Жанр: Научная фантастика
Балаган, или конец одиночеству
...то между Тридцать третьей
улицей и Пятой авеню, где стоит брошенный танк, из которого выросло дерево - прямо из
башенного люка, - меня окликает птица. Она вновь и вновь задает один и тот же вопрос,
пронзительно и внятно.
- Сироту выпорол? - спрашивает птица.
Я эту птицу никогда не называю простонародным именем, и Мелоди с Исидором, которые
во всем мне подражают, - тоже. Например, они редко называют Манхэттен "Манхэттен" или
"Остров Смерти", как это принято на материке. Они называют его так же, как и я:
"Национальный Парк Небоскребов", не понимая скрытой иронии, или, столь же серьезно, зовут
его "Ангкор Ват".
А птицу, которая спрашивает на закате, кто кого выпорол, они называют так же, как мы с
Элизой в детстве. Это имя было научное, мы его в словаре вычитали.
Мы трепетали перед этим названием, потому что оно нам внушало сверхъестественный
ужас. Эта птица превратилась в кошмарное страшилище с картин Иеронимуса Босха, стоило
нам только произнести ее имя. Заслышав ее голос, мы хором произносили это имя.
- Это кричит Ночной Козодой , - говорили мы.
И вот теперь я слышу, как Мелоди с Исидором тоже повторяют это имя, хотя мне отсюда
не видать, где они устроились в большом вестибюле.
- Ночной Козодой кричит, - говорят они.
Мы с Элизой слушали крик этой птицы вечером, накануне моего отъезда на мыс Код.
Мы сбежали из дворца в недосягаемую для мира сыроватую гробницу профессора
Илайхью Рузвельта Свейна.
- Сироту выпорол? - донесся до нас вопрос откуда-то из яблоневого сада.
Что мы могли сказать в ответ? Тут даже и сближать головы не имело смысла.
Я слышал, что приговоренные к смерти узники часто думают о себе, как будто они уже
умерли - задолго до смерти. Должно быть, так чувствовал себя и наш общий гений, зная, что
вот-вот топор палача безжалостно разрубит его на два ничем не примечательных куска мяса -
на Бетти и Бобби Браун.
Как бы то ни было, мы не сидели сложа руки - умирающие не могут ничего не делать.
Мы захватили с собой наши лучшие сочинения. Мы скатали их в трубочку и спрятали в
бронзовой похоронной урне.
Урна предназначалась для праха жены профессора Свейна, а она предпочла, чтобы ее
похоронили здесь, в Нью-Йорке. Урна уже покрылась патиной.
Хэй-хо.
Что было написано в наших рукописях?
Решение задачи квадратуры круга, насколько мне помнится, и утопический проект
создания искусственных больших семей путем присвоения каждому нового второго имени. Все
люди с одинаковым вторым именем должны были считаться родственниками.
Да, там была и наша критическая статья о дарвиновской теории эволюции, и эссе о
природе тяжести, в которой мы утверждали, что в древние времена сила тяжести безусловно
была непостоянной.
Помнится, была там и статья о том, что зубы надлежит мыть горячей водой, точно так же,
как посуду, кастрюли и сковородки.
И все в таком роде.
Спрятать наши рукописи в урне придумала Элиза.
И вот Элиза закрыла урну крышкой.
Мы были поодаль друг от друга, когда она это делала, и то, что она сказала, принадлежало
ей всецело:
- Прощайся навеки со своим умом, Бобби Браун.
- Прощай, - сказал я.
- Элиза, - сказал я, - я прочел тебе такое множество книг, в которых говорилось, что
любовь важнее всего на свете. Может, я должен теперь сказать тебе, что я тебя люблю?
- Валяй, - сказала она.
- Я люблю тебя, Элиза, - сказал я.
Она задумалась.
- Нет, - сказала она наконец. - Мне не нравится.
- Почему? - спросил я.
- Такое чувство, словно ты приставил пистолет к моей голове, - сказала она. - Это
просто способ заставить другого человека сказать то, что ему, может быть, вовсе не хочется.
