быть и побольше, если бы этот
взрыв развязал третью мировую войну, но наше правительство поспешило заверить, что бомба
была американского производства. В одном из выпусков последних известий - я слушал его
по радио здесь, в Гаити, - ее даже назвали "своя, родная бомба".
Вот официальная версия этого происшествия: американский грузовик перевозил эту
американскую бомбу по государственной магистрали, и бомба взорвалась. Считается, что это
- несчастный случай. Как будто грузовик (если он и вправду был) проезжал мимо новой
гостиницы "Отдых туриста" возле гуверовского "Парка "понтиаков" у Одиннадцатого
поворота", когда взорвалась эта бомба.
Все население округа погибло, в том числе и пятеро преступников, ожидавших казни в
камере смертников в исправительной колонии для взрослых, в Шепердстауне. Да, я разом
потерял множество знакомых.
Но строения почти все уцелели, так и стоят, со всей обстановкой. Я слышал, что все
телевизоры в гостинице "Отдых туриста" работают безотказно. И телефоны - тоже. И
холодильная установка за стойкой бара по-прежнему в полном порядке. Все эти весьма
чувствительные приборы находились всего в нескольких сотнях ярдов от центра взрыва.
В Мидлэнд-Сити, штат Огайо, теперь никто не живет. Погибло около ста тысяч человек.
Это приблизительно равно населению Афин при Перикле, в Золотом веке. И двум третям
населения Катманду.
И я никак не могу удержаться, чтобы не задать вот какой вопрос: значит, для кого-нибудь
или для чего-нибудь нужно было, чтобы целая россыпь смотровых глазков закрылась в
мгновение ока? А раз движимое и недвижимое имущество не пострадало, то, может быть, мир и
не потерял ничего стоящего?
Мидлэнд-Сити, штат Огайо, от радиации чист. Новые жители могут въезжать хоть сейчас.
Говорят, что город отдадут беженцам из Гаити.
Счастливого новоселья!
Там стоит Центр искусств. Уж если бы нейтронная бомба повреждала и строения, то
прежде всего она опрокинула бы Центр искусств имени Милдред Бэрри, здание с виду такое
незащищенное - хрупкий белый шар на четырех тонких опорах посреди Сахарной речки.
Этим помещением никто никогда не пользовался. Стены его совершенно голые. Как
замечательно могли бы их использовать гаитяне - самые плодовитые художники и скульпторы
в истории человечества!
Пусть бы самый талантливый из них восстановил студию моего отца. Пора настоящему
художнику занять эту студию - ведь там такое чудесное освещение, с северной стороны.
Гаитяне говорят на креольском диалекте, это диалект французского языка, в котором есть
только одно время - настоящее. Я прожил в Гаити с братом почти полгода и уже могу
объясняться на этом языке. Мы с Феликсом содержим там гостиницу. Мы купили отель
"Олоффсон", похожий на пряничный домик. Стоит он у подножия скалы в Порт-о-Пренсе.
Представьте себе, что такое язык с одним только настоящим временем. Наш метрдотель
Ипполит Поль де Милль, который говорит, что ему восемьдесят лет и у него пятьдесят девять
потомков, как-то стал расспрашивать меня о моем отце.
- Он мертвый? - спросил он по-креольски.
- Мертвый, - подтвердил я. Спорить тут не приходилось.
- А что он делает? - спросил он.
- Пишет картины, - сказал я.
- Он мне нравится, - сказал он.
Свежая рыба в кокосовом соусе по-гаитянски. Две чашки тертого кокосового ореха
завернуть в марлю; держа над мисочкой, облить чашкой горячего молока и отжать насухо. Еще
два раза облить горячим молоком. Получается соус.
К фунту мелко нарезанного лука добавить чайную ложку соли, пол-ложки черного перца
горошком и чайную ложку молотого перца. Пассеровать в масле, пока не станет мягче, но не
подрумянивать. Четыре фунта свежей рыбы нарезать кусочками и слегка обжарить в течение
двух-трех минут. Залить рыбу соусом, закрыть кастрюльку крышкой, держать на малом огне
десять минут. Открыть кастрюльку, тушить рыбу до готовности, пока соус не загустеет.
Рассчитано на восемь гостей гранд-отеля "Олоффсон", которые немного не в духе.
Представьте себе язык, в котором одно только настоящее время. Или представьте себе
моего отца, который жил весь в прошлом. Фактически он провел большую часть своей взрослой
жизни, кроме последних пятнадцати лет, за столиком венского кафе перед первой мировой
войной. Он навсегда остался юнцом лет двадцати или около того. Вот-вот он начнет писать
шедевры. Вот-вот станет отчаянным рубакой. Пылким любовником, философом и благородным
человеком он уже стал.
По-моему, он никогда не замечал, что живет в Мидлэнд-Сити, пока я не стал убийцей.
Казалось, что он живет, как космонавт, в скафандре, дыша атмосферой довоенной Вены. Он так
нелепо разговаривал с моими друзьями и товарищами Феликса, когда мы по глупости
приводили их к себе домой. Я-то хоть не пережил того, что пришлось вынести Феликсу, когда
он еще был в младших классах. В те годы отец обычно приветствовал его гостей салютом
"Хайль Гитлер!" и ждал, что они тоже ответят ему "Хайль Гитлер!", и это все казалось ему
веселой игрой.
