Жанр: Научная фантастика
Чокки
...а петли
своего вязанья, - правы ли мы, что ему подыгрываем? Ты не хочешь разрушить то,
что создано его воображением и так далее, но пойми, никто ведь не знает, где тут
остановиться. Получается какой-то замкнутый круг. Если каждый будет
притворяться, что верит во всякую чушь, как же дети научатся отличать правду от
вымысла?
- Осторожней! - сказал я. - Ты коснулась опасной темы. Это во многом зависит от
того, сколько народу верит в вымысел.
Она не приняла шутливого тона и продолжала:
- Грустно будет, если мы потом обнаружим, что эту фантазию надо было не
укреплять, а развенчивать. Может, спросить психиатра? Он хоть скажет, нормально
это или нет.
- Я бы не стал раздувать из этого историю, - возразил я. - Лучше оставить все
как есть. Пиф исчез сам по себе, и вреда от него не было.
- Я не хочу посылать Мэтью к доктору. Я думала сама пойти посоветоваться,
нормально это или нет. Мне будет легче, когда я узнаю.
- Если хочешь, я займусь расспросами, - сказал я. - Но, по-моему, это
несерьезно. Вроде книг, понимаешь? Мы читаем книгу, а дети ее выдумывают, живут
ею. Меня другое волнует: возраст у него не тот. Наверное, скоро это кончится. А
не кончится - спросим врача.
Признаюсь, я говорил не слишком искренне. Кое-какие вопросы Мэтью меня здорово
озадачили - они были вроде бы "не его", а главное - теперь, когда мы признали
Чокки, он и не пытался выдать их за свои. Он часто начинал так: "Чокки не
знает...", "Чокки хочет знать...", "Чокки говорит, ей интересно..."
Я отвечал, хотя мне казалось, что Мэтью ведет себя очень уж по-детски. Еще
больше меня беспокоило, что он упорно считает себя посредником, переводчиком.
Во всяком случае, я решил выяснить хотя бы одно.
- Вот что, - сказал я, - не могу понять, какого Чокки пола. "Он" это или "она"?
А то мне очень трудно отвечать тебе.
Мэтью не спорил.
- Да, нелегко, - сказал он. - Я тоже так думал и спросил, но Чокки не знает.
- Вон оно что! - сказал я. - Странно. Обычно это знает всякий.
Мэтью не спорил и тут.
- Понимаешь, Чокки не такой, - серьезно поведал он. - Я объяснил все как есть, а
он не понял. Это очень редко бывает - по-моему, он ведь очень умный. Он сказал,
что у нас все нелепо, и спросил, почему мы так устроились. А я не знаю. И никто
не знает, я спрашивал. И ты не знаешь, папа?
- М-м-м... Как тебе сказать... Не совсем... - признался я. - Так уж оно есть... Природа
такая...
Мэтью кивнул:
- И я то же самое сказал - ну, примерно то же самое. Наверное, я плохо объяснил,
потому что он говорит - если это на самом деле так глупо, все-таки должно быть
какое-то объяснение. - Он помолчал немного, и, когда начал снова, в голосе его
трогательно сочетались обида и сожаление: - У него выходит, что все самое
обыкновенное глупо. Мне даже немножко надоело. Например, он животных ругает. Не
пойму, за что - разве они виноваты, что у них не очень много ума?
Мы поговорили еще. Я не скрывал заинтересованности, но не хотел быть навязчивым.
По истории с Пифом я помнил, что лучше не слишком давить на воображение. То, что
я узнал на этот раз, уменьшило мое расположение к Чокки. Он (или она) не
отличался(лась) покладистостью. Кроме того, очень уж серьезны были эти
разговоры. Вспоминая нашу беседу, я понял: Мэтью даже и не помышлял, что Чокки
менее реален, чем мы, и тоже начал склоняться к тому, что надо побывать у
психиатра...
Одно мы, во всяком случае, выяснили: в каком роде употреблять связанные с Чокки
слова. Мэтью объяснил так:
- Чокки говорит совсем как мальчик, но, понимаешь, не о том, о чем мальчики
разговаривают. А иногда он бывает такой вредный, как старшие сестры... Ты
понимаешь?
Я сказал, что понимаю, и, поговорив еще немного, мы решили, что лучше все-таки
отнести Чокки к мужскому роду.
