Жанр: Научная фантастика
хонор харрингтон 7. В руках врага
...слоев народа, а простой народ не поддастся на измышления
аристократов. Они поймут, что их посылают против братьев по классу и приносят в жертву
ради защиты интересов презренной олигархической клики, - а поняв, обрушатся на своих
правителей и низвергнут их точно так же, как мы низвергли наших!
Тейсман вздрогнул, пораженный совершенно нежданным открытием: Корделия Рэнсом
и впрямь верила собственным пропагандистским бредням!
Мысленно вздохнув, Тейсман попытался осознать этот факт, но он просто не
укладывался в его сознании. Нет, такое просто невозможно! Рэнсом вовсе не глупа, она
мастерски умеет играть на инстинктах толпы и всегда не просто улавливает, откуда дует
ветер, но и ухитряется предугадывать его направление. Подобная проницательность едва ли
совместима с тупым безоглядным фанатизмом.
Но эта особа так долго и так умело угадывала умонастроения толпы, что теперь,
пожалуй, уже не угадывает ее мнение, а навязывает ей свое. При этой мысли желудок
Тейсмана скрутило узлом: его сознание не могло совместить циничного манипулятора
общественным мнение и пламенную пропагандистку, искренне убежденную в абсолютной
ценности провозглашаемых ею идей. Женщина, таскавшая повсюду за собой пару горилл с
единственной целью подчеркнуть свою значимость, женщина, чье ведомство
специализировалось на промывании мозгов населения с помощью самой низкопробной лжи,
годилась на роль преданного борца за народное счастье еще меньше, чем Томас Тейсман.
Нельзя лгать так долго и так успешно, не понимая, что ты лжешь!
Или все-таки можно? Страшно подумать, но не могла ли она после стольких лет
обладания неограниченной властью и неограниченными возможностями искажать истину,
преподнося все и вся лишь в угодном ей свете, просто разучиться отличать правду от
собственного вымысла. Тейсман знал офицеров из влиятельных семей Законодателей,
павших жертвой того же явления. Эти люди прекрасно знали, что посылаемые ими наверх
донесения имеют лишь косвенное отношение к действительности, но поскольку в силу их
принадлежности к правящей касте никто не осмеливался подвергнуть эти доклады
сомнению, привыкли, и в какой-то мере стали считать, что сказанное ими становится
истиной. По той простой причине, что это изрекли они.
Кто во всей Народной Республике мог указать Корделии Рэнсом на ее ошибки?
Говорить с ней на равных могли лишь Роб Пьер и Оскар Сен-Жюст, всеми же прочими
каждое слово, освященное авторитетом Комитета по открытой информации, должно было
восприниматься как божественное откровение!
Тейсман с ужасом понял, что дела в Республике обстоят еще хуже, чем он думал до
последнего времени. По меньшей мере одна особа из высшего руководства державы, особа,
облеченная властью принимать решения, от которых зависели жизнь или смерть Республики,
принимала их на основе видения действительности, искаженного ее же собственным
вымыслом!
- Мне трудно поручиться за каждого офицера, гражданка секретарь, - сказал
адмирал после паузы, показавшейся ему затянувшейся до опасного предела, - но сам я
никогда не сомневался в том, что деятельность военных должна быть подконтрольна
политическому руководству.
Он говорил, тщательно подбирая слова, ибо прекрасно понимал, что никогда в жизни
не подвергался большей опасности. Однако адмирал считал себя обязанным попытаться хоть
в какой-то мере вернуть Рэнсом на стезю разума. Поскольку, похоже, больше было некому.
Голова его трещала, ладони взмокли от пота, но страх парадоксальным образом
придавал мыслям и словам особую четкость.
- Что же до моей обеспокоенности, касающейся Денебских соглашений, то она
связана отчасти с проблемой инспекторов Лиги, а отчасти, прошу прощения, с фактически
полученными мною косвенными указаниями политического характера.
- Что еще за "косвенные политические указания"? - с подозрением спросила Рэнсом.
- Комитет по открытой информации всегда подчеркивал, что Народная Республика
обращается с пленными "должным образом". Хотя это понятие никогда не
конкретизировалось, представители всех звездных наций, включая инспекторов Лиги, всегда
трактовали его в духе Денебских соглашений. Я понимаю, что во всякой войне, а тем более в
войне мировоззрений дезинформация противника играет немаловажную роль, однако
никаких инструкций от руководства, касающихся необходимости вводить противника и
наблюдателей в заблуждение по данному вопросу, я не получал - соответственно, считал
необходимым действовать в соответствии с Соглашениями и ориентировал на это своих
подчиненных. По моему мнению, воинский начальник просто не имеет права занять другую
позицию, не получив на то прямых указаний от представителей Комитета...