Ну, что мне еще остается сказать - что может вообще сказать человек, кроме слов: "И я тебя
тоже люблю"?
- Значит, ты меня не любишь?
- А за что любить Бобби Брауна? - сказала она.
Где-то вдали, там, под яблоневыми кронами, Ночной Козодой снова прожурчал нам свой
вопрос.
ГЛАВА 20
На следующее утро Элиза не спустилась к завтраку. Она сидела у себя в комнате, пока
меня не увезли.
Родители поехали со мной в лимузине марки "мерседес" с шофером. Я был
многообещающим ребенком. Я умел читать и писать.
Но по мере того, как мы катили по красивейшим местам, в моем мозгу включался
механизм забвения.
Это был тот самый защитный механизм, который, как я считаю, вступает в действие у
каждого ребенка, охраняя его от непереносимого горя. Это мое мнение как педиатра.
Где-то там, позади, осталась, кажется, моя сестра-близняшка, глупенькая какая-то, до
меня ей далеко. Я помнил ее имя. Ее звали Элиза Меллон Свейн.
Да, школа была устроена так, что никто из нас никогда не бывал дома. Я уезжал в
Англию, во Францию, в Германию, Италию и Грецию. Я отдыхал в летних лагерях.
Было точно установлено, что я звезд с неба не хватаю и совершенно не способен
оригинально мыслить, но все же интеллект у меня выше среднего. Я был усидчив, аккуратен и
умел отыскать стоящие мысли в ворохе ерунды.
Я был первым ребенком в истории, который получил по всем предметам высший балл. Я
так хорошо успевал, что мне предложили поступить в Гарвардский университет. Я принял
приглашение, хотя голос у меня даже не начал ломаться.
Случалось, что родители, которые очень мною гордились, напоминали мне, что где-то у
меня есть сестра-близняшка и она ведет почти растительный образ жизни. Она была помещена
в клинику для умственно отсталых детей.
Для меня это был пустой звук.
Отец погиб в автомобильной катастрофе, когда я учился на первом курсе медицинского
факультета. Он был обо мне такого высокого мнения, что назначил меня в завещании своим
душеприказчиком.
Ко мне в Бостон вскоре после его смерти приехал толстяк с бегающими глазками, по
имени Норман Мушари-младший. Он поведал мне историю, которая показалась мне
неуместной и не имеющей ко мне никакого отношения, - про женщину, которую упекли
против ее воли в учреждение для слабоумных на многие годы.
По его словам, она наняла его, чтобы вчинить иск ее родственникам и этому учреждению
за причиненный ущерб, чтобы добиться ее немедленного освобождения и вернуть ей незаконно
присвоенное наследство.
У нее было имя - звали ее, само собой, Элиза Меллон Свейн.
Позже мать говорила про ту клинику, где мы бросили Элизу, как в чистилище:
- Это была не какая-то там дешевая психушка. Она нам обошлась по двести долларов в
день. И доктора заклинали нас, чтобы мы ее не навещали, помнишь, Уилбур?
- Кажется... - сказал я. А потом сказал правду: - Я не помню. Я в те времена был не
просто глупым Бобби Брауном - я был еще самодовольным дураком. И хотя я был
всего-навсего медико-мпервокурсником с первичными половыми признаками недоношенного
хомячка, я владел громадным особняком на Бикон-Хилл. Меня возили в университет и обратно
на "ягуаре", и я уже тогда стал одеваться как будущий Президент Соединенных Штатов - или
как медик-шарлатан во времена Честера Алана Артура .
Там почти каждый вечер собирались гости. Я обычно выходил к ним всего на несколько
минут - покуривая гашиш в пеньковой трубке, облаченный в атласный халат изумрудного
цвета.
Во время одной из таких вечеринок ко мне подошла красотка, и вот что она сказала:
- Ты такой уродина, что я в жизни не видала более сексапильного мужчину.
- Знаю, - сказал я. - Знаю, знаю.