Когда я рассказывал Мэри об этом разговоре, она задумчиво смотрела на меня.
- Все же как-то яснее, когда это "он", а не "оно", - объяснял я. - Легче его
представить, и общаться легче, чем с каким-то бестелесным, расплывчатым
существом. Мэтью кажется, что Чокки не очень похож на его приятелей...
- Вы решили, что Чокки - "он", потому что так вам легче с ним общаться, -
проговорила Мэри.
- Ну знаешь, такой чепухи... - начал я, но махнул рукой. По ее отсутствующему
взгляду я понял, что зря потрачу время.
Она помолчала, подумала и медленно произнесла:
- Если это у него не пройдет, мы недели через две почувствуем, что и мораль, и
медицина, и общество требуют от нас каких-то действий.
- Я бы держал его подальше от психиатров, - сказал я. - Когда ребенок знает, что
он - "интересный случай", возникает куча новых бед.
Она помолчала - наверное, перебирала в уме знакомых детей. Потом кивнула. И мы
решили посмотреть, что будет дальше.
Однако все вышло не так, как мы думали.
Глава 3
- Тише! - заорал я. - Тише вы, оба!
Мэтью удивленно воззрился на меня, Полли - тоже. Потом и Мэтью, и Полли
повернулись к матери. Мэри изо всех сил сохраняла безучастный вид. Губы ее чутьчуть
поджались, и, не говоря ни слова, она покачала головой. Мэтью молча доел
пудинг, встал и вышел; от обиды он держался очень прямо. Полли прожевала
последний кусок и громко всхлипнула. Я не растрогался.
- Чего ты плачешь? - спросил я. - Сама начала.
- Иди-ка сюда, - сказала Мэри, вынула платок, вытерла ей мокрые щеки и
поцеловала. - Ну вот. Понимаешь, папа не хотел тебя обидеть. Он тысячу раз
говорил, чтобы ты не задирала Мэтью. Особенно за столом. Говорил ведь, а?
Полли засопела. Она смотрела вниз и крутила пуговицу.
- Нет, правда, - сказала Мэри, - не ссорься ты с ним. Он же с тобой не ссорится.
Когда вы ругаетесь, нам очень худо, да и тебе не сладко. Ну, попробуй, всем
лучше будет.
Полли оторвала взгляд от пуговицы.
- Я пробую, мама! - заревела она. - Ничего не выходит.
Мэри дала ей платок.
- А ты еще попробуй, хорошо?
Полли постояла тихо, кинулась к выходу и выбежала, хлопнув дверью.
Я встал и закрыл дверь.
- Мне очень жаль, - сказал я, возвращаясь. - Мне даже стыдно, но сама посуди... За
две недели мы ни разу не пообедали без скандала. И всегда начинает Полли. Она
его мучает и пилит, пока не доведет. Прямо не знаю, что это с ней - они всегда
так ладили...
- Да, ладили, - кивнула Мэри. - До недавних пор.
- Новый этап? - предположил я. - У детей все какие-то этапы. Пока они через это
перевалят, совсем измотаешься. Каждый этап плох на свой лад.
- Может, и так, - задумчиво сказала Мэри. - Только... У детей такого не бывает.
Удивившись ее интонации, я взглянул на нее. Она спросила:
- Разве ты не видишь, что мучает девочку?
Я тупо глядел на нее. Она объяснила:
- Самая обычная ревность. Хотя... для того, кто ревнует, ревность всегда необычна.
- Ревнует? - переспросил я.
- Да, ревнует.
- К кому же? К чему? Не понимаю!
- Чего ж тут не понять? К Чокки, ясное дело.
Я воззрился на нее:
- Какой бред! Чокки просто... ну, не знаю, кто он такой... то есть - она... оно... Его
нет, просто нету.
- Что с того? Для Мэтью он есть - значит, есть и для Полли. Ты сам сказал, они
всегда ладили. Полли восхищается Мэтью. Он все ей говорил, она ему помогала и
очень этим гордилась. А теперь у него новый друг. Она не нужна. Как тут не
взревнуешь?
Я растерялся.
- Вот теперь ты говоришь так, словно Чокки на самом деле есть.
Мэри взяла сигарету.
- Что значит - "есть"? Бесы и ведьмы есть для тех, кто в них верит. И Бог тоже.