- Понятно, - протянула Рэнсом, закинула ногу на ногу и склонила голову набок.
Несколько мгновений она молчала, а потом уже гораздо менее холодным тоном сказала: -
А знаете, гражданин адмирал, я ведь никогда не рассматривала данную проблему в таком
ракурсе. Здесь имеет место явная недоработка Комитета. Если мы хотим, чтобы наши
командиры действовали в строгом соответствии с политическим курсом, нам прежде всего
надлежит довести суть этого курса до сведения исполнителей. Верно? - Корделия поджала
губы и медленно кивнула. - Да, конечно. Даже странно, что это не пришло в голову мне
самой. Мы должны четко разъяснять суть нашей политики, добиваясь правильного ее
понимания. При встрече с секретарем Сен-Жюстом я непременно подниму вопрос о
необходимости разработки и распространения надлежащих директив.
- Уверен, мэм, Комитет примет правильное решение, - отозвался Тейсман, искренне
надеясь, что Пьер и Сен-Жюст сумеют поставить эту женщину на место, - но пока новые
директивы не получены, могу ли я высказать свои соображения относительно желательного
характера наших действий?
- Разумеется, - разрешила Рэнсом почти любезно.
- Спасибо.
Тейсман сдержал желание утереть лоб и дружелюбным, рассудительным тоном, не
позволяя догадаться, что тщательный подбор слов дается ему очень непросто, начал излагать
свои соображения:
- Исходя из чисто практических соображений, я считаю разумным применять
принципы Соглашений к основной массе военнопленных, с тем чтобы командиры не могли
принимать не согласующихся с названными принципами решений без конкретных указаний
сверху.
Рэнсом открыла было рот, и он поднял руку, желая закончить мысль.
- Я вовсе не хочу сказать, что по политическим соображениям не могут приниматься
и иные решения, однако автоматическое следование Соглашениям в большинстве случаев
дает нам, по моему мнению, три существенных преимущества. Прежде всего военным
необходима некая общая основа для их действий. Я понимаю, что командиры всегда могут
положиться на советы комиссаров, однако в отсутствие общепринятых принципов мы можем
оказаться в положении, когда каждая система, флотилия, оперативное соединение или
эскадра будут вынуждены вырабатывать собственный политический курс. Боюсь, такое
положение может способствовать лишь хаосу. А вот если принять Соглашения за основу, все
командиры будут действовать единообразно. Если же политические соображения потребуют
отступления от базового курса, это всегда можно оформить особым указанием.
Он сделал паузу и дождался от Рэнсом неохотного кивка.
- А в чем другие преимущества? - осведомилась она.
- Второе - это пропагандистские возможности, которые открывает следование
Соглашениям, и, напротив, неприятности, каковыми чреват полный отказ от них.
Соглашения являются важным элементом, влияющим на принятие решений как Альянсом,
так и Солнечной Лигой, в частности и тех, которые обеспечивают нам негласную поддержку
со стороны Лиги. Вздумай мы официально денонсировать Соглашения, монти использую это
и в целях внутренней агитации, и во внешней политике - как рычаг, с помощью которого
можно попытаться лишить нас помощи Лиги. А вот следуя Соглашениям, мы можем
претендовать на роль естественных союзников угнетенных народных масс Звездного
Королевства. Вспомните, гражданка секретарь, к офицерскому корпусу принадлежит не
более двадцати процентов пленных, да и те далеко не все происходят из аристократических
или плутократических семейств. Иными словами, свыше восьмидесяти процентов
военнопленных не принадлежат к эксплуататорским классам, и хорошее обращение с ними
будет способствовать распространению среди монти представления о нашей гуманности и
справедливости. Во всяком случае, они будут знать, что если сдадутся.. или перейдут на
нашу сторону, их не ждет ничего дурного.
Рэнсом хмыкнула и почесала нос. Некоторое время она сидела, задумчиво прикрыв
глаза, а потом кивнула.
- Да, гражданин адмирал, вынуждена признать: что-то в этом есть. Правда, если мы
сделаем это своей официальной политикой, нам придется проявлять большую осторожность
в тех случаях, когда мы встанем перед необходимостью отдельных отступлений от этих
дурацких Соглашений. Ведь монти, безусловно, будут выискивать любой повод и предлог,
чтобы обвинить нас во лжи.
