Жанр: Научная фантастика
Балаган, или конец одиночеству
...о домам и станут придумывать, как бы им сделаться еще
более хорошими родственниками!
- Вы только подумайте, насколько вам станет легче жить, когда реформа будет
проведена в жизнь, если, к примеру, к вам подойдет нищий и попросит у вас денег?
- Я чего-то не понял, - сказал старик.
- Как же, - сказал я, - вы спрашиваете этого попрошайку, как его второе имя. И он вам
отвечает: "Устрица-19", или "Бурундук-1", или там "Незабудка-13", или что-то в этом роде.
А вы ему и говорите: "Приятель, я-то сам - Уран-3. У тебя сто девяносто тысяч
двоюродных братьев и сестер. Сироткой тебя никак не назовешь. У меня своих родственников
хватает, есть о ком позаботиться. Так что не трахнуть ли тебе с лета катящийся бублик? Не
трахнуть ли тебе с лета лунуууууууууууу?
ГЛАВА 34
Когда меня избрали президентом, запасы топлива были настолько истощены, что первая
серьезная проблема, которая встала передо мной после моей инаугурации, заключалась в том,
как обеспечить достаточное количество электроэнергии для снабжения компьютеров, которые
будут выдавать новые вторые имена.
Я задействовал всех лошадей, фургоны и солдат жалкой армии, доставшейся мне от моего
предшественника, чтобы свозили тонны бумаги из Национального Архива на
теплоэлектростанции. Все эти документы остались от администрации президента Ричарда М.
Никсона, единственного в истории президента, которого заставили выйти в отставку.
Я лично присутствовал в Архиве, наблюдал за работой. Я обратился к солдатам и
немногочисленным пешеходам со ступенек здания. Я сказал, что мистер Никсон и его
соратники были неуравновешенны на почве одиночества в самой тяжелой форме.
- Он обещал нас всех сплотить, а вместо этого всех разобщил, - сказал я. - И вдруг -
раз-два! Он вздумал нас все же сплотить воедино!
Я позировал фотографам под аркой Архива, на которой было написано:
ПРОШЛОЕ - ЭТО ПРОЛОГ.
- В душе они вовсе не были преступниками, - сказал я. - Но им до смерти хотелось
вступить в братство, каким им казалась Организованная Преступность.
- В этом доме хранится такое множество преступлений, совершенных членами
правительства, страдавшими от одиночества, - сказал я, - что надпись на арке могла бы быть
вот какая: "Лучше семья мафиози, чем никакой семьи".
- Я полагаю, что мы сейчас стоим на рубеже, где кончается эра подобных трагических
выкрутас. Пролог подошел к концу, друзья, соседи и родственники. Пусть же начнется главная
часть нашей благородной деятельности.
- Благодарю за внимание, - сказал я.
Не было больших газет, не было национальных журналов, так что напечатать мои слова
было негде. Громадные типографии все позакрывались - из-за нехватки топлива. Микрофонов
тоже не было. Были просто люди.
Хэй-хо.
Я раздал солдатам специальные награды, чтобы отметить это событие. Награда
представляла собой голубую ленту, на которой болталась пластиковая кругляшка.
Я им объяснил, наполовину в шутку, наполовину всерьез, что лента символизирует
"Синюю птицу Счастья". А на кругляшке, разумеется, были написаны эти слова:
КОНЕЦ ОДИНОЧЕСТВУ!
Здесь у нас, в Национальном Парке Небоскребов, позднее утро. Сила тяжести сносная, но
Мелоди с Исидором не будут строить пирамиду младенца. Сегодня у нас намечен пикник на
верхушке Билдинг. Молодежь стала такой общительной потому, что до моего дня рождения
осталось два дня. Вот здорово!
Они больше всего на свете любят дни рождения!
Мелоди ощипывает курицу, которую нам принес утром раб Веры Белка-57 Цаппы. Раб
принес также два каравая хлеба и два литра крепкого пива. Он при помощи пантомимы показал
нам, как он нас хорошо напитал. Он приставил донышки двух пивных бутылок к своей груди,
делая вид, что это его соски, из которых можно напиться отличного пива. Мы смеялись. Мы
хлопали в ладоши.