Мать часто навешала меня в Бикон-Хилл, где для нее были пристроены личные
апартаменты, и я тоже часто заглядывал к ней, в Черепаший Залив. Да и репортеры стали
донимать нас расспросами, после того как Норман Мушари-младший вызволил Элизу из
клиники.
Это была сенсация.
Если мультимиллионеры плохо обращались со своими родственниками, из этого всегда
делали сенсационный материал.
Хэй-хо.
Нам это очень портило жизнь, как и положено.
Мы еще не виделись с Элизой, да и по телефону с ней связаться не удавалось. А она тем
временем говорила про нас совершенно справедливые, но обидные вещи, которые печатали в
прессе чуть ли не каждый день.
Нам было нечего показать репортерам, кроме нашей телеграммы, которую мы послали
Элизе через ее адвоката, и ответа Элизы.
В нашей телеграмме были такие слова:
МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ. ТВОЯ МАМА И ТВОЙ БРАТ.
А вот телеграмма Элизы:
Я ВАС ТОЖЕ ЛЮБЛЮ. ЭЛИЗА.
Элиза не разрешала себя фотографировать. Она поручила своему адвокату купить
закрытую будочку для священника, который принимает исповедь, и он ее приобрел - после
сноса какой-то церкви.
Она там сидела, когда давала интервью телевидению.
А мы с мамой смотрели эти интервью по телевизору, мучались, держась за руки.
Низкое контральто Элизы стало совсем незнакомым, и мы даже боялись, что в будке
засела какаято самозванка, но это все же была сама Элиза.
Помню, как репортер с телевидения спросил ее:
- А как вы проводили время в клинике, мисс Свейн?
- Пела, - отвечала она.
- Что-то определенное пели? - спросил он.
- Одну и ту же песню, целый день, - сказала она.
- Что же это была за песня?
- "В один прекрасный день мой Принц придет", - ответила она ему.
- Вы ждали какого-то определенного принца - вашего будущего спасителя?
- спросил он.
- Ждала своего брата-близнеца. Но он, ясно, оказался свиньей. Так и не явился.
Мы с матерью, разумеется, ни в чем не возражали Элизе и ее адвокату, так что она без
помех завладела своим богатством. И первым делом скупила половину прав на
профессиональную футбольную команду "Патриоты Новой Англии".
Эта покупка наделала еще больше шуму. Элиза по-прежнему не хотела выходить из своей
будки к телерепортерам, зато Мушари объявил на весь мир, что там, внутри, она сидит в
футболке их цветов - синей с золотом.
В том интервью ее спросили, держат ли ее в курсе злободневных событий, на что она
отвечала:
- Разумеется, я не виню китайцев за то, что они отправились восвояси.
Она имела в виду то, что Китайская Республика закрыла свое посольство в Вашингтоне. К
тому времени миниатюризация людей в Китае так далеко шагнула вперед, что их посол был
ростом всего шестьдесят сантиметров. Он распрощался со всеми в теплой и дружественной
обстановке. Он заметил, что его страна прекращает дипломатические отношения по одной
простой причине: что бы ни происходило в Соединенных Штатах, для китайцев это не
представляет ни малейшего интереса.
Элизу спросили, почему же она так безоговорочно поддерживает китайцев.
- Разве цивилизованная страна может интересоваться такой чертовой свалкой, как
Америка, - сказала она, - где некому даже о собственной родне позаботиться?
Но вот настал день, когда Элизу и Мушари увидели на Массачусетском мосту, они шли
пешком из Кэмбриджа в Бостон. День был теплый, солнечный. Элиза была под зонтиком от
солнца. Одета она была в футболку своей футбольной команды.
Господи ты Боже мой, ну и вид был у бедняжки!
Она так сгорбилась, что ее лицо было на уровне лица Мушари - а Мушари ростом не
больше Наполеона Бонапарта. Курила она не переставая. Кашляла так, что, казалось,
надорвется.
Мушари вырядился в белый костюм. При нем была тросточка. И в петлице у него
красовалась алая роза.
Мушари и его клиентку вскоре окружила дружески настроенная толпа, и, конечно, там
были съемочные группы кино и телевидения и газетные репортеры с фотокамерами.