- Наверное, мэм, - любезно согласился Тейсман, ни чем не показывая, что, по его
мнению, это должно быть совершенно ясно даже круглому дураку. - Мне трудно судить с
уверенностью: я лишь предлагаю собственное видение проблемы.
- Я это поняла, гражданин адмирал. Но вы упоминали три преимущества.
- Так точно, мэм. Попросту говоря, я имел в виду, что как аукнется, так и откликнется.
Хорошее обращение с пленными с нашей стороны даст нам право требовать от противника
того же самого. По существу, у них не останется другого выхода: иной подход обернется для
них немалым пропагандистским ущербом. А нам это выгодно по двум причинам: во-первых,
мы обеспечиваем нашим бойцам, оказавшимся в плену, наилучшие условия, а во-вторых, тем
самым способствуем повышению нашего боевого духа. Людям легче сражаться, если они
знают, что, даже попав в руки врага, не подвергнутся издевательствам.
Адмирал едва не упомянул еще одну, весьма существенную причину, по которой
хорошее обращение с военнопленными было явно на пользу Республике, но вовремя
спохватился. Указывать секретарю по открытой информации на тот факт, что в плену у
монти пребывает в десять, а то и пятнадцать раз больше служащих Народного Флота, чем
считается по официальной версии, было бы с его стороны чистым идиотизмом.
- Понятно, - в очередной раз процедила Рэнсом и, подперев ладонями подбородок,
встретилась с Тейсманом глазами.
Адмирал, невзирая на бурлящий в желудке вулкан, внешне сохранял полнейшую
невозмутимость.
- Должна сказать, - прервала молчание Корделия, - что ваши соображения и
доводы, которыми вы их подкрепили, произвели на меня сильное впечатление. Жаль, что до
сих пор вы держались в стороне от политики. Столь проницательному флаг-офицеру
Комитет мог бы найти весьма достойное применение.
- Я держался в стороне от политики, поскольку решительно не гожусь для
политической карьеры, - заявил Тейсман, на сей раз совершенно искренне.
- Отнюдь в этом не уверена, - задумчиво произнесла Рэнсом. - Вы
продемонстрировали исключительно тонкое понимание пропагандистских аспектов
проблемы.
- Весьма польщен, мэм, - отозвался адмирал, - однако не уверен, что могу с этим
согласиться. - Проявив осторожность, он не стал заострять внимание на том, что, с точки
зрения элементарной логики, признание за ним "тонкого понимания проблемы"
автоматически означало отсутствие такового у нее. - На самом деле, проанализировав мои
соображения, вы увидите, что все они касаются не политических, а сугубо военных аспектов
нашего отношения к Соглашениям. Учитывая необходимость поддержания контактов с
Лигой, я беспокоюсь и о том, чтобы это отношение не способствовало укреплению позиций
врага или ослаблению наших собственных. Боюсь, многое, выходящее за эти рамки и
относящееся к сфере экономики или высокой политики, недоступно моему пониманию. Как
я уже говорил вам при первой беседе, вся моя сознательная жизнь связана с Флотом, и мне
кажется, что - во всяком случае в военное время - именно мой военный опыт может
принести максимальную пользу делу народа.
- Может быть, вы и правы, - не стала спорить Рэнсом. - Учитывая, как вы проявили
себя на поле боя, вас, наверное, и впрямь не стоит переводить в столицу. Военный успех
возможен лишь в том случае, если флот действует в рамках верной политической доктрины,
но претворение ее в жизнь военными средствами требует наличия умелых и опытных
офицеров.
Тейсман кивнул, но ничего не сказал. Рэнсом опустила руки и пробежала пальцами по
подлокотнику.
- Благодаря нашей беседе, гражданин адмирал, - сказала она, - у меня появилась
почва для размышлений. Возможно, я поспешила отмахнуться от Соглашений, объявив их
бесполезными. Заметьте, я до сих пор считаю устаревший договор, подписанный нашими
классовыми врагами, ни к чему нас не обязывающим, однако вы убедили меня в том, что
открыто отвергать его, не просчитав все возможные последствия, неразумно.
Тейсман снова кивнул. Напряжение и боязнь тоном или выражением лица выдать
истинные чувства усилили воздействие дешевого виски, и его отчаянно тошнило. Однако он
искренне полагал, что если его усилия помогут хоть немного умерить кровожадные
аппетиты Рэнсом, дело того стоит.