- Господи боже, - сказал мне на днях Феликс, - мало того, что мы были самыми
богатыми мальчишками в городе, где всем жилось очень нелегко, мало того, 4то у нас висело
по стенам все это ржавое средневековое дерьмо и дом был похож на камеру пыток. Надо же
было, чтобы наш папаша встречал всех без исключения, даже Иззи Финкельштейна, криком
"Хайль Гитлер!".
Кстати, о том, сколько у нас тогда было денег, несмотря на Великую депрессию: отец
продал все свои акции семейной фармацевтической фирмы еще в двадцатых годах, так что,
когда во время депрессии аптеки "Братьев Вальц" прогорели, он от этого не пострадал. Он
купил акции фирмы "Кока-кола", на которой депрессия совершенно не отразилась. А у мамы
сохранились все закладные в банке, которые она унаследовала от своего отца. И благодаря
тому, что фермеры разорялись, все их отличные земли переходили к держателю закладных, так
что эти бумаги были все равно что чистое золото.
Подфартило, что и говорить.
Но аптеки "Братьев Вальц" погубила не столько депрессия, сколько продажа бутербродов
и прохладительных напитков. Нечего было фармацевтам лезть еще и в пищевую
промышленность. Пусть этим занимаются те, кто любит это дело и знает в нем толк.
Отец часто рассказывал анекдот про мальчика, которого выгнали из фармацевтической
школы за то, что он не умел делать тарталетки с разной начинкой.
Я слышал, что осталась еще одна аптека "Братьев Вальц" в Каире, штат Иллинойс.
Конечно, она ни ко мне, ни к моим родственникам никакого отношения не имеет. Кажется, ее
реставрировали вместе с другими старинными постройками. Находится она в очень милом
квартале в центре Каира. Улицы там вымощены булыжником, как пол в моем родительском
доме, и освещаются газовыми фонарями.
Восстановили там еще и старинную бильярдную, и старинное питейное заведение, даже
старинную пожарную каланчу и старинную аптеку. Кто-то отыскал старую вывеску с аптеки
"Братьев Вальц" и водрузил ее над входом.
Вышло очень забавно.
Мне говорили, что там внутри еще висит плакат, рекламирующий "Бальзам св. Эльма".
Конечно, никто не отважился бы в нынешнее время продавать этот бальзам - ведь он
очень вреден людям. Вывеску повесили просто для смеху. Но зато у них в рецептурном отделе
можно получить всякие барбитураты, и амфетамин, и метаквалон , и прочую пакость.
Да, наука на месте не стоит.
Когда я стал постарше и начал приводить своих друзей к нам домой, отец уже не поминал
Гитлера. Наконец-то он понял, как изменилась теперь обстановка. Упоминание о Гитлере или о
"новом порядке" в Германии с каждым днем все больше раздражало окружающих, так что
лучше было выбирать для разговоров другие темы.
Я не собираюсь подтрунивать над моим отцом. Прежде чем увидеть свет, услыхать звуки,
он был таким же комочком аморфного небытия, как все мы.
Но он почему-то считал, что все мои товарищи отлично знакомы с греческой мифологией,
с легендами о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, с пьесами Шекспира и с "Дон
Кихотом" Сервантеса, с "Фаустом" Гёте, с операми Вагнера и так далее и тому подобное. Без
сомнения, обо всем этом шли оживленные споры в венских кафе до первой мировой войны.
И мой отец вполне мог спросить восьмилетнего сынишку рабочего с завода
сельскохозяйственных машин:
- Ну что ты смотришь на меня, будто я Мефистофель? Думаешь, я взаправдашний черт?
А?
И ждал, что мой маленький гость ему ответит. И еще он мог сказать маленькой дочке
швейцара в ХАМЛ 1 , подавая ей стул:
Садись, дитя, на Трои Опасный...
Но вот осмелишься ли ты?
Почти все мои товарищи были из простых семей - после того как все богатые люди,
кроме моих родителей, уехали отсюда, в этих местах поселились семьи бедняков. Отец даже
мог сказать малышу:
- Знаешь, кто я? Я Дедал! Хочешь, я тебе сделаю крылья,
полетишь со мной! Примкнем к стае гусей, полетим на юг.
Только берегись, не приближайся к солнцу, это опасно. Знаешь
почему? А?
И ждал, что мальчишка ему ответит.
Уже на смертном одре в городской больнице отец, перечисляя все свои недостатки и
достоинства, сказал, что по крайней мере одного у него не отнимешь - он отлично ладил с
детьми, и дети его любили.
- Я их понимаю! - добавил он.
Но как-то раз он встретил рекордным по нелепости приветствием уже не ребенка, а
взрослую девушку - звали ее С е л и я Гилдрет. Она училась в выпускном классе, как и мой
брат, и Феликс пригласил ее на бал выпускников. Вероятно, это было весной 1943 года -
ровно за год до того, как я стал убийцей, точнее, дважды убийцей.
Шла вторая мировая война.
Феликс был председателем совета своего класса - и все потому, что у него был красивый
бас. Сам Всевышний говорил его голосом - где устроить бал, нужно ли в классном
ежегоднике писать под фотографиями не только фамилии, но и прозвища - и так далее. Кроме
того, мой брат переживал любовную драму и делился
...Закладка в соц.сетях