Для тех, кто живет верой, неважно, что есть, чего нет. Вот я и думаю - правы ли
мы? Мы ему подыгрываем, он все больше верит, Чокки все больше есть... Теперь и для
Полли он есть - она ведь к нему ревнует. Это уже не игра... Знаешь, мне это не
нравится. Надо бы посоветоваться...
Я понял, что на сей раз она говорит серьезно.
- Ладно, - сказал я, - может быть... - Но тут раздался звонок.
Я открыл дверь и увидел человека, которого несомненно знал, но никак не мог
припомнить. Я уж было подумал, что он связан с родительским комитетом, как тот
представился сам.
- Здравствуйте, мистер Гор. Вы, наверное, меня не помните. Моя фамилия Тримбл, я
преподаю математику вашему Мэтью.
Когда мы вошли в гостиную, Мэри его узнала.
- Здравствуйте, мистер Тримбл. Мэтью наверху, готовит уроки. Позвать его?
- Нет, миссис Гор. Я хотел видеть именно вас. Конечно, из-за него.
Я предложил гостю сесть и вынул бутылку виски. Он не возражал.
- Вы чем-то недовольны, да? - спросил я.
- Что вы, что вы! - поспешил заверить мистер Тримбл. - Совсем нет. Надеюсь,
ничего, что я зашел? Я не по делу, скорей из любопытства. - Он снова помолчал,
глядя то на меня, то на Мэри. - Это вы математик, да? - спросил он меня.
Я покачал головой:
- Не пошел дальше арифметики.
- Значит, вы, миссис Гор?
Теперь головой покачала она:
- Что вы, мистер Тримбл! Я и арифметики-то не знаю.
Тримбл удивился, даже как будто огорчился.
- Странно, - сказал он, - а я думал... Может, у вас есть такой родственник или
друг?...
Головой покачали мы оба. Мистер Тримбл удивился еще больше.
- Странно... - повторил он. - Кто-нибудь ему да помогал... верней, подавал мысли...
как бы тут выразиться... - он заторопился. - Я всей душой за новые мысли! Но,
понимаете, две системы сразу - это скорей собьет ребенка, запутает... Скажу
откровенно, ваш Мэтью не из вундеркиндов. До недавних пор он учился как все -
ну, чуть лучше. А теперь... Как будто его кто подталкивает, дает материал, но
слишком сложный... - Он снова помолчал и прибавил смущенно: - Для математического
гения это бы ничего... он бы даже удовольствие получал... а для вашего Мэтью
трудновато. Он сбивается, отстает.
- Я тоже буду с вами откровенным, - отвечал я. - Ничего не понимаю. Он что,
рвется вперед, перепрыгивает через ступеньки?
- Нет, нет! Тут просто столкнулись разные системы. Ну, словно думаешь на двух
языках сразу. Сперва я не понимал, в чем дело, а потом нашел обрывки черновика.
Вот, взгляните.
Он склонился над бумагой и писал не меньше получаса. Мы явно разочаровали его,
но кое-что я понял и перестал удивляться путанице в голове у Мэтью.
Тримбл касался недоступных мне областей математики, и я простился с ним не без
облегчения. Однако нас тронуло, что он ради Мэтью тратит собственное время, и мы
обещали разобраться в этой истории.
- Прямо не пойму, кто бы это мог быть, - сказала Мэри, когда мы вернулись в
гостиную. - Вроде бы он мало кого видит...
- Наверное, у них в школе есть вундеркинд, - предположил я. - Заинтересовал его
вещами, которые ему еще не осилить. Правда, я никого такого не припомню. Ну да
ладно - попробую допекаться, в чем тут дело.
Я отложил это до субботы. Когда Мэри убрала со стола и увела Полли, мы с Мэтью
вышли на веранду. Я вынул карандаш и нацарапал на полях газеты:
ДНДДННДД
- Что это? - спросил я.
- Сто семьдесят девять, - сказал Мэтью.
- А почему бы просто не написать 179?
Мэтью объяснил мне двоичную систему - примерно как Тримбл.
- Что же это, легче, по-твоему? - спросил я.
- Не всегда, - сказал Мэтью, - делить трудно.
- Зачем же идти кружным путем? Разве по-обычному не проще?