Мы с мамой смотрели их по телевизору в прямом эфире, признаюсь, с ужасом - потому
что процессия продвигалась все ближе к моему дому на Бикон-Хилл.
- Ой, Уилбур, Уилбур, Уилбур, - причитала мать, глядя на экран, - неужели это и
вправду твоя сестра?
Я ответил горькой шуткой - без улыбки:
- Или это твоя единственная дочь, мама, или такая разновидность ящера, называемая
панголин, - сказал я.
Мать была не готова к встрече с Элизой. Она поднялась в свои апартаменты, наверх. Мне
не хотелось, чтобы прислуга присутствовала при шутовском представлении, которое задумала
Элиза, - так что их я тоже отослал по комнатам.
Когда зазвонил звонок у входной двери, я сам пришел открывать. Я улыбался -
панголину, камерам, толпе.
- Элиза! Дорогая моя сестра! Какая приятная неожиданность! Входите, входите! -
сказал я.
Приличия ради, я сделал слабую попытку прикоснуться к ней. Она отшатнулась.
- Посмей только меня тронуть, Лорд Фаунтлерой, - я тебя укушу, подохнешь от
бешенства, - сказала она.
Полиция помешала толпе ворваться в дом следом за Элизой и Мушари, а я задернул
занавеси на окнах, чтобы никто не подглядывал.
Удостоверившись, что мы говорим без свидетелей, я уныло спросил:
- Чего ты хочешь?
- Тебя, красавчик, - сказала она. Она хохотала и заходилась кашлем. - Что, наша
дорогая матушка или дорогой батюшка тоже здесь? - Она поправилась:
- Э-э, да наш дорогой батюшка помер, кажется? Или дорогая матушка отдала концы?
Вечно их путаю.
- Мама в Черепашьем Заливе, Элиза, - соврал я. В душе у меня бог знает что творилось
- я едва не терял сознание от горя, отвращения, сознания своей вины. Я прикинул на глаз, что
объем ее грудной клетки был не больше коробка спичек. В комнате пахло, как на
винно-водочном заводе. Ясно, что у Элизы были проблемы и с алкоголем. Кожа у нее была
жуткая. Цвет лица точь-в-точь как дорожный шкаф-сундук нашей прабабки.
- Черепаший Залив, Черепаший Залив... - задумчиво повторила она. - А тебе никогда
не приходило в голову, дорогой Уилбур, что наш драгоценный папочка вовсе и не был нашим
отцом?
- Что ты хочешь сказать?
- Может, наша мама в прекрасную лунную ночь выскользнула из постели, удрала из
дому и спарилась с гигантским морским черепахом, - сказала она.
Хэй-хо.
- Элиза, - сказал я, - если мы будем обсуждать семейные дела, может быть, мистер
Мушари оставит нас наедине?
- С чего бы это? - сказала она. - Норми - вся моя семья.
- Ну, все же... - сказал я.
- А эта расфуфыренная пташкина какашка, твоя мать, уж точно мне не родня, - сказала
она.
- Ну, послушай... - сказал я.
- Надеюсь, ты не считаешь себя моим родственником, а? - сказала она.
- Что я могу сказать? - ответил я.
- Вот ради этого мы и навестили тебя - хотим послушать все чудесные речи, которые
ты можешь сказать, - перебила Элиза. - Ты же всегда был у нас ума палата. А я - что-то
вроде опухоли, которую у тебя взяли и удалили.
- Я этого не говорил, - сказал я.
- За тебя другие сказали, а ты им поверил, - сказала она. - А это еще хуже. Ты фашист,
Уилбур. Натуральный фашист.
- Чепуха, - сказал я.
- Фашисты - это ничтожества, которые верят, когда их кто-то уверяет, что они -
высшая раса, - сказала она.
- Ну, ну... - сказал я.
- И они норовят истребить всех остальных, - сказала она.
- Так мы не найдем выхода, - сказал я.