Мелоди бросает щепотки перьев вверх. Они взлетают к небу из-за слабой силы тяжести.
Мелоди кажется Снежной Королевой. Стоит ей взмахнуть рукой, как взлетает рой белых
бабочек.
У меня опять эрекция. У Исидора тоже. Как, впрочем, и у всех мужчин.
Исидор подметает вестибюль метлой, которую сам сделал из веток. Он поет одну из двух
песен, которые знает.
Вторая "Хэппи берсдэй ту ю"... - "С днем рожденья тебя". Да к тому же ему медведь на
ухо наступил, так что он не поет, а гудит:
Мы на лодочке плывем - По теченью вниз, Наша жизнь - лишь краткий сон, Пей и
веселись.
Да, вспоминается мне один день в кратком сне нашей жизни - далеко вверх по течению
от нынешнего дня, - когда я получил неофициальное письмо от Президента моей страны,
которым оказался я сам. Как любой гражданин, я с нетерпением ждал, когда компьютеры
выдадут мое новое второе имя.
Мой президент поздравлял меня с новым вторым именем. Он просил меня ставить это имя
неизменно в своей подписи, написать его на почтовом ящике, на личной почтовой бумаге, в
адресной книге и так далее. Он подчеркнул, что имя было выбрано совершенно случайно, как и
положено, и в нем не заключается никаких намеков на мой характер, или на мой внешний вид,
или на мое прошлое.
Он перечислял самые простенькие, почти пустяковые примеры услуг, которые я мог бы
оказать своим искусственным родственникам: поливать их цветы, когда они в отъезде; посидеть
с их детьми, чтобы они могли уйти из дому на часок-другой; сказать им, у какого зубного врача
я лечусь, если он лечит без боли; опустить их письмо в почтовый ящик; сходить с ними к
доктору, чтобы не нервничали; посетить их в тюрьме или в больнице; пойти с ними на фильм
ужасов.
Хэй-хо.
Между прочим, мое новое второе имя привело меня в восторг.
Я приказал безотлагательно покрасить стены Овального кабинета в Белом Доме в
бледно-желтый цвет, в честь того, что я стал Нарциссом.
Как раз когда я отдавал распоряжение своему личному секретарю, Гортензии Миноге-13
Мак-Бунди, чтобы кабинет перекрасили, в ее офис явился мойщик посуды из кухни при Белом
Доме. Он был в страшном смущении. От неловкости он не мог ни слова вымолвить.
Когда же ему наконец удалось выдавить из себя нужные слова, я заключил его в объятия.
Он вынырнул из клубов пара в подвальной преисподней, чтобы смело и решительно заявить
мне, что он тоже Нарцисс-11.
- Брат мой! - сказал я.
Неужели не было никакой видимой оппозиции новому общественному порядку? Ну
конечно же, была. И, как мы с Элизой предсказывали, мои противники были так разъярены
идеей искусственных расширенных семей, что сами образовали многоязычную искусственную
расширенную семью.
У них тоже были нагрудные значки, которые они продолжали носить еще долго после
того, как я был избран президентом. Можно догадаться, что было написано на этих значках,
слово в слово:
ДА ЗДРАВСТВУЕТ ОДИНОЧЕСТВО!
Я чуть не лопнул со смеху, когда моя собственная жена, урожденная Софи Ротшильд,
стала носить такой значок.
Хэй-хо.
Софи пришла в бешенство, получив формальное уведомление от Президента, которым,
конечно, был я, что она должна отказаться от имени Ротшильд . Она должна была отныне
называться Брюква-3 .
Повторяю: мне очень совестно, но как тут не рассмеяться?
Софи свирепствовала несколько недель. Потом она вползла в Овальный кабинет под
вечер, в день особенной силы тяжести, - специально, чтобы сказать мне, что она меня
ненавидит.
Я нисколько не обиделся.