- Так или иначе, - отрывисто заявила она, встав с кресла, - время для их
безоговорочного денонсирования сейчас явно не самое подходящее.
Тейсман тоже поднялся, и, хотя облегчение, испытанное им при этих словах, едва не
заставило колени подогнуться, дослушал ее стоя.
- Ну а в тех случаях, когда интересы народа потребуют нарушения Соглашений, мы
должны будем позаботиться о соблюдении секретности, - добавила Рэнсом. - В этом,
гражданин адмирал, вы тоже правы.
К счастью, произнося эти слова, гражданка секретарь уже повернулась к выходу и не
заметила мгновенно подавленного, но все же промелькнувшего на его лице ужаса.
- Да, - задумчиво продолжила она, когда Тейсман любезно проводил ей до дверей,
- надо будет обдумать организационную сторону. Пожалуй, все решения, касающиеся
военнопленных, должны быть централизованы. Нужно создать несколько региональных
штабов, которые будут вести реестр и предоставлять сведения инспекторам Лиги. А вот
возможности инспекторов добывать информацию самостоятельно следует под
благовидными предлогами ограничить, - По мере того как Корделия говорила, в голосе ее
звучало все большее воодушевление. - Ну конечно! Мы сможем объяснить централизацию
тем, что это облегчает контроль условий содержания пленных. И в этом отношении нам даже
не придется лгать! Конечно, - на лице ее промелькнула холодная, хищная усмешка, - для
некоторых... нежелательных персон это означает, что они просто не должны попасть ни в
какие списки. Как жаль что никто не додумался до такого раньше. Это, бесспорно, упростило
бы нынешнюю ситуацию.
Тейсман сглотнул желчь. Он едва сдержал рвотный порыв, а гражданка секретарь,
задержавшись у порога с энтузиазмом пожала ему руку.
- Большое спасибо, гражданин адмирал! Вы высказали ряд в высшей степени
полезных соображений. Если у вас появятся и другие ценные идеи, непременно поделитесь
ими со мной!
Еще раз пожав ему руку, Рэнсом улыбнулась и ушла. К счастью для Томаса Тейсмана,
он сумел удержаться от рвоты до того момента, пока не затворилась дверь.
Глава 21
Охрана на борту шаттла носила не зеленые с серыми брюками мундиры Народного
Флота и не коричневые с серым, полагающиеся морской пехоте, а черные мундиры и
красные брюки - Бюро госбезопасности. Стражников было столько же, сколько и пленных,
и каждый из них был готов пустить в ход оружие. С удовольствием.
Хонор сидела с Нимицем на коленях, стараясь скрыть за маской напускного
спокойствия неприятное чувство, вызванное буравящими спину недоброжелательными
взглядами. Ей с трудом удалось сохранить эту маску, когда выяснилось, что караул несут не
морские пехотинцы, а служащие БГБ, а пленных вдобавок разлучили. На одном шаттле с
Хонор летели офицеры ее штаба и командный состав с "Принца Адриана". Остальные
офицеры и старшины, которых Турвилю также приказали препроводить на Барнетт,
находились на втором катере, и Хонор очень сомневалась в том, что после посадки на
планету обе группы воссоединятся.
По правде сказать, она даже надеялась на обратное, ибо полагала, что ей лично хевы не
уготовили ничего хорошего, а остальным, если есть такая возможность, лучше держаться от
нее подальше. Через напряженно съежившегося на ее коленях Нимица она воспринимала
весь спектр наполнявших палубу транспортного суденышка эмоций. На неуверенность и
страх пленников накладывалось злорадное нетерпение головорезов из БГБ. А в том, что это
настоящие головорезы, сомневаться не приходилось. Разведывательные агентства
Мантикоры подвергли работу Бюро государственной безопасности и его роль в поддержании
власти Комитета скрупулезному анализу, и Хонор была знакома с отчетами разведчиков.
Аналитиков адмирала Гивенс больше интересовало влияние карательных органов на
боеспособность Народного Флота, а не на гражданское общество, однако они отметили, что
персонал этой зловещей конторы рекрутировался не только из социальных слоев,
оппозиционных прежнему режиму, но и из числа сотрудников старого Министерства
внутренней безопасности, упраздненного нынешней властью. Эти чуждые какой-либо
идеологии циничные профессионалы, сумевшие вовремя переметнуться на сторону
победителей, старались доказать свою верность новому режиму, усиленно делясь опытом с
новичками, которые во многом превзошли учителей благодаря наличию обширной практики.