- Понимаешь, так ведет счет Чокки. Он не умеет по-нашему. Он говорит, очень
глупо возиться с десятью дурацкими цифрами потому, что у нас десять пальцев на
руке. Тут и двух пальцев хватит.
Я смотрел на бумажку и думал, как быть. Значит, Чокки... Мог бы и сам догадаться.
- Что ж, когда Чокки считает, он так и говорит Д и Н?
- Ну, вроде того... Не совсем... Это я их зову Д и Н - вместо "да" и "нет", чтоб
легче было.
Я раздумывал, как справиться с новым вторжением Чокки; надо полагать, вид у меня
был растерянный - и Мэтью снова стал терпеливо объяснять.
- Понимаешь, папа, сто - это ДДННДНН. Начинай справа. 1 - нет, 2 - нет, 4 - да,
8 - нет, 16 - нет, 32 - да, 64 - да. Сложи все Д, получишь сотню. Так все числа
можно написать.
Я кивнул:
- Ясно, Мэтью. А теперь вот что скажи - как ты это узнал?
- Я же говорил, папа! Так Чокки считает.
Мне снова захотелось усомниться в существовании Чокки, но я рассудительно
сказал:
- Ну а он откуда взял? Вычитал где-нибудь?
- Не знаю, папа. Кто-нибудь его научил, - неуверенно отвечал Мэтью.
Я вспомнил кое-какие математические загадки, которые задал мне Тримбл, выложил
Мэтью и не удивился, что для Чокки и это - дело привычное.
Вдруг Мэтью как-то встряхнулся и пристально взглянул на меня.
- Папа, ты ведь не думаешь, что я сумасшедший?
Я смутился; мне казалось, что я сумел это скрыть.
- Ну что ты! Кто тебе это сказал?
- Колин.
- Ты не говорил ему про Чокки?
- Нет! Я никому не говорил, только тебе и маме... И Полли, - печально прибавил он.
- Молодец, - похвалил я его. - Я бы тоже никому не сказал. А что же Колин?
- Я его спросил, может, он слышал - есть люди, у которых внутри кто-то
разговаривает? - серьезно объяснил Мэтью. - А он говорит, не слышал, и вообще
это первый признак у сумасшедших. Этих, которые слушают голоса, сажают в
сумасшедший дом или жгут, как Жанну д'Арк. Ну, я и хотел узнать...
- А, вон оно что! - сказал я уверенным тоном, который не соответствовал моим
чувствам. - Это совсем другое дело. - Я лихорадочно и тщетно искал мало-мальски
убедительную разницу. - Он имел в виду голоса, которые пророчат или, скажем,
подбивают людей на всякие глупости. Те голоса ни о чем не спрашивают и не учат
бинарной системе. Наверное, он читал про такие голоса, а тебя не совсем понял.
Ты не беспокойся, не стоит.
Кажется, я говорил убедительней, чем думал. Мэтью радостно кивнул.
- Я бы очень не хотел сойти с ума, - сказал он. - Понимаешь, я совсем не
сумасшедший.
Мэри я рассказал только о первой части нашей беседы - я чувствовал, что вторая
ничего не даст, а ее растревожит.
- Все сложней и сложней, - говорил я. - Считается, что дети часто делают
открытия, но они им рады, они гордятся собой. Что-то тут не то... Зачем
приписывать другому свои успехи? В этом есть что-то ненормальное. А все-таки его
интересы стали шире. Он теперь больше замечает. И потом, у него появилась какаято
ответственность. Тут вот что важно: может ли повредить такой кружной подход?
Этот твой Тримбл вроде бы не очень доволен?
- Ах да! - перебила меня Мэри. - Я получила записку от мисс Тоуч, их
географички. Я не все поняла, но в общем кажется, она благодарит нас за то, что
мы поощряем интерес к ее предмету, и тактично намекает, что слишком подталкивать
его не надо.
- Опять Чокки? - спросил я.
- Не знаю. Боюсь, Мэтью задавал ей такие же странные вопросы, как мне, - где
Земля и все в этом роде.
Я подумал.
- Может, изменим тактику? Перейдем в наступление?
- Нет, - сказала Мэри. - Чокки спрячется. То есть Мэтью перестанет нам доверять
и замолчит, будет хуже.
Я потер лоб.
- Трудно это все... И поощрять глупо, и мешать... что же нам делать?
Во вторник мы все еще думали и гадали, как нам быть.