Как я уже говорил, мне было прекрасно известно, что я не из тех, кто предназначен для
счастливых браков.
- Честное слово, я не ожидала, что ты зайдешь так далеко, Уилбур, - сказала она. Я
знала, что ты сумасшедший и что твоя сестра тоже была сумасшедшая. Но я все же не верила,
что ты на такое способен.
Софи не пришлось смотреть на меня снизу вверх. Я тоже лежал ничком на полу,
подбородком на подушке. Я читал потрясающий отчет о происшествии в Урбане, штат
Иллинойс.
Я почти не обратил на нее внимания, поэтому она спросила:
- Что это ты там такое читаешь? Неужели это настолько интереснее, чем я?
- Видишь ли, - сказал я, - долгие годы я был последним американцем, который
разговаривал с китайцем. А теперь это не так. Китайская делегация нанесла визит вдове физика
в Урбане - недели три тому назад.
Хэй-хо.
- Я ни в коем случае не хочу отнимать твое драгоценное время, - сказала она. - Ты
безусловно был ближе к китайцам, чем когда-либо - ко мне.
Я подарил ей к Рождеству инвалидную коляску - для удобства передвижения по Белому
Дому в дни повышенной силы тяжести. Я ее спросил, почему она не пользуется коляской.
- Мне грустно видеть, - сказал я, - как ты ползаешь по дому на четвереньках.
- Я же теперь Брюква , - сказала она. А Брюквы живут очень близко к земле. Брюквы ,
вообще - подножный корм. Самая что ни на есть дешевка, грязный корнеплод.
Тогда, на заре реформы, я считал, что необходимо запретить людям менять присвоенные
им правительством вторые имена. Не стоило мне быть таким жестким. Теперь-то люди то и
дело меняют имена - и здесь, на Острове Смерти, и в других местах. И я вижу, что в этом
ничего опасного нет.
Но с Софи я обошелся сурово.
- Ты, как видно, хочешь быть Чайкой или Жемчужиной , - сказал я.
- С меня достаточно имени Ротшильд , - сказала она.
- Тогда тебе, наверно, надо переехать в Мачу-Пикчу, - сказал я.
Туда переселились многие настоящие родственники Софи.
- Неужели ты и вправду такой садист, - сказала она, - что заставишь меня доказывать
свою любовь, якшаясь с чужаками, которые уже ползут из-под сырых камней, как уховертки?
Как сороконожки? Как слизни? Как червяки?
- Ну что ты, что ты, - сказал я.
- Ты когда в последний раз видел тот парад уродов, за забором?
По периметру земель, принадлежащих Белому Дому, прямо за забором, день-деньской
кишели толпы людей, претендующих на то, что они наши с Софи родственники -
искусственные, конечно.
Там были два лилипута-близнеца; помнится, они держали плакат, на котором было
написано: "Цветы Мечты".
Помню еще женщину, она была в лиловом вечернем платье, а на плечи у нее был накинут
армейский форменный мундир. На голове у нее красовался старомодный шлем авиатора, в
комплекте с очками-консервами. Она размахивала плакатом на длинной палке. "Брюквенная
каша", - значилось там.
- Софи, - сказал я, - там, за стеной, не просто средние американцы. Ты совершенно
правильно сказала, что они выползли из-под сырых камней - как сороконожки, и уховертки, и
черви. У них от роду не было ни друзей, ни родных. Они всю жизнь должны были думать, что
их, как видно, забросило не в ту Вселенную, потому что никто в целом свете ни разу не сказал
им "добро пожаловать", никто не предложил им никакой работы.
- Я их ненавижу, - сказала она.
- Пожалуйста, - сказал я. - Можешь их ненавидеть. Насколько я знаю, это никому не
повредит.
- Не думала я, что ты зайдешь так далеко, Уилбур, - сказала она. - Я надеялась, что ты
успокоишься, раз тебя выбрали Президентом. Я не думала, что ты до этого докатишься.