Одной из причин падения режима Законодателей явился несистематический характер
проводившихся ими репрессий. Так, после бесследного исчезновения в течение недели
десятков смутьянов на следующей неделе правительство могло в стремлении снискать
популярность у долистов объявить всеобщую амнистию. А вот Комитет общественного
спасения подобных ошибок не допускал. Корделия Рэнсом заявила, что "...первейший долг
государства - не останавливаться перед самыми крайними мерами, служащими защите
интересов народа", и Бюро госбезопасности претворяло эту идею в жизнь ежедневно -
ревностно и неустанно. Официальные средства массовой информации Республики не только
не отрицали фактов массового террора, но и всячески восхваляли эту политику, заявляя, что
врагов народа надлежит выявлять и безжалостно уничтожать.
Прежде Хонор не задумывалась, какие люди должны проводить в жизнь подобную
политику, но сейчас поняла это с ужасающей отчетливостью. Просто не могла не понять, ибо
их эмоции - злоба, жестокость, властолюбие - буквально захлестывали ее. Однако даже не
это было самым худшим: некоторые из охранников взирали на пленных, не испытывая вовсе
никаких чувств. Безразличие пугало сильнее самого жуткого садизма, ибо, относясь к
другим, как к насекомым, они и сами перестали быть людьми, превратившись в
механические орудия убийства. Сделала их такими служба в БГБ, или же врожденные
психические особенности привели их на эту службу, не имело значения.
Как не имело значения, со злобой или с холодным безразличием смотрели охранники
на Хонор: все они, так же как и она сама, прекрасно знали, что ее участь предрешена, и
определена она отнюдь не Денебскими соглашениями.
Челнок вошел в атмосферу, и Хонор закрыла глаза, покрепче прижав к себе теплое,
пушистое тело Нимица. Никаких иллюзий относительно своего будущего она более не
питала.
Уголком глаза Томас Тейсман взглянул на гражданина контр-адмирала Турвиля.
Рэнсом вызвала к себе Турвиля, Хонекера, Богдановича и Форейкер, когда Харрингтон еще
не отконвоировали на планету. Тейсман на этой встрече не присутствовал, а увидев после
нее Турвиля, обычно веселого и жизнерадостного, поразился его напряженному
побледневшему лицу. Потрясенным выглядел и Хонекер. Правда, насчет Турвиля Тейсман
засомневался, чего в этом напряжении больше: страха или ярости, а вот насчет Хонекера не
было никаких сомнений: он был напуган. Не лучшим образом выглядели и Богданович с
Форейкер: такие же бледные. Хотя начальник штаба владел собой лучше, чем народный
комиссар, его окаменевшее лицо выдавало испуг, тогда как Форейкер явно обуревало
желание рвать и метать. Разумеется, ей хватало ума держать себя в руках, однако отсутствие
всякого выражения на продолговатом узком лице не могло замаскировать бушевавшего в
голубых глазах пламени ярости.
Шаттл опустился на посадочную полосу, и Тейсман задумался о еще одном фигуранте
разыгрывавшегося смертоносного представления, Уорнере Кэслете. Этого человека участь
Харрингтон волновала еще сильнее, чем самого Тейсмана, волновала настолько, что он,
ворвавшись в кабинет адмирала, наговорил в присутствии Ле Пика множество слов,
игнорировать которые народный комиссар просто не имел права. Однако, судя по тому, что
Уорнера до сих пор не арестовали, он все-таки пропустил их мимо ушей, а Тейсман, со своей
стороны, чтобы уберечь офицера, отослал его проводить инспекцию сенсорных платформ по
периметру системы. В сложившихся обстоятельствах и это можно было считать победой.
Челнок остановился, и едва отворился люк, адмирал понял, что БГБ уже прибрала
пленных к рукам: все охранники были в черных мундирах, да и сам катер имел бортовой
номер "Цепеша". Более того, караул на взлетно-посадочной полосе тоже был составлен из
громил госбезопасности: ни флотских, ни морпехов нигде не было видно. Вооруженных до
зубов костоломов, напротив, собралось видимо-невидимо. Впрочем, они никогда и нигде не
появлялись в одиночку и без оружия, что недвусмысленно обозначало их отношение к
народу, интересы которого эти люди якобы оберегали. Губы Тейсмана едва не скривились.
Он боялся, что знает, почему сюда нагнали такую прорву охранников.