- А я привыкла сидеть взаперти, безвыходно, - сказала она. - Ты, наверно, читал про
это в газетах или слышал по телевизору.
- Элиза, - сказал я, - может быть, тебе станет легче, если ты узнаешь, что мама до
конца наших дней не простит себе того, что мы с тобой сделали?
- Разве от этого легче? - сказала она. - В жизни не слышала такого дурацкого вопроса.
Она обхватила длиннющей рукой плечи Нормана Мушари-младшего.
- Вот кто знает, как помогать людям, - сказала она.
Я кивнул.
- Мы ему очень благодарны. Честное слово.
- Он для меня все: - и отец, и мать, и брат, и Бог - все, - сказала она. - Он подарил
мне жизнь! Он мне сказал: деньги тебе радости не прибавят, детка, но мы все равно из твоих
родственничков душу вытрясем.
- Умм... - сказал я.
- От этого и вправду становится легче жить, не то что от твоих покаянных причитаний.
Ты просто хвастаешься своей чувствительностью, выставляешься напоказ.
Она издевательски засмеялась.
- Конечно, я понимаю, почему вы с матушкой так носитесь с вашей виной. В конце
концов, это единственное, что вы, мартышки этакие, раздобыли себе самостоятельно.
Хэй-хо.
Я полагал, что Элиза уже применила все виды оружия, атакуя мое уважение к себе. Мне
удалось выжить.
Не возгордившись, с чисто клиническим, циничным интересом я отметил, что характер у
меня железный и от него все снаряды отскакивают сами собой, без всяких усилий с моей
стороны.
Я думал, что Элиза уже излила всю свою ярость. Как я ошибался! Ее первые наскоки были
рассчитаны только на то, чтобы обнажить железную суть моего характера. Она всего-навсего
выслала вперед легкую кавалерию, чтобы расчистить от деревьев и кустарника подступы к
моему характеру, чтобы содрать с него плющ, если можно так выразиться.
И вот теперь, при полном моем неведении, мой характер предстал перед дулами ее
скрытых пушек, готовых расстрелять его в упор, - обнаженный, беззащитный, как скорлупка
или стеклянная колба.
Хэй-хо.
Наступило временное затишье. Элиза расхаживала по моей гостиной, разглядывала мои
книги - читать их она, разумеется, не могла. Потом она подошла ко мне, подняла голову и
спросила:
- А что, на медицинский факультет Гарвардского университета попадают только те, кто
умеет читать и писать?
- Я очень много работал, Элиза, - сказал я. - Мне пришлось нелегко. Да и сейчас
нелегко.
- Если из Бобби Брауна получится доктор, - сказала она, - это будет самый сильный
довод в пользу Христианской науки , какой мне приходилось слышать.
- Самый лучший доктор из меня не получится, - сказал я. - Но и самый плохой -
тоже.
- Из тебя выйдет отличный ударник при гонге, - сказала она. Она намекала на недавно
распространившиеся слухи о том, что китайцы успешно лечат рак груди с помощью музыки,
исполняемой на гонгах. - У тебя вид человека, который может попасть в гонг почти без
промаха.
- Спасибо, - сказал я.
- Тронь меня, - сказала она.
- Прошу прощенья?..
- Я же твоя родная плоть и кровь. Я твоя сестра. Дотронься до меня, - сказала она.
- Да, конечно, - сказал я. Но руки у меня висели, как парализованные.
- Не спеши, - сказала она.
- Понимаешь, - сказал я, - раз ты меня так ненавидишь...
- Я ненавижу Бобби Брауна, - сказала она.
- Раз ты ненавидишь Бобби Брауна... - сказал я.
- И Бетти Браун, - сказала она.
- Это было давным-давно, - сказал я.
- Тронь меня, - сказала она.
- Господи, Элиза! - сказал я.
Руки у меня как отсохли.
- Тогда я тебя трону, - сказала она.
- Как скажешь, - сказал я.
Я был еле жив от страха.
- Сердце у тебя здоровое, а, Уилбур? - сказала она.
- Да, - сказал я.