- Что ж, - сказал я. - Я рад, что так получилось. И я рад, что там, за забором, люди, о
которых надо заботиться, Софи. Это запуганные отшельники, которых выманили из-под сырых
камней новые, гуманные законы. Они словно вслепую ищут братьев, сестер, кузенов, которыми
их наделил их Президент как частью национального общественного достояния, до сих пор
невостребованного.
- Ты спятил, - сказала она.
- Вполне возможно, - ответил я. - Но если я увижу, что эти люди за забором обрели
друг друга, по крайней мере я это за бред сумасшедшего не со- чту.
- Они стоят друг друга, - сказала она.
- Вот именно, - сказал я. - И они заслуживают еще кое-чего. И это с ними произойдет
после того, как они набрались смелости, чтобы заговорить с незнакомыми людьми. Ты сама
увидишь, Софи. Простое знакомство, общение с другими людьми даст им возможность
взлететь по эволюционной лестнице за считанные часы или дни, самое большее - за несколько
недель.
- И это будет не бред сумасшедшего, Софи, - сказал я, - когда я увижу, что они
превращаются в настоящих людей, после того, как многие годы прозябали - ты это правильно
заметила, Софи, - в виде сороконожек, и слизней, и уховерток, и червяков.
Хэй-хо.
Софи со мной, конечно, развелась и отбыла со своими драгоценностями, мехами,
картинами, золотыми слитками и прочим в квартиру в Мачу-Пикчу, в Перу.
Я сказал ей на прощанье - по-моему, это были едва ли не последние мои слова:
- Ты не можешь подождать, по крайней мере пока мы не составим списки семей? Ты
непременно найдешь там имена многих известных женщин и мужчин, которые теперь стали
твоими родственниками.
- А я и без того в родстве со многими известными женщинами и мужчинами,
- ответила она. - Прощай.
Для того, чтобы составить и напечатать списки семей, нам пришлось возить еще больше
бумаг из Национального Архива на теплоэлектроцентраль. На этот раз мой выбор пал на дела
времен президентства Улисса Симпсона Гранта и Уоррена Гамалиеля Хардинга.
Снабдить всех граждан личными списками мы были не в силах. Мы сумели только
доставить полные списки во все парламенты штатов, полицейские департаменты и публичные
библиотеки.
От одного злоупотребления служебным положением я все же не удержался: перед тем, как
Софи от меня ушла, я попросил прислать нам списки Нарциссов и Брюкв для личного
пользования. И вот сейчас список Нарциссов у меня под рукой, здесь, в Эмпайр Стейт Билдинг.
Мне его подарила на день рождения в прошлом году Вера Белка-5 Цаппа. Это первое и
единственное издание, увидевшее свет.
И я снова и снова узнаю из этого списка, что моими новоиспеченными родственниками в
то время были Кларенс Нарцисс-11 Джонсон, шеф полиции Батавии, штат Нью-Йорк, и
Мухаммад Нарцисс- 11 X, экс-чемпион мира в легком полутяжелом весе по боксу, и Мария
Нарцисс-11 Черкасски, прима-балерина Чикагского театра оперы и балета.
Признаюсь, я все-таки обрадовался, что Софи так и не ознакомилась со списком своего
семейства. Все эти Брюквы и в самом деле оказались трущобной семейкой.
Самой знаменитой Брюквой, насколько мне помнится, была какая-то мелкая звездочка из
айсревю.
Хэй-хо.
Так вот, после того, как правительство распространило списки семейств, Свободное
Предпринимательство занялось выпуском семейных газет. Наша называлась: "Нарцистинная
Правда". Софи, которая бывала в Белом Доме еще много раз после того, как развелась со мной,
могла читать "Вершки и корешки".
Вера недавно сказала мне, что газета Белок называлась раньше "Родное Дупло".
Родственники давали объявления о поисках работы, капиталовложениях, предлагали
разные вещи на продажу, по рубрикам. В разделе новостей сообщали об успехах и триумфах
разных сородичей и предостерегали против тех, кто издевался над детьми, был нечист на руку и
тому подобное. Печатались списки родственников, которых вы могли навестить в больнице или
в тюрьме.