Покосившись в сторону, адмирал приметил Рэнсом, непринужденно беседовавшую с
капитаном "Цепеша" Владовичем. Присутствие этого человека являлось для и так крайне
взвинченного Тейсмана дополнительным раздражителем. Адмирал считал Владовича
недостойным капитанского звания, ибо присутствовал на последнем предвоенном заседании
аттестационной комиссии, отказавшей этому человеку в присвоении звания лейтенанткоммандера
в... семнадцатый раз. Владович прослужил лейтенантом двадцать шесть
стандартных лет - слишком много даже для флота, в котором получение звания выше
капитанского обеспечивало лишь наличие связей с правящей кастой. Было совершенно
очевидно, что карьера ему не светит, и он сам это понимал. Знания, опыт и
профессиональная компетентность не позволяли командованию просто спровадить его в
отставку, но явные садистские склонности делали его повышение неприемлемым. Владович
ухитрялся изводить всех, кто оказывался в его подчинении, откровенно издеваясь над ними,
но не нарушая при этом ни единой буквы Устава. Если Законодатели и могли закрывать
глаза на подобное поведение, то только ради своих, и хотя Тейсман не раз возмущался
кастовым подходом к флотской карьере, его радовал тот факт, что Владовичу не удалось
высоко подняться по служебной лестнице. При этом сам Владович приписывал
незадавшуюся карьеру исключительно отсутствию нужных связей и искренне считал, что
выходцы из семей Законодателей не допускают его к ответственным постам исключительно
из зависти к его знаниям и навыкам.
При старом режиме он так и прозябал бы в лейтенантах, но случившийся переворот
открыл для него путь к продвижению в квазивоенных формированиях БГБ. При всех личных
недостатках флотское дело он знал, а его рвение в выкорчевывании "врагов народа" вошло в
легенду. Правда, получив под начало корабль и экипаж, он, похоже, так и не осознал, что это
налагает на него особую ответственность. Владович не пользовался популярностью даже
среди персонала БГБ. По слухам, он управлял кораблем как своей вотчиной, а к
подчиненным, за исключением нескольких любимчиков, относился как к крепостным. При
этом, прикрываясь демагогической трескотней насчет служения народу, капитан поощрял
наушничество и усиленно настраивал одну часть команды против другой.
Тейсмана мутило от одной мысли о такой подлой, а вдобавок еще и недальновидной
политике. Разумеется, учитывая специфическую роль "Цепеша", Владович не без оснований
полагал, что его кораблю едва ли придется принимать участие в боевых действиях, однако,
мрачно подумалось адмиралу, от случайного столкновения с противником не застрахован
никто - и случись такое, Владовичу придется несладко. Этот человек просто не понимал,
что, культивируя на борту взаимную вражду и подозрительность, он тем самым делает
команду неполноценной. Без взаимного доверия воевать так же трудно, как и со связанными
руками.
Впрочем, в данный момент Владович, несмотря на цвета мундира, выглядел настоящим
бравым капитаном, с которым Рэнсом вела под объективами голографических камер
подчеркнуто оживленную беседу, повернувшись спиной к посадочной полосе. Ни он, ни она
не выказывали ни малейшего интереса к прибытию катера... Тейсман стиснул зубы, ибо
понял, что таким образом облеченная огромной властью женщина хочет публично
продемонстрировать свое презрение к пленным. Опасения адмирала усугублялись и хищной
ухмылкой Владовича.
Отвернувшись от гражданки секретаря и ее капитана, Томас перевел взгляд на
посадочную площадку, где охранники, не жалея грубых тычков, уже выстраивали в колонну
по одному покинувших катер грейсонцев и мантикорцев. Под прицелом охранников пленные
прошли по керамобетонной площадке, а когда стали подниматься к терминалу, Тейсман
разглядел шедшую впереди женщину. Женщину, которую он узнал бы, даже не будь у нее на
руках кремово-серого кота. Узнал адмирал и шедшего за ней широкоплечего мужчину, еще
одного мантикорца, чьим мнением он весьма дорожил. Что подумает о нем капитан Алистер
МакКеон после сегодняшних событий? Тейсман считал, что его вины в происходящем нет,
но все равно, осознавая бессмысленность своей ярости, злился и на Рэнсом, и на МакКеона, и
на Харрингтон. В отличие от него двоим последним не приходилось выбирать между долгом
перед родиной, оказавшейся во власти м
...Закладка в соц.сетях