- Если я до тебя дотронусь, обещай, что не свалишься замертво.
- Обещаю, - сказал я.
- А может, я упаду замертво, - сказала она.
- Надеюсь, что нет, - сказал я.
- Ты думаешь, что если я держусь так, как будто знаю, что случится, - сказала она, -
то я знаю на самом деле, что случится? А может, ничего не будет.
- Может быть, - сказал я.
- Никогда не видела тебя таким перепуганным, - сказала она.
- Что я, не человек? - сказал я.
- Может, скажешь Норми, что тебя так напугало? - сказала она.
- Нет, - сказал я.
Элиза, почти касаясь пальцами моей щеки, повторила грязную шутку, которую Уизерс
Уизерспун рассказал другому слуге, когда мы еще были маленькие. Мы подслушали сквозь
стенку. Это был анекдот про женщину, которая в постели приходила в полное неистовство. В
том анекдоте женщина предупредила незнакомца, который к ней приставал: "Держись за
шляпу, молодчик. Мы можем приземлиться за много миль отсюда..."
Потом она ко мне прикоснулась.
И мы слились в единого гения - как раньше.
На нас накатило безумие. Только по милости Божией мы не вылетели из дома в толпу, на
Биконстрит. Таилось в нас что-то, о чем я и не догадывался, а Элиза, среди адских мучений,
прекрасно знала - и это нечто стремилось к единению, готовило его много лет.
Я не мог сказать, где Элиза, где я, границ не было, и где кончались мы и начиналась
Вселенная, тоже было неясно. Это было великолепно - и это было ужасно. Да, и можете себе
представить, какая колоссальная энергетика была выпущена на волю: оргия продолжалась пять
ночей и пять дней кряду.
Мы с Элизой отсыпались после этого трое суток. Когда я очнулся, оказалось, что я в своей
постели. И меня кормят внутривенно.
А Элизу, как я узнал позже, отправили домой в частной машине скорой помощи.
Вы спросите, почему никто нас не разнял и не позвал на помощь: мы с Элизой схватили
Нормана Мушари-младшего, и бедняжку маму, и всех слуг - переловили их поодиночке.
У меня это начисто вылетело из памяти.
Как мне потом рассказали, их привязали к деревянным креслам, сунули им в рот по кляпу
и аккуратно рассадили вокруг обеденного стола.
Слава Богу, мы их поили и кормили, а то у нас на совести было бы смертоубийство. В
туалет, однако, мы их не пускали, и вся их пища состояла из арахисового масла и сэндвичей с
джемом. И оргия возобновлялась снова.
Помню, как я читал Элизе вслух отрывки из книг по педиатрии, детской психологии,
социологии, антропологии и так далее. Я не выбросил ни одного учебника после того, как
кончал курс.
Помнится, мы судорожно обнимались, а когда не обнимались, я сидел за пишущей
машинкой и строчил со сверхчеловеческой скоростью. Элиза сидела бок о бок со мной.
Хэй-хо.
Когда я вышел из коматозного состояния, Мушари и мои собственные адвокаты уже
успели щедро расплатиться с прислугой за перенесенные мучения за обеденным столом; за то,
чтобы они молчали о тех ужасах, которым стали свидетелями, им тоже было заплачено.
Маму выписали из Центрального массачусетского госпиталя, и она вернулась домой, в
Черепаший Залив, но с постели уже не вставала.
Физически я почти не пострадал - разве что от переутомления.
Однако, когда мне позволили вставать, оказалось, что я настолько психологически
травмирован, что мне чудилось, будто все кругом должно было измениться до полной
неузнаваемости. Если бы сила тяжести вдруг стала в тот день непостоянной, как это и
случилось много лет спустя, если бы мне пришлось ползать по дому на четвереньках, как
частенько приходится теперь, я бы счел это вполне естественной реакцией Вселенной на то, что
тут стряслось.
Впрочем, почти ничего не переменилось. Дом был приведен в порядок.
Книги расставили по местам. Сломанный термостат заменили. Три кресла из столовой
отдали в починку. Ковер в столовой стал немного пегим - посветлее на месте выведенных
пятен.