Редакционные статьи призывали то к созданию семейных программ оздоровления, то к
созданию семейных спортивных команд и так далее. Была там одна любопытная статейка - в
"Нарцистинной Правде" или в "Вершках и корешках", не припомню, - где говорилось, что
лучшим обеспечением законности и правопорядка являются семейства с высокими моральными
принципами и что полицейские участки вот-вот сами собой отомрут за ненадобностью.
"Если вы узнаете, что ваш родственник связался с преступным миром, - говорилось в
заключение в этой статье, - не надо звонить в полицию. Позвоните десяти другим
родственникам".
И прочее в таком роде.
Вера рассказала мне, что девиз на первой странице "Родного дупла" был такой: "Добрый
гражданин - это добрый семьянин".
По мере того, как новые члены семьи стали знакомиться друг с другом, обнаружились
статистически достоверные общие признаки. К примеру, почти все Кипарисы умели играть на
каком-нибудь музыкальном инструменте или как минимум правильно напевать мелодию. Трое
из них были дирижерами крупнейших симфонических оркестров. Та вдова из Урбаны, к
которой являлись китайцы, была Кипарис. Она зарабатывала на жизнь себе и сыну уроками
музыки.
Арбузы в среднем оказались на килограмм тяжелее среднего представителя других
семейств.
Три четверти Уксусов были женщинами.
И так далее, и тому подобное.
Что касается моего собственного семейства: Нарциссы концентрировались в небывалых
количествах в Индианаполисе и его пригородах. Моя семейная газета выходила именно там, и
на первой странице, в выходных данных, стояло: "Печатается в Нарцисс-сити, США".
Хэй-хо.
Появились семейные клубы. Я лично разрезал ленточку на открытии клуба "Нарцисс"
здесь, в Манхэттене, на Сорок третьей улице, сразу за углом Пятой авеню.
Это событие заставило меня о многом задуматься, несмотря на умиротворяющее действие
три-бензо-Хорошимила, которого я наглотался. Некогда я принадлежал к другому клубу и к
другой искусственной расширенной семье - причем он был тут, в этом самом здании. Членами
этого клуба был и мой отец, и оба деда, и четверо прадедушек.
В прошлые времена это здание было оазисом покоя для мужчин влиятельных, богатых и,
как правило, в солидном возрасте.
А теперь дом кишел мамашами с младенцами, стариками, которые резались в шашки или
шахматы или просто дремали, а более молодые мужчины устраивали уроки танцев или
сражались в кегли на кегельбане, или торчали у игрального автомата, где подброшенные
пружиной шарики катились куда попало и за это игрокам начислялись очки.
Я не мог удержаться от смеха.
В тот самый раз я и увидел первый "Клуб Чертовой Дюжины". В Чикаго, я слыхал, эти
вульгарные клубы растут как грибы. А вот теперь и в Манхэттене появился свой клуб.
Мы с Элизой никак не могли предвидеть, что все люди, у кого в новом имени встретится
цифра "13", естественно стакнутся друг с другом почти сразу же и образуют самое
многочисленное семейство в мире.
И тут уж я точно отведал собственного варева, как говорится. Я спросил охранника у
дверей манхэттенского "Клуба Чертовой Дюжины", можно ли мне войти. Внутри было
совершенно темно.
- Со всем нашим к Вам уважением, мистер Президент, - ответил он, - а вы
- Тринадцать!
- Нет, - сказал я. - Как тебе известно.
- Тогда придется мне сказать вам, сэр, то, что долг велит мне сказать.
- При всем глубочайшем уважении, сэр, - сказал он. - А почему бы вам не трахнуть с
лета катящийся бублик? Почему бы вам не трахнуть с лета лунуууууууууууу?
Я пришел в неописуемый восторг.
Да, и во время того же визита в Нью-Йорк я впервые узнал про Храм Иисуса Христа
Похищенного - тогда это был хилый культ где-то в Чикаго, но ему было суждено стать самой
популярной религией американцев всех времен.
Мое внимание на этот культ обратил чистенький, сияющий юнец, который протянул мне
брошюрку в вестибюле отеля, когда я направлялся к лестнице.