В тот день по пути домой я забрал новую машину - автомобиль с прицепом, о
котором давно мечтал. Прицеп был большой, просторный, и багажник немалый. Мы все
уселись в машину и проехались немножко для пробы. Машина меня хорошо слушалась,
и я понял, что привяжусь к ней. Мои были просто в восторге и, подъезжая к дому,
решили держать теперь голову выше. Потом я оставил машину у гаража (мы
собирались с Мэри в гости) и прошел к себе, с тем чтобы написать до ужина
письмо.
Примерно через четверть часа я услышал громкий голос Мэтью. Слов я не разобрал,
но понял, что он с кем-то сердито спорит. Выглянув в окно, и увидел, что
прохожие останавливаются и не без удовольствия смотрят через забор. Я пошел
разобраться, что к чему. Мэтью, весь красный, стоял неподалеку от машины и чтото
кричал. Я направился туда.
- Что случилось, Мэтью? - спросил я.
Он обернулся. Сердитые детские слезы текли по его красным щекам. Пытаясь что-то
выговорить, он схватил мою руку обеими руками. Я посмотрел на машину,
подозревая, что все дело в ней. Она была вроде бы в порядке. Тогда я увел Мэтью
подальше от зрителей, сел в кресло на веранде и посадил мальчика к себе на
колени. Еще никогда в жизни я не видел его в таком состоянии. Он трясся от
гнева, задыхался, плакал. Я обнял его.
- Ну, ну, старина! Успокойся! - говорил я.
Мало- помалу он затих и стал дышать чуть ровнее. Наконец он глубоко вздохнул. Я
дал ему платок.
- Прости меня, папа, - сказал он сквозь платок, громко сопя.
- Да ладно. Не торопись.
Мэтью опустил платок и сжал его в кулаке; дышал он еще тяжело. Потом поплакал
снова, но уже иначе. Снова утерся, снова вздохнул и стал приходить в себя.
- Прости меня, папа, - повторил он. - Кажется, прошло.
- Молодец, - отвечал я, - кто же тебя обидел?
Он ответил не сразу.
- Машина...
Я удивился:
- Машина? Господи помилуй! Она как будто в порядке. Что она тебе сделала?
- Ну, не сама машина, - пояснил Мэтью. - Она очень хорошая, я думал - она прямо
люкс, и Чокки понравится. Я ее показал и стал объяснять, как и что.
- А ему не понравилась? - догадался я.
Что- то екнуло у Мэтью в горле, но он взял себя в руки и твердо продолжал:
- Он сказал, она дурацкая... и страшная... и нелепая. Он... над ней смеялся!
Воспоминание об этой чудовищной несправедливости снова вывело его из себя, но он
победил свой гнев. Я всерьез обеспокоился. Мне совсем не понравилось, что мнимое
существо вызвало такую истерику. Я пожалел, что мало знаю о симптомах
шизофрении. Ясно было одно: развенчивать Чокки - не время, а сказать что-то
надо.
- Что ж в ней смешного? - спросил я.
Мэтью засопел, помолчал и снова засопел.
- Да все! - мрачно заявил он. - Мотор дурацкий, и устарел, и неэкономно... и
вообще глупо. Что за машина, если ей нужны тормоза! Должна сама останавливаться.
И почему нужны рессоры - потому что едешь по земле на колесах, а на них еще
какие-то сосиски? Я говорю, машины все такие, а наша - новая и очень хорошая. А
он говорит, чепуха, наша машина дурацкая, и опасная, и только дурак может
выдумать такую громыхалку, и дурак на ней поедет. А потом я не все помню, я
очень рассердился. И плевать мне на этого Чокки! Наша машина - первый класс.
Тяжелый случай... Сердился он искренне; было ясно, что мальчик перенес настоящую
яростную схватку. Я больше не сомневался, что надо посоветоваться с психиатром,
а то сделаешь неверный шаг. Однако я не сдался.
- Какой же должна быть машина, по его мнению? - спросил я.
- Вот и я так спросил! - сказал Мэтью. - А он говорит - там, у них, машины без
колес. Они едут немножко над землей и совсем бесшумно. Он сказал, для наших
машин нужны дороги, и скоро все они друг друга передавят. А хорошие машины
просто не могут врезаться друг в друга.