Единственное вещественное доказательство бурных событий само по себе являло образец
аккуратности. Это была рукопись, лежавшая на кофейном столике в столовой, где я ее так
лихорадочно печатал.
Мы с Элизой умудрились написать руководство по воспитанию детей.
Хорошее это было пособие? Да нет, честно говоря. После Библии и "Радости кулинара"
оно могло стать популярной книгой всех времен.
Хэй-хо.
Оно оказалось настолько полезным, это пособие, что, когда я начал работать педиатром в
Вермонте, я его опубликовал под псевдонимом - доктор Элай У. Рокфеллер, Д. М. Это было
сложное общее имя - мое и Элизы.
А издатель придумал название. Вот оно: "Угораздило-таки вас завести младенца ".
Однако во время нашей оргии мы с Элизой дали своему труду другое название, и авторов
назвали по-другому. Вот так:
КРИК НОЧНОГО КОЗОДОЯ
БЕТТИ И БОББИ БРАУН
После оргии мы были в таком ужасе, что не хотели встречаться. Наш посредник, Норман
Мушари-младший, сказал мне, что Элиза была еще больше потрясена оргией, чем я.
- Мне едва не пришлось отправить ее обратно в клинику, - сказал он. - И на этот раз
для этого были веские основания.
Мачу-Пикчу, столица древних инков на большой высоте в Андах, в Перу, стала модным
местом отдыха богачей с их прихлебателями, людей, спасавшихся бегством от социальных
реформ и экономических экспериментов - и не только из Америки, а со всего света. Там было
даже несколько китайцев нормального роста, которые отказались подвергать миниатюризации
своих детей.
И Элиза тоже перебралась туда, чтобы быть как можно дальше от меня.
Когда Мушари приехал ко мне, чтобы сообщить о предстоящем переезде Элизы в
Перу, - было это через неделю после оргии, - он признался, что и сам чуть не спятил, пока
сидел привязанный к креслу в столовой.
- Вы оба все больше напоминали мне чудовищ Франкенштейна, - сказал он.
- Я даже стал думать, что где-то в доме есть выключатель, с помощью которого вас
можно вырубить. Я даже вычислил, какой это выключатель. И как только меня развязали, я
бросился и выдрал его со всеми потрохами.
Оказывается, это Мушари вырвал из стены термостат.
Чтобы доказать мне, что он стал другим человеком, Мушари признался, что вызволил
Элизу из чисто корыстных побуждений.
- Я был охотником за состояниями, - сказал он. - Разыскивал богатых людей в
больницах, где им нечего было делать, - и освобождал. А бедняков оставлял гнить в
казематах.
- Все равно, это было доброе дело, - сказал я.
- Не думаю, - сказал он. - Бог ты мой, да практически все они без исключения, все,
кого я вытаскивал из психушки, сходили с ума почти сразу же после этого.
- Я внезапно почувствовал, что старею, - сказал он. - Мне этого больше не вынести.
Хэй-хо.
Мушари был так выбит из колеи той оргией, что взял да и передал все легальные и
финансовые дела Элизы той же фирме, которая занималась нашими с мамой делами.
Он еще раз всплыл в моей жизни два года спустя, когда я закончил медицинский
факультет - самым последним на курсе, кстати сказать. Он запатентовал собственное
изобретение. Его фотография и описание изобретения были помещены на деловой странице
"Нью-Йорк Тайме".
В то время вся нация поголовно была помешана на чечетке. Мушари придумал набойки,
которые можно было приклеить к подошвам ботинок, а потом снова отодрать. Любой человек
мог носить набойки в маленьком пластиковом мешочке - в кармане или в сумочке, как
рекомендовал Мушари, - и пользоваться ими только тогда, когда понадобится отбивать
чечетку.
После той оргии я ни разу не видел Элизу лицом к лицу. И голос ее я слышал с тех пор
только два раза: в первый раз - когда закончил медицинский факультет, а вт
...Закладка в соц.сетях