Он как-то странно дергал головой, озираясь, словно старался неожиданно подловить
кого-то, кто подглядывал за ним из-за горшка с пальмой, или из-за спинки кресла, или прямо
сверху, с хрустальной люстры.
Он был настолько поглощен этой безответной перестрелкой бдительными взглядами, что
ему было совершенно наплевать на то, что он вручил брошюрку самому Президенту
Соединенных Штатов.
- Позвольте спросить, молодой человек, кого это вы тут высматриваете?
- Нашего Спасителя, сэр, - отвечал он.
- Вы что, думаете, что Он здесь, в отеле? - сказал я.
- Прочтите брошюру, сэр, - сказал он.
И я ее прочел - в своем номере, в одиночестве, под орущее радио.
На обложке брошюрки было примитивное изображение Иисуса, стоящего Телом к нам, а
Ликом - в профиль, как джокер в колоде карт, у которого виден только один глаз.
Во рту у него был кляп. На руках - наручники. Одна нога была прикована цепью и
железным кольцом к полу. Единственная, идеально круглая слеза дрожала на нижнем веке Его
Глаза.
Под этой картинкой помещалась серия вопросов и ответов, в следующем порядке:
ВОПРОС: Как вас зовут?
ОТВЕТ: Я - достопочтенный Уильям Уран-8 Уэйнрайт, основатель Храма Иисуса
Христа Похищенного по адресу 3972 Эллис-авеню, Чикаго, Иллинойс.
ВОПРОС: Когда Бог во второй раз пошлет к нам Своего Сына?
ОТВЕТ: Он Его уже послал. Иисус здесь, среди нас.
ВОПРОС: Почему же мы не слышали о Нем и не видели Его?
ОТВЕТ: Он был похищен Силами Зла.
ВОПРОС: Что мы должны делать?
ОТВЕТ: Мы должны немедленно бросить любое дело и все время, каждый час
бодрствовать в поисках Иисуса. А если мы от этого уклонимся, Господь Бог примет Свое
Решение.
ВОПРОС: Какое же будет Божие Решение?
ОТВЕТ: Он может в два счета стереть с лица Земли род человеческий, в любую минуту,
которую сочтет для Себя удобной.
Хэй-хо.
Вечером я видел молодого человека за столом в ресторане - он обедал в полном
одиночестве. И вот что меня поразило - он по-прежнему дергал головой туда-сюда и при этом
не пролил ни капли! Он то и дело заглядывал под донышко своей тарелки и под стакан с водой
в поисках Иисуса - одного раза, как видно, ему было мало. Меня смех разобрал.
Но как раз тогда, когда все устроилось так прекрасно и все американцы были счастливее,
чем когда бы то ни было, несмотря на то, что страна была разорена и разваливалась на куски,
люди начали миллионами по всей стране, вымирать от "Албанского Гриппа", а здесь, в
Манхэттене, от "Зеленой Смерти".
Это прикончило Нацию. От нее осталась всего-навсего кучка семей.
Хэй-хо.
Само собой, выискались новоявленные претенденты на герцогства и королевства и
прочую мишуру, создавались армии, строились крепости. Но мало кто из простых людей
одобрял эти игры. Для них это было что-то вроде особого рода бурь, землетрясений, фокусов
силы тяжести, которые семьям приходилось переживать время от времени.
Тут-то и настала ночь, когда сила тяжести взбунтовалась всерьез и одним толчком смела
основание Мачу-Пикчу. И роскошные квартиры, и дачные домики, и банки, и золотые слитки, и
драгоценности, и коллекции доколумбова искусства, и Оперный театр и церкви, и все-все,
сползло вниз по склону Анд и ухнуло в океан.
Я плакал.
И все семьи где попало рисовали картинки похищенного Иисуса Христа.
Еще некоторое время люди продолжали посылать нам сведения сюда, в Белый Дом.
Вокруг нас все умирали, умирали, умирали, да мы и сами ждали смерти.