- Да, это было бы неплохо, если удастся сделать, - согласился я. - Только где -
"у них"?
Мэтью нахмурился:
- Мы никак не разберемся. Понимаешь, когда неизвестно, где все остальное, не
поймешь, где ты сам.
- Ты хочешь сказать, у вас нет точки отсчета? - предположил я.
- Да, наверное, так, - неуверенно отвечал Мэтью. - Я думаю, он живет очень
далеко. Там все другое.
Я хмыкнул и пошел другим путем.
- А сколько ему лет?
- Да хватает, - сказал Мэтью. - У них там другое время. Мы подсчитали, что понашему
ему лет двадцать. Только он говорит, что проживет века два, так что
двадцать - это еще немного. Он считает, что очень глупо жить лет до семидесяти.
- Он многое считает глупым, - заметил я.
Мэтью пылко закивал.
- Ой, много! - согласился он. - Чуть не все.
- Прискорбно... - сказал я.
- Иногда надоедает, - признал он.
Тут Мэри позвала нас ужинать.
Я совершенно не знал, что делать. По-видимому, у Мэтью хватило осторожности, и
он не рассказал приятелям про Чокки. Наверное, он решил поделиться с Полли новым
другом - и зря. Но говорить ему с кем-то надо, а после истории с машиной надо
было и выплакаться, для чего я очень подходил.
Когда я рассказал Мэри про машину, она предложила спросить нашего домашнего
врача, к кому же лучше обратиться. Я был против. Эйкот - приличный лекарь, но
мне казалось, что для этого дела у него кишка тонка. И потом, Мэтью его не любил
и ему бы не доверился. Скорей он обиделся бы, что мы его выдали, и замкнулся бы
в себе.
Мэри подумала и согласилась со мной.
- А все-таки, -сказала она, - дело зашло так далеко, что пускать на самотек уже
нельзя. Надо что-то делать. К случайному психиатру не будешь обращаться. Нужен
хороший, подходящий, чтоб кто-нибудь его знал...
- Кажется, есть, - сказал я. - Алан недавно вспоминал одного нашего парня из
Кембриджа, некоего Лендиса. Рой Лендис. Алан с ним дружил, и сейчас они видятся.
Этот Лендис как раз занялся психиатрией. Он бы нам подсказал, с кем
посоветоваться. А может, это по его специальности. Попробуем, а?
- Хорошо, - согласилась Мэри. - Замани его сюда. Все лучше, чем сидеть сложа
руки.
Время и профессиональный навык творят чудеса. В элегантном человеке с бородкой,
который пришел в клуб, чтобы с нами пообедать, я с трудом узнал неряху-студента
и подумал, что его внешний вид внушает доверие и немножко пугает. Мне стало
чуть-чуть не по себе.
Тем не менее я прыгнул в воду. Я подчеркнул, что нам срочно нужен совет, и
рассказал про Мэтью. Слушая меня, Лендис становился все проще и внимательней.
История с машиной очень заинтересовала его. Он задал несколько вопросов; я
ответил, как мог, и во мне родилась надежда. Потом он согласился приехать к нам
через неделю и объяснил, как подготовить почву. И я со спокойной совестью
доложил Мэри, что дело наконец сдвинулось с места.
Назавтра я сказал Мэтью:
- Знаешь, вчера я обедал с моим старым другом. Наверное, он тебе понравится.
- У-гу, - промычал Мэтью, не слишком интересовавшийся моими старыми друзьями.
- Мы говорили о машинах, - продолжал я, - и он думает примерно как твой Чокки.
Он говорит, что теперешние машины - очень топорные.
- Угу! - повторил Мэтью и прямо взглянул на меня. - А ты ему сказал?
- Ну кое-что. Понимаешь, не мог же я соврать, что это твои мысли. Он и не
удивился - не то что я. Вероятно, он такое слышал.
Мэтью чуть-чуть оживился, но был еще настороже.
- С ним тоже говорят? - спросил он.
- Нет, - ответил я, - не с ним. Наверное, с его знакомым. В общем он не очень
удивился. Боюсь, мы не слишком глубоко обсудили вопрос, но я думал, тебе будет
интересно.
Начало вышло хорошее. Мэтью возвращался к этой теме раза два. Ему понравилось,
что кто-то не удивился его Чокки.
В субботу мы на новой машине отправились к морю. Выкупались, поели, а потом
взрослые легли позагорать, а дети гуляли.