Мы быстро разучились соблюдать правила личной гигиены. Мы перестали мыться,
забывали чистить зубы. Мужчины заросли бородами, запустили космы до плеч.
Мы принялись пожирать Белый Дом почти незаметно для себя - жгли мебель, и перила,
и рамы картин, и прочее в каминах, чтобы согреться.
Гортензия Минога-13 Мак-Бунди, моя личная секретарша, умерла от гриппа. Мой слуга,
Эдвард Крыжовник-4 Клейндинст, умер от гриппа. Мой вице-президент, Милдред Гелий-20
Теодоридес, умерла от гриппа.
Мой ученый советник, доктор Альберт Аквамарин-1 Пятигорски, умер буквально у меня
на руках, на полу Овального кабинета.
Он был почти одного роста со мной. Хорошенькое зрелище мы с ним, должно быть,
представляли - там, на полу.
- Что все это значит? - повторял он без конца.
- Не знаю, Альберт, - сказал я. - И, кажется, я рад, что не знаю.
- Спроси китайца! - сказал он, и отправился туда, где, как принято говорить, каждому
воздается по делам его.
Временами начинал звонить телефон. Это стало такой редкостью, что я привык лично
брать трубку.
- У телефона ваш Президент, - говорил я. По большей части оказывалось, что я говорю
сквозь треск и щелканье с каким-нибудь мифическим существом - например, с Королем
Мичигана, или с Временным губернатором Флориды, или с Исполнительным мэром
Бирмингема, и с прочими призраками.
Но с каждой неделей звонков становилось все меньше. И наконец телефон умолк
навсегда.
Обо мне все забыли.
Так я перестал быть Президентом - а прошло примерно две трети моего второго
президентского срока.
Но я терял еще одно, не менее важное - мой запас насущного три-бензо-Хорошимила,
который возобновить было нельзя.
Хэй-хо.
Я не решался пересчитывать свои последние пилюльки, пока их не осталось совсем мало.
А я так к ним привык, был так благодарен за них, что мне казалось - с последней пилюлей
кончится и моя жизнь.
Мой штат таял тоже прямо на глазах. Наконец остался всего один служащий. Все
остальные вымерли или разбрелись кто куда, потому что работы для них все равно не было.
Единственный, кто остался со мной, - мой брат, верный Карлос Нарцисс-11
Виллавиченцио, тот самый мойщик посуды, которого я обнимал в первый день, когда стал
Нарциссом.
Из-за того, что все так быстро развалилось и не осталось никого, кто вел бы себя разумно,
у меня тоже развилась мания - пересчитывать все подряд. Я считал планки жалюзи. Я считал
ножи, и вилки, и ложки на кухне. Я считал кисточки на покрывале с кровати Авраама
Линкольна.
Как-то раз я пересчитывал балясины перил, ползая на четвереньках по лестнице, хотя сила
тяжести была ниже средней. Как вдруг до меня дошло, что снизу за мной наблюдает какой-то
человек.
Он был одет в штаны из оленьей кожи, в мокасины и шапку из меха енота, а в руках у
него была винтовка.
- Боже правый, Президент Нарцисс, - сказал я сам себе. - На этот раз ты окончательно
спятил. Это же старина Дэниэл Бун.
Потом к этому человеку присоединился второй. Этот был выряжен точь-в-точь как в
стародавние времена, когда я еще даже не был Президентом Соединенных Штатов, зато еще
существовали Военно-Воздушные Силы США.
- Постойте, я сам догадаюсь, - сказал я. - У нас то ли День всех святых, то ли
Четвертое июля.
Пилота, судя по всему, потрясло до глубины души состояние Белого Дома.
- Что тут творилось? - сказал он.
- Одно только могу вам сообщить, - сказал я. - Здесь творили историю.
- Жуткое дело, - сказал он.
- Если вам это кажется жутким, - сказал я, постукивая себя по лбу кончиками
пальцев, - что бы вы сказали, поглядев, что творится здесь.
Ни один из них так и не догадался, что я - Президент. Вид
...Закладка в соц.сетях