В половине шестого мы собрались домой. Полли быстро нашли и оторвали от новых
подружек, а Мэтью нигде не было. Не было его и в шесть. Я решил проехать по
берегу, а женщины остались на случай, если он вернется.
Нашел я его в порту, где он вел серьезную беседу с полисменом. Я подъехал ближе,
и он увидел меня.
- Ой, папа! - крикнул Мэтью, поднял глаза на собеседника и пошел ко мне.
Полисмен последовал за ним и поднес руку к шлему.
- Добрый день, сэр, - сказал он. - Я тут толкую вашему пареньку, что это не
дело. - Он покачал головой. - Разве можно в лодки лазать? Все равно что в чужой
дом.
- Конечно, нельзя, констебль, - согласился я. - Ты лазал в лодки, Мэтью?
- Я просто смотрел. Я думал, можно. Я ничего не делал.
- Но в лодку ты лез?
- Да, папа.
Тут я покачал головой:
- Нехорошо! Констебль совершенно прав. Ты попросил прощения? - Я взглянул на
полисмена и увидел, что тот чуть заметно подмигнул мне. Мэтью тоже взглянул на
него снизу вверх.
- Простите, сэр, - сказал он. - Я не думал, что лодка - как дом. Теперь буду
знать, - и протянул руку.
Полисмен серьезно пожал ее.
- Ну, поехали, и так опаздываем, - сказал я. - Спасибо, констебль.
Полисмен улыбнулся и снова козырнул мне.
- Что ты такое натворил? - спросил я.
- Я же сказал! Смотрел и все.
- Ну, тебе повезло. Хороший полисмен попался.
- Да, - сказал Мэтью.
Мы помолчали.
- Папа, - начал он снова, - прости, что я опоздал. Понимаешь, Чокки никогда не
видел лодки, то есть вблизи не видел. Я ему показывал. А там один заметил,
рассердился и потащил меня к полисмену.
- Ясно. Значит, Чокки виноват?
- Не совсем, - признался честный Мэтью, - я думал, ему понравится.
- Гм, - усмехнулся я, - по-моему, это вполне в его духе: заявить, что лодки -
дурацкие.
- Он так и сказал. Он говорит, надо очень много сил, чтоб разрезать всю эту
воду. Разве не умней скользить над водой и разрезать воздух?
- Ну, здесь он опоздал. Передай, что это у нас есть, - отвечал я, и тут мы
подъехали к тому месту, где нас ждали женщины.
Неделя шла к концу, и я все больше радовался, что скоро приедет Лендис. Начнем с
того, что Мэтью принес дневник, и, хотя все, казалось, было в порядке, кое-что
поставило меня в тупик.
Мистер Тримбл, признавая успехи Мэтью, считал, что они возросли бы, если бы он
ограничился традиционной школьной программой.
Мисс Тоуч с удовольствием отмечала внезапный интерес к ее предмету, но
советовала отложить астрономию и ограничиться пока географией.
Мистер Кефер, учитель физики, был не совсем доволен. "Рекомендую, - писал он, -
задавать меньше вопросов и прочнее усваивать материал".
- Что у тебя там с мистером Кефером? - спросил я.
- Он сердится, - ответил Мэтью. - Как-то я спросил про световое давление, в
другой раз я сказал, что понимаю, что такое тяготение, только не понимаю, почему
оно такое. Кажется, он и сам не знает, да и про многое другое тоже. Он хотел
узнать, кто меня научил так спрашивать. Не могу ж я ему сказать про Чокки! А он
сердится. Но сейчас все в порядке. Я вижу, что спрашивать не стоит, и сижу тихо,
- Мисс Блейд тоже как будто недовольна.
- А это я спросил, как размножаться, если у тебя один пол Она говорит -
"конечно, у каждого один пол", а я говорю - "нет, если у всех один пол, все
одинаковые" Она стала объяснять, что так бывает у растений, а я сказал - "нет,
не только у них", а она сказала - "чепуха!" Ну, я и ответил, что это не чепуха,
потому что я сам такого знаю. А она спросила особенным голосом, что я имею в
виду. Тут я увидел, что не надо было лезть - не говорить же ей про Чокки! Я и
заткнулся, а она не отстает. Тепер
...Закладка в соц.сетях
